Глава 57. Сцена изъ классической трагедіи

После минутного молчания, в продолжение которого милэди пристально вглядывалась в молодого человека, внимательно ее слушавшого, милэди продолжала свой разсказ:

— Почти три дня я ничего не ела и не пила и испытывала страшные мучения: по временам у меня точно сдавливало лоб и темнело в глазах, начинался бред.

«Наступил вечер; я была так слаба, что каждую минуту падала в обморок и каждый раз, как это со мной случалось, я благодарила Бога, думая, что я умираю.

«В один из этих обмороков я услышала, что отворилась дверь; от ужаса я пришла в себя.

«Он вошел ко мне в сопровождении человека в маске — сам он тоже был замаскирован, но, несмотря на это, я узнала его шаги, его голос; я узнала этот повелительный, властный вид, данный ему адом к несчастью человечества.

« — Итак, спросил он меня: — согласны ли вы дать мне клятву, которую я от вас требовал?

« — Вы сами сказали, что пуритане не изменяют раз данному слову: вы слышали, что я обещала преследовать вас на земле, предав вас на суд людей, и на том свете — на суд Божий!

« — Итак, вы продолжаете упорствовать?

« — Клянусь в этом перед Богом, Который меня слышит: я буду призывать весь свет в свидетели вашего преступленья, и это до тех пор, пока не най,иу мстителя.

« — Вы — погибшая женщина, сказал он громовым голосом, и вы подвергнетесь наказанию, которого заслуживают подобные женщины! Заклейменная в глазах света, к которому вы взываете, постарайтесь доказать этому свету, что вы не преступница и не сумасшедшая.

«Затем он обратился к человеку, который пришел вместе с ним:

« — Палач, исполняй свою обязанность! — приказал он…»

— О! его имя! его имя! вскричал Фельтон, — скажите скорее его имя!

«… Тогда, несмотря на все мои крики, на все мое сопротивление, так как я начала понимать, что мне угрожает нечто худшее смерти, палач схватил меня, повалил на пол, сдавил меня в своих руках. Я, задыхаясь от рыданий, почти без чувств, призывая на помощь Бога, Который не внял мне, испустила вдруг страшный крик от боли и стыда: горячее, раскаленное железо палача положило клеймо на мое плечо…»

Фельтон испустил дикий крик.

— Видите, сказала тогда милэди, вставая с величественным видом королевы. — видите, Фельтон, какое новое мучение выдумали для молодой, невинной девушки, сделавшейся жертвою насилия злодея. Научитесь познавать сердце человеческое и вперед будьте осторожнее и не делайтесь так легкомысленно орудием их несправедливой мести.

Милэди быстрым движением распахнула платье, разорвала батист, прикрывавший её грудь, и, краснея от притворного гнева и стыда, показала молодому человеку неизгладимую печать, безчестившую это чудное плечо.

— Но, вскричал Фельтон, — я вижу тут лилию!

— В этом-то вся подлость! Если бы это было английское клеймо, тогда надо бы было еще доказать, какой суд приговорил меня к этому наказанию, и я могла бы подать жалобы во все публичные суды государства, но французское клеймо… О! им я была действительно заклеймена.

Это было слишком для Фельтона.

Бледный, неподвижный, подавленный этим страшным признанием, ослепленный сверхъестественной красотой этой женщины, открывшей ему свою наготу с безстыдством, которое он счел за необыкновенное, величие души, он кончил тем, что упал перед ней на колени, как это делали первые христиане перед чистыми, святыми мучениками, которых вследствие гонения императоров предавали в цирках на растерзание зверям для удовлетворения развратного народа, требовавшого кровавых зрелищ.

— Простите, простите! вскричал Фельтон, — о, простите!

Милэди прочитала в его глазах: любовь, любовь.

— Простить вам — что? спросила она.

— Простите меня за то, что я стал на сторону ваших преследователей.

Милэди протянула ему руку.

— Такая прекрасная, такая молодая! вскричал Фельтон, покрывая её руки поцелуями.

Милэди бросила на него один из тех взглядов, которые из раба делают повелителем. Фельтон был пуританин; он оставил руку и начал целовать её ноги.

Он уже не только любил, но обожал ее.

Когда эта минута экстаза прошла, когда милэди, казалось, пришла в себя, хотя она ни на одну минуту и не теряла своего хладнокровия, когда Фельтон увидел, что завеса стыдливости скрыла прелести, которые закрыли от него только для того, чтобы еще более воспламенить его, он сказал:

— Ах! теперь я желаю знать только одно: имя вашего палача, потому что во всем виноват только он один, и никто больше.

— Как, мой брат! вскричала милэди: — тебе нужно еще, чтобы я его назвала, а ты сам не догадываешься?!

— Как! спросил Фельтон, — это он, опять он, все он же! Как! неужели настоящий виновник…

— Настоящий виновник, отвечала милэди, — опустошитель Англии, гонитель истинных христиан, низкий похититель чести стольких женщин, тот, который для одной прихоти своего развращенного сердца готовится пролить столько крови англичан, тот, который сегодня покровительствует протестантам, а завтра предаст их…

— Букингам! так это Букингам! вскричал Фельтон.

Милэди закрыла лицо руками, как будто не могла перенести стыда, который напоминало ей это имя.

— Букингам — палач этого ангельского созданья! повторял Фельтон. — И гром не поразил его, мой Бог! и он остался попрежнему окруженный почестями, могущественный, на погибель всех нас!

— Господь забывает тех, кто забывает Его, сказала милэди.

— Но он хочет навлечь на свою голову наказание, постигающее проклятых! продолжал Фельтон с возрастающею восторженностью. — Да, он хочет, чтобы человеческое мщение предупредило небесное!

— Люди боятся и щадят его.

— О! я, сказал Фельтон, — я не боюсь не пощажу его.

Милэди почувствовала адскую радость.

— Но как случилось, что лорд Винтер, мой покровитель, мой отец, спросил Фельтон, — замешан во всем этом?

— Слушайте, Фельтон, это оттого, что на ряду с людьми низкими, презренными есть натуры благородные и великия, объяснила милэди. — У меня был жених, человек, которого я любила и который любил меня; у него было такое же сердце, как ваше, Фельтон. Я явилась к нему и все разсказала; он знал меня и ни на минуту не усомнился во мне. Это был важный вельможа, человек во всем равный Букингаму. Он ничего не сказал, подпоясал свою шпагу и отправился во дворец Букингама.

— Да, да, сказал Фельтон, — я понимаю, хотя для подобных людей нужна не шпага, а кинжал.

— Букингам накануне уехал в Испанию в качестве посланника, чтобы просить руки инфанты для короля Иакова I, который тогда был еще принцем Уэльским. Мой жених вернулся ни с чем.

« — Послушайте, сказалъон, — этот человек уехал на время, следовательно, он ускользнул от моего мщения, а пока, в ожидании его, обвенчаемся, как мы и хотели, а затем доверьтесь лорду Винтеру, который сумеет поддержать свою честь и честь своей жены».

— Лорду Винтеру? спросил Фельтон.

— Да, отвечала милэди, — лорд Винтер, и теперь вам должно быть все понятно, не так ли? Букингам был в отсутствии более года. За восемь дней до его возвращения лорд Винтер внезапно умер, оставив меня своей единственной наследницей. Отчего он умер, это известно только одному Богу, который, без сомнения, ведает все, но я никого не обвиняю.

— О! какая бездна, какая бездна! прошептал Фельтон.

— Лорд Винтер умер, ничего не сказав своему брату. Страшная тайна должна была остаться скрытою от всех до тех пор, пока она не поразить виновного, как громом. Ваш покровитель с неудовольствием посмотрел на брак своего старшого брата с молодой девушкой без состояния. Я понимала, что не могла ожидать поддержки со стороны человека, обманутого в своих надеждах на получение наследства. Я уехала во Францию, решившись провести там остаток моей жизни, но все мое состояние в Англии; война прекратила все сообщения, и я стала во всем нуждаться: поневоле я принуждена была вернуться сюда снова, и шесть дней тому назад я пристала в Портсмуте.

— А дальше? спросил Фельтон.

— Дальше?! Букингам, без сомнения, узнав о моем возвращении, переговорил обо мне с лордом Винтером, и без того уже предубежденным против меня, и сказал ему, что его невестка — погибшая, заклейменная женщина. Благородный, правдивый голос моего мужа отсутствовал и не раздался в мою защиту. Лорд Винтер поверил всему, что ему сказали, тем охотнее, что это ему было выгодно. Он велел меня арестовать, привезти сюда и отдал под вашу охрану. Остальное вам известно: послезавтра он посылает меня в изгнание, отправляет в ссылку, послезавтра он удаляет меня для водворения между преступниками. О! заговор искусно составлен, будьте уверены! План приведен в исполнение ловко, и моя честь погибнет. Вы сами видите, Фельтон, что я должна умереть! Фельтон, дайте мне нож.

И с этими словами, как будто силы её окончательно истощились, милэди в изнеможении упала в объятия молодого офицера, увлеченного любовью, гневом и неизвестным ему наслаждением; он обнял ее с восторгом, прижал к своему сердцу, с наслаждением впивая её дыхание и дрожа от прикосновения её волнующейся груди.

— Нет, нет, сказал о н, — нет, ты будешь жить чистою и уважаемою; ты будешь жить для того, чтобы восторжествовать над врагами.

Милэди медленным движением оттолкнула его рукой, привлекая вместе с тем взглядом; но Фельтон с своей стороны снова овладел ею, взывая к ней, как к божеству.

— О! смерть! смерть! сказала она томным голосом, закрывая глаза: — о! скорее смерть, чем позор! Фельтон, мой друг, мой брат, я тебя заклинаю…

— Нет, вскричал Фельтон, — нет, ты будешь жить и будешь жить отомщенною.

— Фельтон, я приношу несчастие всем, кто меня окружает. Фельтон, оставь меня! Фельтон, позволь мне умереть!

— Если так, то мы умрем вместе! вскричал он, страстно целуя ее.

Несколько ударов в дверь раздались в эту минуту; на этот раз милэди оттолкнула его настоящим образом.

— Слушай, сказала она: — нас у слышали, сюда идут… Кончено! мы погибли!

— Нет, сказал Фельтон, — это часовой, который только предупреждает меня, что идет патруль.

— В таком случае, бегите к двери и отворите ее сами.

Фельтон повиновался: эта женщина овладела уже всеми его мыслями, всей его душой.

Отворнн дверь, он очутился лицом к лицу с сержантом, командовавшим патрулем.

— Что случилось? спросил молодой лейтенант.

— Вы приказали мне отворить дверь, если я услышу крик, сказал солдат, — но вы забыли оставить мне ключ; я вас услышал, но не понял, что вы говорите, хотел открыть дверь, она оказалась запертой изнутри, тогда я и позвал сержанта.

— Вот я и явился, отозвался сержант.

Фельтон, растерявшись, как полоумный, стоял, не говоря ни слова.

Милэди поняла, что надо вывернуться из затруднительного положения; она подбежала к столу и схватила нож, который принес Фельтон.

— По какому праву вы хотите помешать мне умереть? спросила она.

— Боже великий! вскричал Фельтон, увидев блеснувший нож в её руке.

В эту минуту насмешливый смех раздался в коридоре. Барон, привлеченный шумом, в халате, со шпагою в руке, показался на пороге двери.

— А! а! сказал он, — вот мы и на последнем действии трагедии… Вы видите, Фельтон, что драма последовательно прошла все фазисы, как я вам предсказывал, но будьте спокойны — кровь не будет пролита.

Милэди поняла, что она погибла, если не представит Фельтону немедленного доказательства своего мужества.

— Вы ошибаетесь, милорд, кровь будет пролита, и пусть она падет на тех, кто заставил ее пролить.

Фельтон вскрикнул и бросился к ней; но было уже поздно: милэди нанесла себе удар.

К счастью, или мы были бы более правдивы, сказавши, благодаря ловкости, нож ударился в стальную планшетку корсета, которые в ту эпоху, точно кирасы, защищали грудь женщины; он скользнул, разорвав платье, и прошелся наискось между ребрами.

Тем не менее, платье милэди тотчас же обагрилось кровью.

Милэди упала навзничь и, казалось, лишилась чувств. Фельтон вырвал у неё нож.

— Видите, милорд, произнес он мрачным тоном, — вот женщина, которая была поручена моей охране и которая убила себя.

— Будьте спокойны, Фельтон, заметил лорд Винтер: — она не умерла: демоны так легко не умирают; будьте спокойны, ступайте ко мне и ждите.

— Но, милорд…

— Ступайте, я вам это приказываю.

Фельтон на этот раз повиновался приказанию своего начальника, но, выходя из комнаты, он спрятал нож у себя на груди.

Что касается до лорда Винтера, то он позвал только женщину, служившую милэди, и когда она явилась, он поручил её заботам пленницу, все еще не пришедшую в себя, и оставил ее с ней одну.

Между тем, раз дело дошло до этого, то разсчитывая, несмотря на все свои подозрения в притворстве, что рана могла оказаться серьезной, он тотчас же послал верхового за доктором.