Глава 56. Пятый день плѣна

Между тем милэди наполовину уже торжествовала победу, и успех удвоил её силы.

Не трудно было одерживать победы, которые удавались ей до сих пор над людьми, легко поддающимися обольщению и которых изящное придворное воспитание легко увлекало в её сети; милэди была настолько красива, что никогда не встречала препятствия для удовлетворения своих прихотей, и настолько хитра и ловка, что преодолевала всякого рода препятствия.

Но на этот раз пришлось вступить в борьбу с натурой дикой, сдержанной, вследствие суровых предписаний религиозной секты, доводивших почти до полного отвержение чувственности и налагавших на её последователей обет покаяния, сделавших Фельтона человеком, недоступным обычным обольщениям. В этой восторженной голове вертелись такие обширные планы, такие мятежные проекты, что в ней не оставалось места ни для какой любви из каприза или чувственности, зарождающейся главным образом от праздности и усиливающейся от разврата. Милэди, следовательно, своей притворной добродетелью пробила брешь и поколебала мнение о себе человека, страшно предубежденного против неё, а своей красотой покорила сердце и чувства человека целомудренного и чистого душой. Наконец-то она узнала силу своего очарования, до сих пор ей самой неизвестную, из опыта над человеком с упорным характером и с твердыми убеждениями. Но тем не менее много раз в продолжение вечера она отчаивалась за свою судьбу и за себя лично; она не призывала Бога, это правда, но верила в помощь своего злого гения, эту могущественную силу, управляющую всеми случайностями человеческой жизни, которой, как повествует одна арабская сказка, достаточно иногда одного гранатного семечка, чтобы возвратить к жизни целый погибший мир.

Милэди, приготовляясь принять Фельтона, должна была обдумать свой образ действий и на следующий день. Она знала, что ей оставалось всего два дня и что на к только приказ будет подписан Букингамом (а Букингам не замедлит подписать его еще и потому, что в этом приказе было поставлено вымышленное имя, следовательно он не мог знать, о какой женщине идет речь), — барон отправит ее немедленно; ей было тоже не безызвестно, что женщины, осужденные на ссылку, обладают гораздо меньшими средствами к обольщению, чем мнимые добродетели, красота которых возвышается блеском большого света, увеличивается всеми атрибутами и требованиями моды и прелести которых получают новую силу вследствие падающого на них луча их аристократического происхождения. Приговор к позорному, постыдному наказанию не лишает женщины красоты, но он является препятствием когда-либо достигнуть могущества. Как все люди, несомненно одаренные от природы, милэди отлично понимала, какая среда подходила ей больше всего по её характеру и средствам. Бедность всегда представлялась для неё чем-то отталкивающим, и унижение отнимало у неё две трети её красоты. Милэди была королевой, оставаясь только между королевами; для её владычества нужна была удовлетворенная гордость. Властвовать над низшими существами было для неё скорее унижением, чем удовольствием. Разумеется, она вернулась бы из своей ссылки, в этом она не сомневалась ни одной минуты, но сколько времени могло продолжиться это изгнание? Для такого деятельного и честолюбивого характера, каким обладала милэди, дни, проведенные бездеятельно, не подвигаясь к цели, казались потерянными; какое же поэтому слово нужно было подыскать, чтобы назвать дни, когда теряешь уже приобретенное! Потерять год, два, три года — да это целая вечность; вернуться, когда д’Артаньян, торжествующий и счастливый, получить уже вместе со своими друзьями награду от королевы, вполне ими заслуженную за оказанные ей услуги; все это были такия угнетающие мысли, которых никак не могла перенести женщина, подобная милэди. Впрочем буря, бушевавшая в ней, удваивала её силы, и она была бы в состоянии проломить стены своей темницы, если бы хотя только на одну минуту физическия её силы равнялись умственным.

Ее еще более мучила среди всего этого мысль о кардинале. Что должен был думать, чем мог себе объяснить её молчание недоверчивый, безпокойный, подозрительный кардинал, кардинал, который был для неё не только единственной опорой, поддержкой её и единственным покровителем в настоящем, но еще и единственным орудием её счастия и мщения в будущем? Она его знала; она тоже знала, что по её возвращении из безплодного путешествия она напрасно бы стала ссылаться и оправдываться своим заключением в тюрьме и разсказывать о перенесенных ею страданиях: на все это кардинал ответил бы с насмешливым спокойствием могущественного скептика, сильного как своей властью, так и своим гением: «Вам не следовало позволять схватить себя!»

Тогда милэди вооружалась всей свой энергией, повторяя в глубине души своей имя Фельтона, этот единственный луч света, проникающий до глубины того ада, в который она упала, и точно змея, свивающая и развивающая свои чешуйчатые кольца, чтобы испытать свою силу, она заранее окружала Фельтона тысячами изгибов своего изобретательного воображения.

Между тем время шло, часы бежали и, казалось, будили время от времени колокол, и каждый удар металла отзывался в сердце пленницы. В девять часов, ни обыкновению, пришел лорд Винтер, осмотрел окно и железные решетки, пол, стены, камин и двери, и в продолжение всего этого долгого и тщательного осмотра ни он, ни милэди не обменялись ни единым словом. Без сомнения, оба понимали, что положение сделалось слишком серьезным, чтобы терять время в безполезных словах и в безсильном гневе.

— Нет, вам еще не удастся, сказал барон, уходя из комнаты, — убежать сегодня ночью!

В десять часов Фельтон пришел сменить часового; милэди узнала его шаги. Она угадывала теперь его походку, как любовница угадывает шаги возлюбленного, а между тем в то же время она ненавидела и презирала этого слабохарактерного фанатика.

Условленный час еще не наступил, и Фельтон не вошел. Два часа спустя, когда пробило двенадцать, часовой быль сменен.

Наступил назначенный час, и с этой минуты милэди стала ожидать с нетерпением.

Новый часовой начал ходить по коридору.

Прошло десять минуть. Пришел Фельтон.

Милэди стала прислушиваться

— Слушай, сказал молодой человек часовому: — ни под каким предлогом не отходи от этой двери, потому что тебе известно, что в прошлую ночь милорд наказал одного солдата за то, что он на минуту отлучился с своего поста, несмотря на то, что я сам караулил за него во время его отсутствия.

— Да, я знаю, отвечал солдат.

— Я приказываю тебе следить как можно строже. Я пойду осмотреть еще второй раз комнату этой женщины, у которой, я боюсь, есть злое намерение посягнуть на свою жизнь, и я получил строгое приказание следить за ней.

— Прекрасно, прошептала милэди, — вот строгий пуританин начинает уже и лгать.

Солдат только улыбнулся.

— Чорт возьми, лейтенант, заметил он, — вы не всем несчастны, если на вас возложено такое поручение; особенно, если милорд уполномочил вас осмотреть даже и кровать.

Фельтон покраснел; будь это при других обстоятельствах, он сделал бы солдату строгий выговор за то, что он позволил себе подобную шутку, но его совесть слишком громко говорила в нем, и он ничего не возразил.

— Если я позову тебя, объяснил он, — войди; точно также, если кто-нибудь придет, позови меня.

— Слушаю, лейтенант.

Фельтон вошел к милэди; милэди встала.

— Это вы? спросила она.

— Я обещал вам придти и пришел.

— Вы мне обещали еще кое-что.

— Что же такое? Боже мой! проговорил молодой человек, чувствовавший, несмотря на все уменье владеть собой, что у него дрожат колени и на лбу выступил пот.

— Вы обещали мне принести нож и оставить его мне после нашего разговора.

— Не говорите этого, сударыня! Как бы положение ни было ужасно, возразил Фельтон, — оно не дает права Божьему созданью прибегать к самоубийству. Я обдумал и пришел к заключению, что никогда я не должен был принимать на свою душу такого греха.

— А! вы раздумали! заметила пленница, садясь на кресло с презрительной улыбкой, — и я тоже раздумала.

— Что?

— Что я ничего не имею сказать человеку, который не держит своего слова.

— О, Боже мой! прошептал Фельтон.

— Вы можете удалиться, я ничего не скажу.

— Вот нож! сказал Фельтон, вынимая из своего кармана обещанное им орудие, которое он принес, но не решался передать своей пленнице.

— Дайте мне его посмотреть.

— Зачем?

— Клянусь честью, я его отдам вам сейчас же; вы его положите на стол и встанете между ним и мною.

Фельтон подал оружие милэди, которая со вниманием осмотрела лезвие и попробовала острие его на конце пальца.

— Хорошо, сказала она, возвращая нож молодому офицеру: — он из отличной, прочной стали… Вы верный друг, Фельтон.

Фельтон взял нож и положил его, согласно условию, на стол.

Милэди следила за ним глазами и сделала вид, что вполне удовлетворена.

— Теперь выслушайте меня, сказала она.

Эти слова были совершенно излишни. Молодой человек стоял около неё, с нетерпением ожидая, что она скажет,

— Фельтон, начала милэди с меланхолической торжественностью, — Фельтон, если бы ваша сестра, дочь вашего отца, сказала бы вам: когда я была еще молода и слишком невинна, чтобы быть несчастной, меня завлекли в западню, я не поддалась и устояла; против меня удвоили козни, насилия — я устояла; оскорбляли веру, которую я исповедываю, Бога, которому я поклонюсь, потому что в моих несчастиях я прибегала к нему за помощью — я все-таки устояла; тогда начали оскорблять меня, и так как не могли погубить мою душу, то захотели навсегда осквернить мое тело; наконец…

Милэди остановилась, и горькая улыбка мелькнула на губах её.

— Наконец, спросил Фельтон, — наконец, что же сделали?

— Наконец, однажды вечером они решили сломить мое упорство, которого им не удалось поколебать, — однажды вечером, говорю я, мне в воду подмешали сильного наркотического вещества; едва окончила я свой ужин, как почувствовала, что мало-по-малу впадаю в какое-то странное оцепенение. Хотя я ничего не подозревала, но невольный страх овладел мной, и я старалась преодолеть сон; я встала, хотела подбежать к окну, позвать на помощь, но ноги отказались мне повиноваться; мне казалось, что потолок опускается на мою голову и давит меня своей тяжестью; я протянула руки, попробовала что-нибудь сказать, но могла только испустить какие-то неопределенные звуки; непреодолимое онемение овладело мною, я ухватилась за кресло, чувствуя, что упаду, но вскоре эта опора сделалась недостаточной для моих ослабевших рук; я упала сначала на одно колено, потом на оба. Хотела молиться — язык оледенел. Господь, без сомнения, не видел и не слышал меня, и я упала на пол, сделавшись жертвой сна, похожого на смерть.

«Из всего, что произошло во время этого сна, и долго ли он продолжался — я ничего не помню и не сохранила об этом никакого воспоминания; единственно, что я помню, это что я проснулась в какой-то круглой комнате, великолепно убранной, в которую свет проникал только через отверстие в потолке. К тому же в ней, казалось, не было ни одной двери; можно было подумать, что это великолепная тюрьма.

«Я долго не в состоянии была отдать себе отчет, где я нахожусь, и во всех подробностях, которые я теперь разсказываю, мой ум, казалось, безполезно усиливался отделаться от гнетущого впечатления этого сна, которому я не могла противиться; у меня сохранилось смутное воспоминание, что я совершила какую-то поездку в карете, что я видела какой-то страшный сон, во время которого силы мои истощились, но все это представлялось мне так неясно и смутно, как будто все эти события случились не со мной, а между тем, вследствие какой-то фантастической двойственности, они имели отношение и ко мне.

«Некоторое время состояние, в котором я находилась, казалось мне настолько странным, что я думала, что все это я вижу во сне. Я встала, шатаясь; вся моя одежда лежала около меня на стуле, а я не помнила, как я разделась, как легла. Тогда мало-по-малу действительность начала представляться мне во всем своем ужасном виде: я поняла, что нахожусь не в том доме, где жила; судя по тому, как стояло солнце, день уже склонялся к вечеру, а я уснула накануне вечером — значит мой сон продолжался около суток. Что произошло в продолжение этого долгого сна?!

«Я оделась так скоро, как только мне позволили мои силы. Все мои вялые движения, оцепенелость и слабость в членах указывали на то, что влияние наркотического средства еще не прошло окончательно. Впрочем, эта комната, видимо, предназначалась для приема женщины, и самая прихотливая кокетка не могла бы пожелать лучшей, потому что ей стоило только бросить взгляд вокруг себя, и она убедилась бы, что малейшее её желание предупреждено.

«Без сомнения, я была не первой пленницей, запертой в этой роскошной темнице, но вы понимаете, Фелетон, что великолепие моей темницы еще более увеличиваю мой страх.

«Да, это была настоящая темница, так как я напрасно делала попытки выйти из неё; я осмотрела все стены, желая найти дверь, но всюду стены издавали один только глухой звук.

«Я, может быть, раз двадцать обошла вокруг комнаты, ища какого-нибудь выхода — ничего подобного не было. Подавленная ужасом и усталая, я упала в кресло.

«Между тем быстро наступила ночь, а с ней удвоился и мой ужас. Я не знала, оставаться ли мне там, где я сидела: мне казалось, что со всех сторон мне угрожает непредвиденная опасность и при первом шаге я подвергнусь ей. Хотя я еще ничего не ела со вчерашнего дня, но мой страх заглушал во мне ощущение голода.

«Ни малейший звук извне, по которому я могла бы определить время, не достигал до меня; я предполагала, что должно быть семь или восемь часов вечера, потому что это было в октябре и уже было совсем темно.

«Вдруг раздался скрип двери и заставил меня вздрогнуть; в отверстие потолка показался свет и ярко осветил комнату, и я с ужасом увидела, что в нескольких шагах от меня стоит человек.

«Точно по волшебству, на средине комнаты появился стол, накрытый на два прибора.

«Это был тот самый человек, который преследовал меня в продолжение целого года и поклялся обезчестить меня и при первых словах которого я догадалась, что ему удалось в прошлую ночь привести свое намерение в исполнение…»

— Низкий! прошептал Фельтон.

— О! да, низкий человек! вскричала милэди, видя, с каким участием слушает молодой человек, боясь проронить хотя слово этого странного разсказа: — о! да, низкий человек, который думал, что ему достаточно было одержать надо мной победу во время сна, чтобы достигнуть цели; он пришел в надежде, что я соглашусь переносить мой стыд, так как мой позор был делом уже совершенным: он явился предложить мне свое состояние взамен моей любви.

«Я высказала этому человеку все презрение, все негодование, на какое только может быть способно сердце женщины; без сомнения, он привык к подобным упрекам, потому что выслушал меня спокойно, улыбаясь, скрестивши руки на груди; зачем, когда он думал, что я все высказала и кончила, он приблизился ко мне; я бросилась к столу, схватила нож и приставила его к груди моей.

« — Сделайте еще шаг вперед, сказала я ему: — и кроме моего позора на вас ляжет еще упрек за мою смерть.

«Вероятно в моем взгляде, в моем голосе и во всей моей фигуре было столько красноречивой правдивости в жестах и в интонации голоса, что я могла убедить и повлиять на самого развращенного человека: он остановился.

« — Вашу смерть! сказал он мне: — о! нет, вы слишком очаровательная любовница, чтобы я согласился потерять вас, испытав только один раз счастие обладать вами. Прощайте, моя красавица! я подожду и приду к вам тогда, когда вы будете в лучшем расположении духа.

«При этих словах он свистнул; круглый освещенный шар в потолке поднялся и скрылся, и я осталась снова в темноте. Минуту спустя послышался тот же шум, как и раньше: отворившейся и снова затворившейся двери; освещенный шар появился опять, и я осталась одна.

«Эта минута была ужасна; если у меня и оставалось еще некоторое сомнение относительно моего несчастия, то теперь оно окончательно исчезло и перешло в ужасную действительность: я находилась в руках человека, которого я ненавидела и презирала; в руках человека, способного на все и который мне уже доказал роковым образом, на что был способен».

— Но кто же был этот человек? спросил Фельтон.

— Я провела ночь, сидя на стуле, вздрагивая при малейшем шуме, потом, приблизительно около полуночи, лампа потухла, и я очутилась в темноте. Но ночь прошла спокойно, без новых покушений со стороны моего преследователя; наступил день, стол исчез, и только один нож остался у меня в руках.

«Этот нож составлял всю мою надежду.

«Я изнемогала от усталости; глаза мои горели от безсонницы; я не посмела заснуть ни на минуту: дневной свет успокоил меня; я бросилась на кровать, не выпуская из рук спасительного ножа, который я спрятала под подушку.

«Когда я проснулась, снова стоял уже накрытый стол.

«На этот раз, несмотря на весь страх, на тоску, я почувствовала страшный голод: прошло сорок восемь часов, как я не принимала никакой пищи; я съела немного хлеба и несколько фруктов; затем, вспомнив, что наркотическое средство примешано было в воду, которую я выпила, я не прикоснулась к той, которая стояла на столе, и налила себе стакан из мраморного фонтана, устроенного в стене, над туалетом.

«Тем не менее, несмотря на эту предосторожность, я все-таки была некоторое время в страшном безпокойстве, но на этот раз мои опасение были неосновательны: день прошел, и я не почувствовала ничего, похожого на то, чего я опасалась.

«Чтобы не заметили моей недоверчивости, я, из предосторожности, на половину вылила воду из графина.

«Наступил вечер, а с ним и темнота; но между тем, как ни была велика темнота, глаза мои стали привыкать к ней; я видела, как стол опустился под пол и через четверть часа появился снова с приготовленным на нем ужином, а спустя минуту, посредством той же лампы, моя комната опять осветилась.

«Я решилась ничего не есть, кроме только того, к чему нельзя примешать сонного порошка: два яйца и несколько фруктов составили весь мой ужин; затем я налила стакан воды из моего благодетельного фонтана и напилась.

«При первых глотках мне показалось, что вода не такого вкуса, который имела утром; мною сейчас же овладело подозрение, и я приостановилась пить, но я уже отпила более полу стакана.

«Я с отвращением и ужасом бросила стакан и ожидала последствий; холодный пот выступил у меня на лбу.

«Без сомнения, какой-нибудь невидимый свидетель видел, что я брала воду из фонтана, и воспользовался моей доверчивостью, чтобы вернее достигнуть моей гибели, разсчитанной и приводимой в исполнение с таким жестоким хладнокровием.

«Не прошло и получаса, как появились те же самые симптомы, что и в первый рать; но так как на этот раз я выпила всего полстакана воды, то я долее боролась и вместо того, чтобы заснуть совсем, я впала в какое-то сонливое состояние, которое не лишило меня сознания всего, что происходило вокруг меня, но в то же самое время отняло у меня всякую силу и возможность защищаться или бежать.

«Я хотела дотащиться до постели, чтобы взять единственное оставшееся у меня средство для защиты — мой спасительный нож, но я не могла дойти до изголовья: я упала на колени, судорожно ухватившись за одну из ножек кровати.. Тогда я поняла, что я погибла»…

Фельтон страшно побледнел, и судорожная дрожь пробежала по всему его телу.

— И всего ужаснее было то, продолжала милэди, с волнением в голосе, как будто она еще чувствовала мучение, испытанное ею в ту ужасную минуту, — что на этот раз у меня сохранилось полное сознание грозившей мне опасности; душа моя, если только я могу так выразиться, бодрствовала в моем уснувшем теле, вследствие чего я все видела и слышала; правда, все происходило точно во сне, но это было тем ужаснее.

«Я видела, как мало-по-мало поднялась вверх лампа, и я осталась в темноте; затем я услышала знакомый звук двери, хотя эту дверь отворяли всего два раза.

«Я инстинктивно почувствовала, что кто-то ко мне приближается; говорят, что несчастный, заблудившийся в степях Америки, также чувствует приближение змеи.

«Я хотела сделать над собой усилие и закричать; собрав последние силы энергии и воли, я даже встала, но для того только, чтобы тотчас же снова упасть… упасть в объятия моего преследователя».

— Скажите же, кто был этот человек? вскричал молодой офицер.

Милэди с первого взгляда видела, как сильно заставляет она страдать Фельтона при передаче малейших подробностей разсказа, но она не хотела избавить его ни от единой пытки. Чем глубже она затронет его сердце, тем увереннее она может быть, что он отомстит за нее. Итак, она продолжала, как будто не слыхала вопроса или думала, что еще не пришло время ответить ему на него:

— Только на этот раз низкий преследователь имел дело не с безчувственным трупом. Я вам уже сказала: не будучи в состоянии окончательно придти в себя и вернуть способность действовать по своей воле, у меня все-таки оставалось сознание угрожавшей мне опасности: я боролась изо всех сил, и, как я ни была слаба, мое сопротивление, вероятно, было продолжительно, потому что я слышала, как он воскликнул:

« — Эти негодные пуританки! мне хорошо известно, что палачам не легко с ними справиться, но я думали, что они менее сильны перед своими любовниками.

«Увы! это сопротивление не могло продолжаться слишком долго, и я чувствовала, что силы меня оставляют, и на этот раз негодяй воспользовался не моим сном, а моим обмороком».

Фельтон слушал это, не говоря ни слова, но с глухим рычанием; только холодный пот струился по его мраморному лбу и скрытая под одеждой рука терзала грудь.

— Моим первым движением, когда я очнулась, было схватиться за нож, который я не могла достать раньше; если он не послужил мне защитой, то послужит мне искуплением.

«Но когда я схватила нож, Фельтон, ужасная мысль пришла мне в голову. Я поклялась все разсказать вам и разскажу все; я обещала открыть вам всю истину и ничего не скрою, если даже и погубила себя этим».

— Вам пришла мысль отомстить за себя этому человеку, не правда ли? вскричал Фельтон.

— Да, признаюсь! сказала милэди: — я знаю, что это не христианская мысль; без сомнения, ее внушил мне этот рыкающий лев, вечный враг души нашей, постоянно преследующий нас. Наконец, признаться ли вам, Фельтон? продолжала милэди тоном женщины, обвиняющей себя в преступлении, — эта идея пришла мне и более не покидала меня. За эту смертоносную мысль я и несу теперь наказание.

— Продолжайте, продолжайте, сказал Фельтон: — я с нетерпением хочу знать, как вы за себя отомстили.

— О, я решилась отомстить как можно скорее; я не сомневалась в том, что он непременно опять придет в следующую же ночь. Днем мне нечего было бояться…

«Поэтому, когда настал час завтрака., я ела и пила, ничего не опасаясь: я решилась сделать вид, что за ужином я ем, но ни к чему не прикасаться, и таким образом я должна была подкрепить себя утром, чтобы не чувствовать вечернего голода.

«Я только спрятала от завтрака стакан воды, потому что я всего более страдала от жажды с того времени, как мне пришлось остаться сорок восемь часов без пищи и питья.

«День прошел без всякого приключения, и только принятое мною намерение стало еще тверже: я старалась только о том, чтобы выражение моего лица не выдало затаенной моей мысли, потому что я не сомневалась в том, что за мной наблюдают; я даже несколько раз поймала на моем лице улыбку. Фельтон, я боюсь вам признаться, какой мысли я улыбалась, вы в ужасе отвернулись бы от меня…»

— Продолжайте, продолжайте, торопил Фельтон, — вы видите, я слушаю и поскорее хочу узнать конец.

— Настал вечер, все шло обычным порядком: во время наступавшей темноты, по обыкновению, был подан ужин, затем зажгли лампу и я села за стол

«Я съела только несколько фруктов, сделала вид, что налила себе воды из графина, а выпила только ту, которую спрятала в стакане от завтрака; подлог был сделан, впрочем, так искусно, что мои шпионы если и были таковые, ничего бы не заподозрели.

«После ужина я притворилась, что на меня напало такое же усыпление, как и накануне, но на этот раз, как будто я изнемогла от усталости или уже освоившись с опасностью, я дотащилась до кровати, спустила с себя платье и легла.

«Я нащупала под подушкой нож и, притворившись спящей, судорожно сжимала его ручку.

«Прошло два часа совершенно спокойно, и, Боже мой, могла ли бы я поверить этому еще вчера — я почти боялась, что он не придет!

«Наконец я увидела, что лампа тихо поднимается и затем совсем исчезла в отверстии потолка; в моей комнате сделалось темно, но я сделала над собой усилие, чтобы разглядеть, что происходит в этой темноте.

«Прошло приблизительно минут десять; я не слышала никакого другого звука, кроме биения собственного сердца.

«Я взывала к небу о том, чтобы он пришел.

«Наконец я услышала столь знакомый мне звук, как отворилась и снова затворилась дверь, и затем, несмотря на толстый ковер, послышался шум шагов; я увидела в темноте какую-то тень, приближавшуюся к моей постели.

— Скорее, скорее! говорил Фельтон: — разве вы не видите, что каждое ваше слово жжет меня, как расплавленный свинец?

— Тогда, продолжала милэди, — я собрата все свои силы; я вспомнила, что настал час мщение или, вернее, правосудия; я смотрела на себя, как на новую Юдифь; я собралась с духом и ждала его с ножом в руке, и когда он подошел ко мне и протянул руку, отыскивая свою жертву, тогда, с криком горести и отчаяния, я нанесла ему удар в грудь.

«Негодяй, он все предвидел: грудь его была покрыта кольчугой, и нож притупился о нее.

« — Ага, вскричал он, схватив мою руку и вырывая у меня нож, который сослужил мне такую плохую службу, — вы посягаете на мою жизнь, прекрасная пуританка! Но это более, чем простая ненависть, это — неблагодарность! Однако, успокойтесь, мое прелестное дитя! я думал, что вы уже смягчились. Я не из числа тех тиранов, которые удерживают женщину силой: вы меня не любите, а я, по свойственной мне самонадеянности, еще надеялся; теперь я в этом разубедился, и завтра вы получите свободу.

«Я желала только одного, чтобы он меня убил.

« — Берегитесь, сказала я ему, — потому что мое освобождение будет для вас безчестием.

« — Объяснитесь, моя прелестная сибилла.

« — Да, потому что, как только я выйду отсюда, я разскажу все, я разскажу о насилии, которое вы надо мной учинили, и о том, что вы держали меня в плену. Я укажу на этот дворец, в котором творятся подлости; вы слишком высоко поставлены, милорд, но бойтесь: над вами есть король, а над королем — Бог.

«Как ни хорошо владел собой мой преследователь, но он не мог сдержать движения гнева. Я не могла видеть выражения его лица, но почувствовала, как задрожала его рука, на которую опиралась моя.

« — В таком случае вы не выйдете отсюда! грозил он.

« — Хорошо, хорошо! вскричала я: — в таком случае место моей пытки будет вместе с тем и моей могилой. Прекрасно! я умру здесь, и тогда вы увидите, что привидение, которое будет являться для укора вам, страшнее угрожающого живого человека.

« — У вас не будет никакого оружия.

« — У меня есть одно, которое отчаяние оставило во власти каждого существа, имеющого настолько мужества, чтобы прибегнуть к нему.

« — Не лучше ли мир, чем подобная война? сказал негодяй. — Я немедленно возвращу вам свободу, провозглашу вас добродетелью и назову вас Лукрецией Англии.

« — А я назову вас Секстом, я выдам вас таким, каков вы, перед людьми, как я уже сделала это перед Богом и если нужно будет засвидетельствовать это обвинение моей кровью, я сделаю это, как Лукреция.

« — А! а! произнес мой враг насмешливо, — тогда это дело другого рода. Честное слово, в конце концов вам здесь хорошо, вы не чувствуете ни в чем недостатка, и если вы уморите себя голодом, то будете сами виновны в этом.

«С этими словами он удалился. Я слышала, как отворилась и затворилась за ним дверь, и я остановилась, подавленная, признаюсь в этом, менее огорчением, чем стыдом, что мне не удалось отомстить за себя.

«Он сдержал слово. Прошел целый день и следующая ночь, и я его не видела. Но и я тоже держала свое слово и ничего не пила и не ела; я осталась, как и объявила ему, при своем решении уморить себя голодом.

«Я провела целый день и ночь в молитве, потому что я надеялась, что Господь простит мне мое самоубийство.

«На следующий день дверь отворилась; я лежала на полу, силы начали изменять мне.

«При шуме его шагов, я приподнялась на руке.

« — Ну, как же! спросил голос, звучавший для меня слишком страшно, чтобы я могла не узнать его: — успокоились ли вы немного и согласны ли купить свободу обещанием только молчать? Послушайте, я добрый принц, прибавил он, — и хотя я не люблю пуритан, но я им отдаю справедливость, равно как и пуританкам, когда они хорошенькия. Ну, поклянитесь же мне на кресте, я не требую от вас большого.

« — Поклясться вам на кресте! вскричала, я приподнимаясь: от этого ненавистного голоса ко мне вернулись все силы, — поклясться на кресте! Клянусь, что никакое обещание, никакая угроза, никакая пытка не заставят меня молчать. Поклясться на кресте! Клянусь, что я буду всюду указывать на вас, как на убийцу, как на похитителя чести, как на подлеца. Поклясться на кресте! Клянусь, если мне удастся когда-либо выйти отсюда, умолять целый светь о мщении вам.

« — Берегитесь! сказал он таким угрожающим тоном, которого я еще не слышала у него: — у меня есть еще сильное средство, к которому я прибегну только в крайнем случае, — заставить вас молчать или, по крайней мере не допустить, чтобы поверили хотя одному вашему слову.

«Я собрала последние силы и в ответ на его слова разразилась смехом.

«Он видел, что с этих пор между ним и мною началась война на жизнь и на смерть.

« — Послушайте, предложил он: — я даю вам еще остаток этой ночи и следующий день; подумайте и решите: если вы обещаете молчат — тогда вас ждет богатство, уважение, даже почести; если вы будете продолжать угрожать мне, то я предам вас позору.

« — Вы! вскричала я, — вы!

« — Вечному позору, неизгладимому.

« — Вы! повторила я.

«О! я вам говорю, Фельтон, что я просто считала его за безумного.

« — Да, я! отвечал он.

« — Ах! оставьте меня, сказала я ему: — уйдите, если вы не хотите, чтобы я сейчас же на ваших глазах разбила себе голову о стену!

« — Хорошо, сказал он: — как хотите. До завтрашнего вечера.

« — До завтрашнего вечера! ответила я, надая снова на пол и кусая ковер от бешенства».

Фельтон опирался о мраморный стол, и милэди с сатанинской радостью заметила, что он может лишиться чувств, не дослушав до конца, разсказа.