Глава 53. Второй день плѣна

Милэди снилось, что она держит наконец д’Артаньяна в своих руках, присутствует при его казни, и именно вид его ненавистной крови, брызнувшей под топором палача, вызвал очаровательную улыбку на её устах.

Она спала, как спит пленник, убаюканный своей первой надеждой.

На следующий день, когда вошли в её комнату, она лежала еще в постели. Фельтон стоял в коридоре, он привел женщину, про которую говорил накануне и которая только что приехала; эта женщина вошла, подошла к кровати милэди и предложила ей свои услуги.

Милэди была бледна, как обыкновенно, и цвет её лица мог обмануть всякого, кто видел ее в первый раз.

— У меня лихорадка, сказала она: — я не могла заснуть ни минуты в продолжение всей этой длинной ночи, я страшно страдаю… Отнесетесь ли вы ко мне человечнее, чем это сделали вчера другие? Впрочем, я прошу только одного, чтобы мне позволили остаться в постели.

— Не хотите ли, чтобы позвали доктора? спросила женщина.

Фельтон слушал этот разговор, не произнося ни слова.

Милэди разсудила, что чем больше народу окружить ее, тем больше будет людей, которых надо будет разжалобить, и тем более усилится надзор лорда Винтера; к тому же, доктор мог бы объявить, что болезнь её притворная, и милэди, проиграв первую партию, не хотела рисковать проиграть еще и вторую.

— Пойти за доктором, сказала она, — на что? эти господа объявили вчера, что моя болезнь — комедия; то же самое было бы, без сомнения, и сегодня, потому что со вчерашнего вечера успели уже предупредить доктора.

— В таком случае, сказал Фельтон, выведенный из терпение этими нескончаемыми жалобами. — скажите сами, сударыня, чем вы хотите лечиться.

— Ах, Боже мой, разве я знаю чем?! Я чувствую, что я страдаю, вот и все; пусть мне дают, что хотят, мне решительно все равно.

— Подите, позовите лорда Винтера, распорядился Фельтон, утомленный этими нескончаемыми жалобами.

— О, нет, нет! вскричала милэди, — нет, не зовите его, умоляю вас, я чувствую себя хорошо, мне ничего не нужно, только не зовите его!

Эти слова были произнесены с такою горячностью, с такой увлекательной убедительностью, что Фельтон, под впечатлением их, сделал несколько шагов к ней.

— Он вошел-таки, подумала милэди.

— Впрочем, сударыня, сказал Фельтон: — если вы действительно страдаете, пошлют за доктором, но если вы нас обманываете — тем хуже для вас; по крайней мере, нам не в чем будет упрекнуть себя.

Милэди ничего не ответила, но, уткнув очаровательную головку в подушки, она залилась слезами.

Фельтон посмотрел на нее с обычным ему безстрастием, затем, видя, что кризис грозит продолжиться, он вышел; женщина вышла вслед за ним. Лорд Винтер не появлялся.

— Кажется, начинает проясниваться, прошептала милэди, с дикой радостью завертываясь в простыни, чтобы скрыть от всех этот порыв внутреннего довольства, который могли бы подсмотреть у неё.

Прошло еще два часа.

— Теперь пора болезни кончиться, подумала она: — встанем и постараемся сегодня же добиться чего-нибудь; у меня впереди только десять дней, и из них сегодня вечером истекает второй.

Утром, когда входили в комнату милэди, ей принесли и завтрак, а потому она сообразила, что не замедлят придти убрать его, и в это время она опять увидит Фельтона.

Милэди не ошиблась: Фельтон явился снова и, не обратив ни малейшого внимания, завтракала ли милэди, или нет, отдал приказание, чтобы из комнаты унесли стол, который приносили совсем накрытым.

Фельтон остался один; в руках он держал книгу. Миледи, полулежа в кресле, стоявшем у камина, прекрасная, бледная, покорная, казалась святой девственницей, ожидающей мучений.

Фельтон подошел к ней.

— Лорд Винтер такой же католик, как и вы, сударыня, и думает, что невозможность исполнять церемонии и обряды вашей церкви для вас может быть тягостным лишением, а потому он изъявил согласие, чтобы вы читали каждый день повседневные молитвы вашей обедни. Вот книга, в которой вы найдете и требник.

Заметив, с каким видом Фельтон положил эту книжку на маленький столик, стоявший около милэди, каким тоном он произнес эти два слова: ваша обедня и какая презрительная улыбка сопровождала эти слова, милэди подняла голову и с большим вниманием взглянула на офицера.

Тогда по его строгой прическе, но черезчур утрированной простоте костюма, но гладкому, точно из полированного мрамора лбу, по твердому и проницательному взгляду она узнала в нем одного из тех мрачных, суровых пуритан, которых ей так часто приходилось встречать как при дворе короля Иакова, так и при дворе французского короля, куда, несмотря на Варфоломеевскую ночь, они приходили иногда искать убежища. На нее вдруг нашло внезапное вдохновение, как бывает только с гениальными людьми в известные критические минуты, в те именно минуты, когда приходится решать вопрос об участи их жизни.

Эти два слова: ваша обедня и один только взгляд, брошенный на Фельтона, объяснили ей всю важность предстоящого ей ответа.

По свойственной ей быстроте соображения, у ней тотчас же явился готовый ответ:

— Мне, сказала она с тем презрением, которое она заметила в голосе молодого офицера, мне — мою обедню?! Лорд Винтер, развращенный католик, отлично знает, что я не одинакового с ним вероисповедания, и он хочет разставить мне сети.

— Какого же вы вероисповедания, сударыня? спросил Фельтон с удивлением, которого не мог скрыть при всем уменье владеть собой.

— Я скажу вам это, вскричала милэди с притворной экзальтацией, — в тот день, когда кончатся мои страдания за веру!

Взгляд Фельтона открыл милэди, как много она выиграла одним этим словом. Впрочем, молодой офицер не проронил ни слова, только один его взгляд обнаружил его мысли.

— Я в руках моих врагов, продолжала она с тою восторженностью, которую она подметила у пуритан. — Уповаю на Господа моего: или Он спасет меня, или я погибну за Него! Вот мой ответ, который я прошу вас передать лорду Винтеру. А эту книгу, прибавила она, указывая на молитвенник пальцем, но не дотрагиваяс до него, точно боясь оскверниться через это прикосновение, — вы можете унести и пользоваться им сами, потому что, без сомнения, вы вполне сообщник лорда Винтера как в преследовании, так и в ереси.

Фельтон ничего не ответил, взял книгу с тем же чувством отвращения, которое он уже выказал раньше, и ушел, задумавшись.

Около пяти часов вечера к ней пришел лорд Винтер; милэди в продолжение целого дня имела достаточно времени, чтобы начертить план своих действий; она приняла его как женщина, на стороне которой были все преимущества.

— Как кажется, сказал барон, садясь в кресло напротив милэди и небрежно протягивая ноги к камину, — как кажется, мы сделали попытку отступиться от своей веры!

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что с тех пор, как мы в последний раз с вами виделись, мы изменили нашей религии; уж не вышли ли вы за третьего мужа — протестанта?

— Объяснитесь, милорд, сказала пленница величественным тоном: — так как я объявляю вам, что я слышу, но не понимаю ваши слова.

— Это потому, что у вас нет никакой религии; мне даже больше это нравится, — заменил насмешливо лорд Винтер.

— Конечно, это больше согласуется с вашими принципами, холодно возразила милэди.

— О, признаюсь вам, что это для меня совершенно безразлично.

— О, если бы даже вы и не признавались в своей индиферентности в религии, то ваш разврат и ваши преступление выдали бы вас.

— Гм! Вы говорите о разврате, г-жа Мессалина, лэди Макбет! Или я вас плохо понял, или вы, должно быт, страшно безстыдны!

— Вы говорите так потому, что знаете, что нас слушают, заметила холодно милэди, — и потому, что вы желаете вооружить против меня ваших тюремщиков и палачей.

— Ваших тюремщиков! ваших палачей! Увы, сударыня! вы начинаете говорить, как поэт, и вчерашняя комедия переходит сегодня в трагедию. Впрочем, через восемь дней вы будете там, где вам следует быть, и тогда мое дело будет окончено.

— Дело безчестное! дело безбожное! произнесла милэди с экзальтацией жертвы, вызывающей на бой своего судью.

— Честное слово, сказал лорд Винтер: — мне кажется, что эта развратница сходит с ума. Ну, ну, успокойтесь же, госпожа пуританка, или я велю посадить вас в тюрьму. Чорт возьми! это должно быть испанское вино бросилось вам в голову, но успокойтесь: это опьянение не опасно и не будет иметь. никаких последствий.

И лорд Винтер ушел, произнеся довольно крепкое слово, что в ту эпоху было принято даже у людей высшого общества.

Фельтон, действительно, был за дверью и не проронил ни слова из всего этого разговора.

Милэди угадала это.

— Да, ступай, ступай! прошептала она вслед своему шурину, — последствия скоро выяснятся, но ты, глупец, заметишь их только тогда, когда уже нельзя будет их исправить.

Снова наступило молчание; прошло два часа, принесли ужин и застали милэди, громко творившей свои молитвы, те молитвы, которым она выучилась у старого слуги своего второго мужа, самого строгого пуританина. Она, казалось, была в каком-то экстазе и не обратила ни малейшого внимания на то, что происходило вокруг неё. Фельтон подал знак, чтобы ей не мешали, и когда все было приготовлено, он без шума вышел со своими солдатами.

Милэди знала, что за нею могут наблюдать, а потому прочитала все молитвы до конца, и ей показалось, что солдат, стоявший на часах у двери, ходит иначе, чем ходил раньше, и, казалось, прислушивается. На этот раз ей ничего больше и не надо было; она встала, села за стол, немного поела и выпила только воды.

Час спустя пришли убрать со стола, но милэди заметила, что Фельтон на этот раз не пришел с солдатами.

Значить, он боялся видеть ее часто.

Она отвернулась к стене, чтобы улыбнуться, потому что эта улыбка выражала торжество и могла выдать ее.

Она подождала еще с полчаса; в старом замке царила в это время тишина, слышен был только непрерывный ропот волн, это необъятное дыхание океана, и тогда своим чистым, мелодичным, вибрирующим голосом она запела первый стих псалма, в то время очень любимого пуританами:

«Господь, Ты покидаешь нас, чтобы испытать, сильны ли мы, но зато Ты же и даруешь нам божественной рукой Своей пальму за наши страдания».

Эти стихи были не особенно хороши, им недоставало даже многого, но, как известно, пуритане не могли похвастаться своей поэзией. Милэди пела и прислушивалась: солдат, стоявший на карауле у её двери, остановился неподвижно. Из этого милэди могла заключить о том, какое сильное действие произвело её пение. Тогда она снова начала петь с усердием и с невыразимым чувством; ей казалось, что звуки разносились далеко под сводами и, как волшебное очарование, смягчали сердца её тюремщиков. Однако часовой, без сомнения, ревностный католик, нарушил очарование, потому что он крикнул через дверь:

— Да замолчите же, сударыня, сказал он: — ваше пение наводит тоску, точно заупокойное пение, и если, кроме приятности находиться в этом гарнизоне, придется еще слушать подобные вещи, то тогда уж будет совсем не в моготу.

— Молчать! приказал ему суровый голос, в котором милэди узнала голос Фельтона: — к чему вы мешаетесь не в свое дело, глупый человек! Разве вам приказывали мешать петь этой женщине? Нет. Вам отдан был приказ стеречь ее и стрелять, если она сделает попытку бежать. Стерегите ее; если она вздумает убежать, убейте ее, но не отступайте от данного вам приказания.

Выражение невыразимой радости озарило лицо милэди, но выражение это было мгновенное, как блеск молнии, и, как будто не слыхав этого разговора, из которого она не проронила ни одного слова, она опять запела, придавая своему голосу всю прелесть, все обольстительное очарование, вложенное в него демоном:

«За все мои слезы, за перенесенные бедствия, за мое изгнание и наложенные на меня железные цепи мне оставлена молодость, молитва, и со мной Господь, Который видит все мои страдания».

Этот голос, неслыханной силы, одушевленный высокой страстью, придавал грубоватой, дикой поэзии стихов псалма магическую прелесть и такое выражение, какое самые восторженные пуритане редко находили в пении своих братьев, хотя они и украшали его всем пылом своей фантазии; Фельтону казалось, что он слышит пение ангела, утешающого трех евреев в горящей пещи. Милэди продолжала:

«Но день освобожденья придет для нас, Боже праведный и сильный; и если даже наша надежда и не оправдается, у нас все-таки останется отрада в мучении и в смерти».

Этот стих, в который страшная очаровательница вложила всю свою душу, внес окончательное смущение в сердце молодого офицера; он резким движением отворил дверь и предстал перед милэди, бледный, как всегда, но с горящими, почти блуждающими глазами.

— Зачем вы так поете, обратился он к ней, — и таким голосом?

— Простите, отвечала милэди с кротостью, — я забыла, что в этом доме я не должна петь таких песен. Я, может быть, оскорбила ваше религиозное чувство, но это было сделано без умысла, клянусь вам; простите мне мою вину, которая, может быть, и велика но неумышленна.

Милэди была так прекрасна в эту минуту, религиозная восторженность, охватившая ее, придавала такое выражение её лицу, что ослепленный Фельтон думал, что видит перед собою ангела, пение которого только что слышал.

— Да, да, ответил он, — да, вы смущаете, волнуете людей, живущих в замке.

И бедный безумец сам не замечал безсвязности своих слов, между тем как милэди своими рысьими глазами старалась проникнуть до глубины его сердца.

— Я не буду петь больше, — опуская вниз глаза, сказала милэди со всей кротостью, которую она только могла придать своему голосу, со всей покорностью, какую только могла придать своему взгляду.

— Нет, нет, сударыня, сказал Фельтон, — только не пойте так громко, особенно ночью.

И с этими словами Фельтон, чувствовавший сам, что он не в состоянии надолго сохранить свой суровый вид относительно пленницы, бросился вон из комнаты.

— Вы хорошо сделали, лейтенант, сказал солдат: — это пение выворачивает всю душу; впрочем, к этому можно привыкнуть, у неё такой чудный голос!