Глава 55. Четвертый день плѣна

На следующий день, когда Фельтон вошел к милэди, он застал ее стоявшею на кресле и державшею в руках веревку, свитую из батистовых платков, разорванных на длинные полосы, которые были сплетены и связаны за концы одна с другой; при шуме, произведенном Фельтоном, когда он отворил дверь, милэди легко спрыгнула с кресла и хотела спрятать позади себя эту импровизированную веревку. Молодой человек был бледнее обыкновенного, и красные глаза вследствие безсонницы, указывали на то, что он провел безпокойную ночь.

Между тем его лицо выражало еще большую суровость, чем когда-либо.

Он медленно приблизился к милэди, которая сидела, и, взяв конец смертоносной веревки, которую она нечаянно или с намерением оставила на виду, холодно спросил ее:

— Что это такое, сударыня?

— Это? — Ничего, отвечала милэди с выражением той затаенной грусти, которую она так искусно умела придавать своей улыбке: — скука — смертельный враг заключенных, я скучаю и для развлечения сплела эту веревку.

Фельтон обратил взор на стену, у которой он застал милэди стоявшею на кресле, на котором в данную минуту она сидела, и заметил над её головой позолоченный крюк, ввинченный в стену, служивший для вешания платья или оружия. Он вздрогнул, и пленница заметила это, так как, хотя она и сидела с опущенными глазами, от неё ничто не ускользало.

— А что вы делали, стоя на кресле? спросил он.

— Что вам до этого?

Однако, настаивал Фельтон, — я желаю это знать.

— Не спрашивайте меня, — вы знаете, что нам, истинным христианам, запрещено лгать.

— В таком случае, я сам скажу вам, что вы делали или, вернее, что вы собирались сделать: вы хотели привести в исполнение задуманное вами намерение. Подумайте только о том, сударыня, что если Господь запрещает ложь, то тем строже Господь запрещает прибегать к самоубийству.

— Когда Господь видит, что одно из его созданий несправедливо подвергается гонению и ему остается только выбор между самоубийством и позором, поверьте, ответила милэди тоном глубокого убеждения: — что Господь простит ему самоубийство, потому что в таком случае самоубийство — мученичество.

— Вы или преувеличиваете ваши несчастья, или не вполне высказываетесь… Сударыня, ради Бога, объяснитесь.

— Разсказать вам мои несчастья, чтобы вы приняли все сказанное мною за басню; сообщить вам о моих планах для того, чтобы вы донесли о них моему преследователю, — нет, к тому же что вам значит жизнь и смерть несчастной заключенной? вы ведь только отвечаете за мое тело, не так ли? Лишь бы вы представили труп, который признали бы за мой, с вас больше ничего и не спросят, а может быть даже вас и вознаградят вдвойне.

— Меня, сударыня, меня! вскричал Фельтон, — и вы можете предположить, что я возьму награду за вашу жизнь; о! вы не думаете о том, что говорите.

— Оставьте меня, Фельтон, позвольте мне исполнить мое намерение, сказала милэди, воспламеняясь: — каждый солдат должен быть честолюбив, не правда ли? Вы лейтенант, а за моим гробом вы уже последуете в чине капитана.

— Что такое я сделал вам, сказал потрясенный этими словами Фельтон: — что вы хотите возложить на меня такую ответственность перед людьми и Богом. Через несколько дней, сударыня, вас здесь не будет, и ваша жизнь не будет под моей охраной, и тогда, прибавил он со вздохом, — делайте так, как вы хотите,

— Следовательно, вскричала милэди, как будто бы не в состоянии была сдержать своего гнева, — вы, человек благочестивый, вы, которого считают праведным, вы просите только о том, чтобы вас не потревожили, не обвинили в моей смерти?

— Я должен охранять вашу жизнь, сударыня, и буду ее охранять.

— Но понимаете ли вы, какую обязанность вы исполняете? Вы поступаете жестоко, если бы даже я была и виновна, но как назовете вы свое поведение, как на зовет его Господь, если я невинна?

— Я солдат, сударыня, и исполняю возложенные на меня обязанности.

— Думаете ли вы, что в день последнего суда Господь отделить слепых палачей от несправедливых судей? Вы не хотите, чтобы я убила свое тело, и делаетесь сообщником человека, который хочет погубить мою душу?

— Повторяю вам, сказал Фельтон, начавший колебаться: — вам не грозит никакой опасности, и я отвечаю за лорда Винтера, как за самого себя.

— Безумец! не кричала милэди, — бедный безумец тот, кто осмеливается ручаться за другого, когда самые мудрые, когда самые богоугодные люди не решаются поручиться за самих себя и становится на, сторону сильнейшого и счастливейшого, чтобы притеснять более слабую и несчастную.

— Невозможно, сударыня, невозможно, прошептал Фельтон, чувствовавший в глубине сердца всю справедливость этого довода: — пока вы пленница, вы не получите свободы через меня; пока вы живы, вы не лишитесь жизни через меня.

— Да, вскричала милэди, — но я потеряю, что мне дороже жизни, Фельтон: я потеряю честь, и это вас, именно вас я сделаю ответственным перед Богом и людьми за мой позор и за мое безчестие.

На этот раз Фельтон, как ни был или ни хотел казаться безстрастным, не мог устоять против тайного обольщения, которое уже овладело им: видеть эту женщину, такую прекрасную, чистую, как само непорочное видение, — видеть ее то плачущею, то угрожающею, испытывать в одно и то же время влияние её красоты и быть свидетелем её отчаяния, это было слитом для мечтателя, слишком для человека, исполненного пламенных мечтаний изступленной веры, слишком для сердца, снедаемого такой ненавистью к людям. Милэди заметила его смущение, она видела, что кровь в жилах молодого фанатика кипит, волнуемая противоположными страстями, и, подобно искусному генералу, который, видя, что неприятель готов отступить, идет прямо на него с победным криком, она встала, прекрасная, как древняя жрица, вдохновенная, как древняя христианка, с распростертой вперед рукой, с обнаженной шеей, с распущенными волосами, стыдливо придерживая платье на груди, со взглядом, воспламененным тем огнем, который уже внес смущение в душу молодого пуританина, она двинулась к нему и громко запела своим приятным голосом, которому при случае умела придавать особенно внушающее выражение:

«Приноси Ваалу твою жертву, ввергни на растерзание ко львам мученика! Господь заставит тебя раскаяться! Я взываю к Нему из пропасти».

Фельтон под влиянием этого странного воззвания стоял точно окаменелый.

— Кто вы? кто вы? вскричал он, сложивши руки: — Божья ли вы посланница, служительница ли ада, ангел ли вы, или демон, зовут ли вас Элоя, или Астарта?

— Разве ты меня не узнал, Фельтон? Я не ангел, не демон, я дочь земли, сестра тебе по вере, вот и все,

— Да, да, я сомневался еще, сказал Фельтон: — но теперь я этому верю.

— Ты веришь этому, а между тем ты сообщник этого детища Велиала, которого зовут лордом Винтером. Ты веришь, и между тем оставляешь меня в руках моих врагов, врага Англии, врага Божия? Ты веришь, и между тем ты предаешь меня тому, который наполняет и оскверняет свет своею ересью, своим развратом, безчестному Сарданапалу, которого ослепленные зовут герцогом Букингамом, а истинно верующие зовут антихристом.

— Я предаю вас Букингаму — я! Что вы говорите?

— Имеющие глаза, вскричала милэди, — не видят и имеющие уши не слышат.

— Да, да, сказал Фельтон, проводя рукой по лбу, покрытому потом, как бы для того, чтобы уничтожить последнее сомнение: — да, я узнаю голос, говоривший мне во сне; да, я узнаю черты ангела, который являлся мне каждую ночь и говорил моей душе, не знающей сна: «Рази, спаси Англию, спаси самого себя, потому что ты умрешь, не исполнивши волю Господню!» — Говорите, говорите! вскричал Фельтон: — теперь я вас понимаю.

Луч ужасной радости, но быстрый, как молния, блеснул в глазах милэди.

Как мимолетен ни был этот предательский луч радости, но Фельтон заметил его и содрогнулся, точно этот луч осветил бездну сердца этой женщины.

Фельтон вспомнил вдруг предупреждения лорда Винтера, обольщение милэди и её первые попытки в этом роде по её приезде; он отступил назад и опустил голову, но не переставал глядеть на нее: точно околдованный этим странным созданьем, он не мог отвести от неё глаз.

Ммлэди была не из тех женщин, чтобы ошибиться и не понять причины его нерешительности. Несмотря на её видимое волнение, ледяное спокойствие не покидало её. Прежде чем Фельтон ответил ей и тем заставил ее продолжать разговор в том же восторженном духе, что было бы в высшей степени трудно, она опустила вниз руки, будто женская слабость взяла верх над восторженным вдохновением.

— Нет, сказала она, — не мне быть Юдифью, которая освободит Бетулию от Олоферна. Меч Господень слишком тяжел для руки моей. Дайте же мне возможность умереть, чтобы избегнуть позора, найти спасение в мученичестве. Я не прошу у вас ни свободы, как бы это сделана виновная, ни мщения, как язычница. Я умоляю вас и на коленях взываю к вам: дайте мне умереть, и мой последний вздох будет благословлять моего избавителя.

При звуках этого нежного и умоляющого голоса, при виде этого робкого, убитого взгляда Фельтон снова подошел к ней. Мало-по-малу обольстительнице опять удалось окружить себя магическим очарованием, действие которого она усиливала и уменьшала по своему произволу, и которое заключалось в её красоте, смирении, слезах и в особенности в неотразимой прелести таинственного сладострастия, самой губительной из всех страстей.

— Увы! сказал Фельтон, — я не могу сделать ничего, как только жалеть вас, если вы докажете, что вы жертва! Но лорд Винтер взводит на вас страшные обвинения. Вы христианка, вы мне сестра по вере, я чувствую к вам влечение. — я, никогда не любивший никого, крохме своего благодетеля, я, не встречавший в жизни никого, кроме изменников и нечестивых. Но вы, сударыня, хотя, действительно, прекрасны и по наружности безпорочны, вы, наверно, совершили какое-нибудь неправое дело, если лорд Винтер так преследует вас!

— Имеющие глаза, повторила милэди с невыразимою печалью, — не будут видеть, и имеющие уши не будут слышать.

— В таком случае, вскричал молодой офицер, — говорите, говорите же!

— Открыть вам мой позор! вскричала милэди с краской в лице: позор, — потому что часто преступление одного бывает позором другого… Доверить мне, женщине, мой позор вам, мужчине! О! продолжала она, стыдливо закрывая рукой свои чудные глаза, — о! никогда, никогда я не буду в состоянии это сделать.

— Мне, вашему брату? проговорил Фельтон.

Милэди долго вглядываюсь в него с таким выражением, которое молодой человек принял за колебание, но которое в сущности было только наблюдением и в особенности желанием обворожить,

Фельтон с умоляющим видом сложил руки.

— Да, произнесла милэди, — брату своему я решусь довериться!

В эту самую минуту раздаюсь шаги лорда Винтера, но на этот раз страшный зять милэди не удовольствовался тем, что прошел мимо двери, как он это сделав накануне, и не удалился, а остановился, сказал два слова часовому, затем дверь отворилась, и он вошел.

Во время этого краткого разговора с часовым Фельтон быстро отошел в сторону, и когда лорд Винтер вошел, он уже стоял в нескольких шагах от пленницы.

Барон вошел медленно и окинул испытующим взглядом пленницу и молодого человека.

— Вы что-то давно здесь, Джон, сказал он: — уж не разсказывает ли вам эта женщина о своих преступлениях? В таком случае мне стало бы понятно, что ваш разговор продолжается так долго.

Фельтон вздрогнул, и милэди поняла, что она погибла, если не подоспеет на помощь смущенному пуританину.

— А! вы боитесь, чтобы ваша пленница не ускользнула от вас, заметила она: — спросите у вашего достойного тюремщика, о какой милости сию минуту я умоляла его.

— Вы просили о милости? спросил подозрительно барон.

— Да, милорд, сказал смущенный молодой человек.

— О какой же это милости?

— Она просила у меня нож, который обещала отдать через минуту в дверное окошечко, ответил Фельтон.

— Разве здесь кто-нибудь спрятан, кого эта милая особа хочет зарезать? спросил лорд Винтер своим насмешливым, презрительным тоном.

— Я здесь, ответила милэди.

— Я предоставил вам на выбор Америку или Тибурн, продолжал лорд Винтер: — выберите Тибурн, милэди: поверьте мне, что веревка надежнее ножа.

Фельтон побледнел и сделал шаг вперед, вспомнив, что в ту минуту, как лорд Винтер входил, милэди держала в руках веревку.

— Вы правы, сказала она, — я уже думала об этом; и затем прибавила глухим голосом: — и еще подумаю.

Фельтон почувствовал, как дрожь пробежала по всему его телу; вероятно, это движение не ускользнуло от внимания лорда Винтера.

— Не верь этому, Джон, сказал он, — Джон, друг мой, я положился на тебя, будь осторожен — я предупреждал тебя! К тому же будь спокоен, мое дитя, через три дня мы избавимся от этого созданья, и там, куда я ее отправлю, она никому не будет в состоянии вредить.

— Вы слышите! вскричала милэди громко, так что барин думал, что она обращается к небу, а Фельтон понял, что это обращение относилось к нему.

Он опустил голову и задумался. Барон взял офицера под руку и, уходя, все время глядел через плечо на милэди, не теряя её из виду, пока они не вышли из комнаты.

— Однакоже, подумала пленница, когда дверь затворилась за ними, — мое дело вовсе не так подвинулось вперед, как я думала. Винтер изменил своей обычной глупости, сделавшись необыкновенно осторожным; вот что значит желание мести и как оно изменяет человека! А что до Фельтона — он не решается. О! это не такой человек, как проклятый д’Артаньян. Пуританин обожает только целомудренных дев, и к тому же обожает их только скрестивши перед ними руки, а когда мушкетер любит женщин, он любит их совсем иначе.

Милэди с нетерпением ожидала возвращения Фельтона, так как она не сомневалась, что увидится с ним еще в продолжение дня. Спустя час после вышеописанной сцены она услышала, что кто-то тихо разговаривает у её двери, затем вскоре дверь отворилась, и вошел Фельтон.

Молодой человек быстро вошел в комнату, оставив за собой дверь полуоткрытой, и сделал милэди знак, чтобы она молчала: по лицу его было видно, что он очень встревожен.

— Чего вы от меня хотите? спросила она.

— Послушайте, тихо ответил ей Фельтон: — я удалил часового, чтобы иметь возможность быть с вами, чтобы никто не слышал нас. Барон сейчас разсказал мне ужасную историю.

Милэди улыбнулась своей улыбкой покорной жертвы и склонила голову.

— Вы — демон, продолжал Фельтон, — или барон мой благодетель, мой отец — чудовище. Я знаю вас всего четыре дня, а его я люблю с двухлетнего возраста, так мне простительно колебаться в выборе между вами и им; не пугайтесь моих слов: мне необходимо убедиться в истине того, что вы говорите. Сегодня ночью, после двенадцати, я приду к вам и вы меня убедите.

— Нет, Фельтон, нет брат мой, отвечала она; — ваша жертва слишком велика, и я понимаю, чего вам она стоит. Нет, я погибла, не губите себя вместе со мною. Моя смерть будет гораздо красноречивее моей жизни, и безмолвие трупа убедит вас гораздо лучше слов заключенной.

— Замолчите, сударыня, вскричал Фельтон, — и не говорите мне этого; я пришел затем, чтобы вы дали честное слово, чтобы вы поклялись мне всем, что для вас священно, что вы не посягнете на вашу жизнь.

— Я не хочу обещать, отвечала милэди: — потому что никто так не уважает клятвы, и если я обещаю, я должна буду сдержать слово.

— В таком случае обещайте мне, по крайней мере, сдержать слово и подождать, пока мы не увидимся снова. И если вы после того, как увидитесь со мной, будете продолжать настаивать на своем, тогда, нечего делать, вы будете свободны, и я сам лично дам вам оружие, которое вы просили.

— В таком случае, я согласна: я подожду.

— Поклянитесь.

— Клянусь нашим Богом! Довольны вы?

— Хорошо, до наступающей ночи.

И он вышел из комнаты, запер за собою дверь и стал ждать, стоя у двери с пикой солдата в руке, как будто заменяя часового.

Когда солдат вернулся, Фельтон передал ему его оружие.

Тогда через дверное окошечко, к которому подошла милэди, она увидела, с какой лихорадочной набожностию Фельтон перекрестился и пошел по коридору вне себя от восторга.

Она вернулась на свое место с улыбкой дикого презрения на губах и с богохульством призывая Бога, того Бога, именем Которого она только что поклялась, никогда не научившись познавать Его.

— Боже мой! сказала она: — какой безумный фанатик! Боже мой! я все та же, и он мне поможет отомстить за себя.