Глава 54. Третій день плѣна

Фельтон пришел, но оставалось сделать еще один шаг: нужно было его удержать или, скорее, остаться с ним наедине; средство к достижению этой цели еще смутно рисовалось милэди.

Надо было достигнуть еще большого: необходимо было заставить его говорить, чтобы иметь возможность и самой высказаться; милэди знала хорошо, что обольстительнее всего был её голос, так искусно принимавший все оттенки, начиная от человеческой речи до небесного пения. А между тем, несмотря на всю его прелесть, милэди могла потерпеть неудачу, потому что Фельтон был предупрежден против всякой малейшей случайности. С этой минуты она стала следить за всеми его поступками, за каждым его словом, начиная от простого взгляда, кончая малейшим жестом, дыханием, которое можно было истолковать вздохом. Наконец она изучила все, как ловкий актер, которому дали новую роль в таком амплуа, к которому он еще не привык. Её поведение относительно лорда Винтера далеко не представляло таких трудностей; да к тому же она еще накануне составила себе известный план: в его присутствии быть молчаливой и сохранять свое достоинство, от времени до времени раздражать, относясь к нему с притворным пренебрежением, каким-нибудь презрительным словом вынудить его угрозы, насилия, которые составили бы контраст с её покорностью — вот в чем был её план. Фельтон был бы всему этому свидетелем; он не сказал бы, может быть, ни слова, но все видел бы.

Утром Фельтон пришел, по обыкновению, но милэди по сказала ему ни слова в то время, пока приготовляли завтрак. И в ту самую минуту, как он собирался уйти, у неё блеснула надежда, потому что ей показалось, что он хочет заговорить, но его губы пошевелились, не испустив ни звука, и, видимо сделав усилие над собой, чтобы сдержать слова, готовые сорваться с языка, он вышел.

Около двенадцати часов к ней пришел лорд Винтер.

Выл довольно хороший зимний день, и лучи бледного английского солнца, которое светит, но не греет, проникали сквозь оконные решетки тюрьмы.

Милэди смотрела в окно и сделала вид, что не слышала, как отворилась дверь.

— Ага! сказал лорд Винтер, — сыгравши комедию, трагедию, мы ударились в меланхолию.

Пленница ничего не ответила.

— Да, да, продолжал лорд Винтер, — я понимаю: вам очень бы хотелось очутиться на свободе на этом берегу; вам очень бы хотелось плыть на корабле, разсекая изумрудные волны этого зеленого моря; вам очень бы хотелось, на суше или на воде, устроить мне одну из тех ловких засад, на которые вы так изобретательны. Терпение! терпение! Через четыре дня море сделается для вас доступным, море будет для вас открыто, даже более, чем вы, может быть, желаете, так как через четыре дня Англия избавится от вас.

Милэди сложила руки и, поднявши свои чудные глаза к небу, произнесла с ангельской нежностью и в голосе, и в своих движениях:

— Боже мой! Боже мой! прости этому человеку, как я прощаю ему.

— Да, молись, проклятая! вскричал барон, — тебе молитва тем более необходима, что ты — клянусь тебе в этом — находишься в руках человека, который никогда не простить тебя.

Он вышел.

В ту самую минуту, как он выходил, она бросила беглый, проницательный взгляд в полуотворенную дверь и заметила Фельтона, который быстро посторонился, чтобы не быть замеченным ею.

Тогда она бросилась на колени и начала молиться.

— Боже мой! Боже мой! сказала она. — Ты знаешь, за какое святое дело я страдаю; дай мне силу перенести эти страдания.

Дверь тихо отворилась; прекрасная молельщица сделала вид, будто не слышала этого, и голосом, полным слез, продолжала:

— Боже мститель! Боже милосердный! неужели Ты допустишь осуществиться планам этого ужасного человека!

И только после этого она сделала вид, что услышала шум шагов Фельтона, быстро, как молния, вскочила и покраснела, как будто бы устыдившись, что ее застали на коленях молящеюся.

— Я не люблю мешать тем, кто молится, сударыня, сказал серьезно Фельтон, — и потому, умоляю вас, не безпокойтесь из-за меня.

— Почему вы думаете, что я молилась, спросила милэди, голосом, прерывавшимся от рыданий: — вы ошибаетесь, я не молилась.

— Неужели вы думаете, сударыня, отвечал Фельтон все тем же суровым тоном, хотя несколько мягче, — что я считаю себя в праве мешать кому-нибудь повергаться к стопам Всевышнего? Сохрани меня, Боже! К тому же, виновные должны каяться; каково бы ни было преступление — я считаю неприкосновенным всякого, когда он молится.

— Виновна, я! проговорила милэди с улыбкой, которая обезоружила бы ангела во время последнего суда. — Виновна! Боже мой, Тебе известно, правда ли это! Скажите, что я осуждена, это будет справедливо, но вам известно, что Господь любит мучеников и допускает иногда осуждение невинных.

— Преступница ли вы, невинная ли жертва, или мученица, отвечал Фельтон: — тем более вы должны молиться, и я присоединю в вашим и свои молитвы.

— О, вы праведный! вскричала милэди, бросаясь к его ногам: — выслушайте, я не могу больше скрываться перед вами, потому что я боюсь, что у меня не хватит сил в ту минуту, когда мне нужно будет выдержать борьбу и открыто признать свою веру. Вами злоупотребляют, но вопрос не в этом — я прошу у вас только одной милости, и если вы мне ее окажете, я буду благословлять вас и в этом, и в том мире.

— Поговорите с милордом, сударыня, сказал Фельтон: — я, к счастью, не имею права ни прощать, ни наказывать, и эта ответственность предоставлена Богом тому, кто выше меня.

— Напротив, вам, вам одному! Лучше выслушайте меня, чем способствовать моей погибели и моему унижению.

— Если вы заслужили этот позор, сударыня, если вы навлекли на себя это унижение, надо покориться и перенести все для Бога.

— Что вы говорите! О, вы меня не понимаете! Говоря об унижении, вы думаете, что я разумею под этим какое-нибудь наказание, что я говорю о тюрьме или о смерти? Да сохранить меня Небо! Что значат для меня тюрьма и смерть!

— В таком случае я совсем не понимаю вас, сударыня! сказал Фельтон.

— Или делаете вид, что не стали понимать меня, заметила пленница с улыбкой сомнения.

— Нет, сударыня, клянусь честью солдата, словом христианина!

— Как! вам неизвестны намерения лорда Винтера относительно меня?

— Они мне неизвестны.

— Этого быть не может — вы его поверенный.

— Я никогда не лгу, сударыня.

— Между тем он слишком мало старается скрыть их, чтобы нельзя было их угадать!

— Да я и не стараюсь ничего отгадывать, сударыня; я жду, чтобы вы мне открыли тайну сами, а лорд Винтер, кроме того, что мне сказать при вас, ничего мне больше не доверял.

— Значит, вскричала милэди с необыкновенной искренностью в голосе; — вы не его сообщник и вам неизвестно, что он готовит мне позор, который страшнее и ужаснее всех наказаний на земле?

— Вы ошибаетесь, сударыня, возразил Фельтон, краснея: — лорд Винтер неспособен на такое преступление.

«Хорошо, подумала милэди, — еще не зная в чем дело, он называет уже это преступлением».

Затем она продолжала громко:

— Друг низкого человека способен на все.

— Кого вы называете низким человеком? спросил Фельтон.

— Разве есть в Англии еще другой человек, который заслуживал бы такое же название?

— Вы говорите о Жорже Вилльерсе? спросил Фельтонь, глаза которого воспламенились.

— Которого язычника, вероломные дворяне, зовут герцогом Букингамом, подтвердила милэди. — Я не думала, чтобы в Англии был хотя один англичанин, которому нужно бы было так долго объяснять, о ком я говорю.

— Рука Всевышнего распростерта над ним, сказал Фельтон, — и он не избегнет наказания, которого заслуживает.

Фельтон выказывал относительно герцога то чувство ненависти и отвращения, которое питали все англичане к тому, которого сами католики называли грабителем, лихоимцем, развратником и которого пуритане коротко называли просто сатаной.

— О, Боже мой, Боже мой! вскричала милэди: — когда я молю Тебя послать этому человеку заслуженное им наказание, Ты знаешь, что я прошу об этом не из личной мести, но взываю о спасении целого народа!

— Разве вы его знаете? спросил Фельтон.

— Наконец-то он делает мне вопрос, подумала милэди вне себя от радости, что ей удалось так скоро достигнуть такого результата. — О, знаю ли я его! О, да, к моему несчастью, к моему величайшему несчастью.

И милэди начала ломать себе руки, как бы в припадке отчаяния. Фельтон почувствовал, без сомнения, что твердость его оставляет, и сделал несколько шагов к двери; пленница, не упускавшая его из виду, бросилась вслед за ним и остановила его.

— Будьте добры, будьте милосердны ко мне! вскричала она, — и выслушайте мою просьбу: дайте мне нож, который из роковой предосторожности барон отнял у меня, потому что ему известно, какое употребление я хочу из него сделать… О, выслушайте меня до конца! этот нож, отдайте мне его только на одну минуту, сделайте это из милости, из сожаления ко мне! Я обнимаю ваши колени, вы увидите, что вам я ничего не сделаю. Господи! вы думаете, что я причиню какой-нибудь вред вам, вам, единственному справедливому существу, доброму, сострадательному, которого я встретила! Вам, моему спасителю, может быть!.. На одну минуту, и я вам отдам его через дверное окошечко… ничего более, как только нож на одну минуту, г. Фельтон, и вы спасете мне честь!

— Вы хотите убить себя! вскричал Фельтон с ужасом, забывая выдернуть свои руки из рук пленницы, — убить себя!

— Я открыла мою тайну, прошептала милэди, понижая голос и в изнеможении падая на пол, — я открыла тайну! Ему теперь все известно! Боже мой, я погибла!

Фельтон в нерешимости стоял, не двигаясь.

— Он еще сомневается, подумала милэди: — я была недостаточно правдива.

В коридоре послышался шум, и милэди узнала шаги лорда Винтера.

Фельтон тоже узнал походку лорда и сделал шаг к двери.

Милэди бросилась к нему.

— О! не говорите ни слова, сказала она сдержанным голосом: — ни одного слова этому человеку из всего, что я вам сказала, — или я погибла, и это вы, вы…

Затем, так как шаги приближались, она замолчала, из опасения, чтобы не услыхали её голоса, и приложила свою прекрасную руку к губам Фельтона с неописанным ужасом.

Фельтон нежно оттолкнул милэди, которая упала в кресло.

Лорд Винтер прошел мимо двери, не остановившись, и слышно было, как шаги его удалились и затихли.

Фельтон, бледный, как смерть, стоял несколько минут, прислушиваясь, и затем, когда шум шагов совершенно затих, он вздохнул, как человек, пробудившийся от сна, и бросился вон из комнаты.

— А! сказала милэди, в свою очередь прислушиваясь к шагам Фельтона, удалявшагося в противоположную сторону от лорда Винтера, — наконец-то ты мой!

Затем её лицо снова омрачилось.

— Если он скажет барону, сказала она, — я погибла, потому что барон знает хорошо, что я не зарежусь; он при нем даст мне нож в руки, и тогда он увидит, что это страшное отчаяние было не больше, как комедия.

И она стала перед зеркалом и посмотрелась: никогда она не была так прекрасна.

— О, да! сказала она, улыбаясь, — он ничего не скажет.

Вечером, когда принесли ужин, пришел лорд Винтер.

— Разве ваше присутствие, обратилась к нему милэди, — составляет необходимую принадлежность моего заточения и не можете ли вы меня избавить от ваших посещений, увеличивающих мои страдания?

— Как, милая сестра! сказал лорд Винтер: — не вы ли трогательно сообщили мне вашими хорошенькими губками, которые сегодня ко мне так жестоки, что вы приехали в Англию нарочно только для того, чтобы иметь удовольствие видеться со мной — удовольствие, лишение которого, по вашим словам, было для вас настолько ощутительно, что вы рискнули всем: морскою болезнью, бурей, пленом! Ну, что же! вот и я, утешьтесь! К тому же на этот раз мое посещение имеет цель.

Милэди задрожала: она вообразила, что Фельтон все сказал ему; никогда, может быть, во всей её жизни у этой женщины, испытавшей так много сильных, самых противоположных ощущений, не билось так сильно сердце.

Лорд Винтер застал ее сидящей; он взял кресло, придвинул его и сел около неё, затем вынул из кармана бумагу, которую медленно развернул.

— Посмотрите, сказал он ей: — я хочу показать вам род паспорта, который я сочинил для вас и который будет отныне заменять вам его вполне в вашей жизни, которую я согласен оставить вам.

Затем, переведя свой взор от милэди на бумагу, он прочитал следующее:

— «Приказ отвезти в…» Тут для названия куда именно оставлено пустое место, прервал свое чтение лорд Винтер: — если вы предпочитаете какой-нибудь город, вы мне укажете, и если он окажется не ближе тысячи верст от Лондона, ваша просьба будет исполнена. Итак, я продолжаю: «Приказ отвезти в… поименованную Шарлотту Блаксон, заклейменную судом французского королевства, но освобожденную после наказания; она будет жить в этой резиденции, никогда не удаляясь от неё более чем на три льё. В случае попытки к побегу она подвергнется смертной казни. Ей будет отпускаться пять шиллингов в день на квартиру и пищу».

— Этот приказ относится вовсе не ко мне, холодно ответила милэди: — потому что на нем выставлено не мое имя.

— Имя! Да разве у вас есть оно?

— Я ношу фамилию вашего брата?

— Вы ошибаетесь: мой брат был вашим вторым мужем, а ваш первый муж жив еще. Назовите мне его имя, и я поставлю его вместо имени Шарлотты Блаксон. Нет? вы не хотите этого? вы молчите?… Хорошо! вы будете внесены в тюремную роспись под именем Шарлотты Блаксон.

Милэди продолжала хранить молчание; на этот раз оно было следствием не обдуманного плана, а просто страха: она вообразила, что этот приказ сейчас же будет приведен в исполнение; она думала, что лорд Винтер ускорил её отъезд; она думала, что осуждена выехать сегодня же вечером. Ей представилось одну минуту, что все потеряно, как вдруг она заметила, что приказ был без подписи. Радость, которую она почувствовала при этом открытии, была настолько велика, что она не смогла скрыть её.

— Да, да, сказал лорд Винтер, заметивший перемену в ней, — да, вы ищете подписи и думаете: не все еще потеряно, раз под этим приказом нет подписи, мне его только показывают, чтобы испугать меня. Вы ошибаетесь: завтра этот приказ будет послан к лорду Букингаму; послезавтра он будет возвращен с его подписью и с приложением к нему печати, и через двадцать четыре часа, ручаюсь вам, он будет приведен в исполнение. Прощайте, сударыня, вот все, что я имел сообщить вам.

— А я отвечу вам, милостивый государь, что это злоупотребление властью и это изгнание под вымышленным именем — подлость.

— Разве вы предпочитаете быть повешенной под вашим собственным именем, милэди? Вам известно, что английские законы неумолимы к преступлениям против брака; объяснитесь откровенно, и хотя мое имя, или, вернее, имя моего брата, замешано в этом, я рискну даже публичным скандалом, чтобы быть вполне уверенным, что я раз навсегда избавился от вас.

Милэди ничего не ответила, но побледнела как мертвец.

— О! я вижу, что вы предпочитаете путешествие. Чудесно, сударыня, есть старинная поговорка, что путешествие образует молодость. Честное слово! вы правы: во всяком случае, жизнь — вещь хорошая. Оттого-то я забочусь, чтобы вы её у меня не отняли. Значит остается теперь покончить дело относительно пяти шиллингов; я кажусь немножко скупым, не правда ли? Это все оттого, что я очень забочусь о том, чтобы вы не подкупили ваших стражей. К тому же для их обольщение при вас останутся все ваши прелести. Попробуйте воспользоваться ими, если ваша неудача с Фельтоном не отняла у вас охоты прибегать к попыткам этого рода…

«Фельтон ничего ему не сказал», подумала милэди, «еще ничего не потеряно».

— А теперь, сударыня, до свидания. Завтра я приду к вам объявить отъезд моего гонца.

Лорд Винтер встал, сделал насмешливый поклон милэди и вышел.

Милэди свободно вздохнула: у неё оставалось еще четыре дня впереди; четырех дней ей вполне достаточно, чтобы окончательно покорить своему очарованию Фельтона. Между тем ей пришла ужасная мысль, а именно, что лорд Винтер, может быть, пошлет самого Фельтона к Букингаму за подписью приказа; таким образом Фельтон ускользнул бы из её рук, а для полного успеха пленнице необходимо было непрерывно поддерживать прелесть своего очарования.

Впрочем, как мы уже сказали, одно успокаивало ее Фельтон ничего не сказал.

Она не хотела выказать волнения, произведенного на нее угрозами лорда Винтера, а потому села за стол и поела. Затем, как и накануне, она встала на колени и громко прочитала молитвы. Как и накануне, солдат перестал ходить и, остановившись, слушал.

Вскоре она услыхала шум более легких шагов, чем шаги часового, которые раздались в конце коридора и, приблизившись, остановились у её двери.

— Это он, подумала она.

И она запела ту самую религиозную песню, которая так сильно наэлектризовала накануне Фельтона.

Хотя её приятный, сильный и звучный голос казался мелодичнее и трогательнее, чем был когда-либо, тем не менее дверь не отворилась. Милэди бросила украдкой взгляд в окошечко двери, и ей показалось, что за решеткой сверкнули горящие глаза молодого человека; но было ли это действительностью, или только видением, она наверное не знала, так как на этот раз он имел настолько над собой власти, что не вошел.

Спустя несколько минут после того, как она окончила религиозную песню, милэди показалось, что послышался глубокий вздох; затем те же самые шаги, которые приблизились к двери, тихо и точно с сожалением удалились.