Глава 52. Первый день плѣна

Вернемся к милэди, которую мы, обративши наши взоры на берега Франции, на время потеряли из виду. Мы найдем ее в том же самом отчаянном положении, в котором мы ее оставили, погруженную в бездну самых мрачных размышлений, в кромешный ад, за дверями которого она оставила почти всякую надежду, так как в первый раз в жизни она сомневается, в первый раз в жизни она боится.

Два раза счастье изменило ей; в двух случаях ее разгадали и изменили, и в этих обоих случаях причиной её неудачи был роковой гений, без сомнения, посланный Всевышним, чтобы сразить ее: д’Артаньян победил ее, ее, эту непобедимую злую силу.

Он злоупотребил её любовью, оскорбил её гордость, обманул её честолюбивые замыслы и теперь еще погубить её счастье, лишив свободы и даже угрожая жизни. И даже более того: он приподнял угол её маски, этой эгиды, которой она прикрывалась и которая составляла всю её силу. Д’Артаньян отвратил от Букингама, — которого она ненавидела, как ненавидит все, что прежде она любила, — бурю, которой грозил ему Ришелье в лице королевы. Д’Артаньян выдал себя за Варда, к которому она питала страсть тигрицы, неукротимую, как вообще страсть женщин подобного характера. Д’Арганьяну известна та страшная тайна, которую, она поклялась, никто не узнает, не поплатившись за это жизнью. И, наконец, в эту самую минуту, как только ей удалось получить бланк, с помощью которого она собиралась отомстить своему врагу, этот бланк вырван у неё из рук, и все тот же д’Артаньян держит ее пленницей и пошлет ее в какой-нибудь гадкий Ботанибей, в какой-нибудь проклятый Тибурн Индейского океана,

Без сомнения, виной всего этого был д’Артаньян: кто мог покрыть её голову таким позором, как не им. Один только он мог сообщить лорду Винтеру все эти страшные тайны, которые он открыл одну за другой роковым образом. Он знает её шурина, и верно это он написал ему.

Сколько излито ею ненависти! Она сидит неподвижно, устремив пристальный, горящий взор в глубину своей пустынной комнаты; как раскаты грома вырываются по временам со вздохом из глубины её груди глухие стоны и вторят шуму волн, которые поднимаются, шумят и с воем разбиваются, как вечное и безсильное отчаяние, о скалы, на которых воздингнут этот мрачный, гордый замок! Её ум, озаряемый точно молнией, проблесками её бурливого гнева, составляет против г-жи Бонасъе, против Букингама и в особенности против д’Артаньяна блестящие планы мести, теряющиеся в дали будущого.

Да, но чтобы мстить — надо быть свободной, а чтобы быть свободной, когда находишься в плену, надо пробуравить стену, распилить решетки, разломать пол; подобные предприятие мыслимы еще для человека терпеливого и сильного, но что может сделать лихорадочно раздражительная женщина? К тому же для всего этого нужно иметь время, месяцы, годы, а у ней… у ней впереди только десять-двенадцать дней, как сказал ей лорд Винтер, её братолюбивый и страшный тюремщик. А между тем, если бы она была мужчиной, она сделала бы эту попытку, и кто знает, может быть, она удалась бы ей: зачем же Небо так ошиблось, вложивши такое мужество и энергию в слабое и нежное тело. Поэтому первые минуты неволи были ужасны! Она не могла превозмочь нескольких судорожных движений ярости — женская слабость отдала дань природе. Но мало-по-малу она сдержала порывы своего сумасшедшого гнева, нервная дрожь, овладевшая ею, прекратилась, и теперь она пришла в себя и собралась с силами, как уставшая змея, которая отдыхает.

— Я с ума сошла, что так погорячилась, сказала она, смотрясь в зеркало, отразившее огненный взгляд её глаз, которые, казалось, смотрели на нее самое вопросительно. — Не надо горячиться: гнев — признак слабости. К тому же это средство никогда не удавалось мне: может быть, если бы я употребила мою силу против женщин, и случилось, что я нашла бы их слабее и, следовательно, могла бы остаться победительницей, но и веду борьбу с мужчинами, и перед ними я не больше, как слабая женщина. Будем же бороться тем оружием, каким природа одарила женщин: моя сила в моей слабости.

Тогда, как бы для того, чтобы испытать и убедиться самой, какия изменения она могла придать своему выразительному и подвижному лицу, она заставила его принимать попеременно все выражения, начиная от гнева, вследствие которого черты её были судорожно сжаты, до самой кроткой, нежной, соблазнительной улыбки. Затем её ловкия, умелые руки последовательно меняли прическу и увеличивали прелесть её лица. Наконец она прошептала, вполне удовлетворенная собой:

— Ничего еще не потеряно. Я все-таки прекрасна.

Было приблизительно около восьми часов вечера.

Милэди заметила кровать; она подумала, что несколько часов отдыха освежат не только голову и мысли, но и цвет лица. Между тем, прежде чем лечь, ей пришла в голову еще лучшая мысль. Она вспомнила, что ей говорили об ужине. Она была уже более часа в этой комнате, и надо было полагать, что его не замедлять принести ей. Пленница не хотела терять времени и решилась в этот же самый вечер попытаться и позондировать почву, чтобы познакомиться с характером людей, которым было поручено стеречь ее.

В скважинке замка показался свет: этот свет возвещал о возвращении её тюремщиков. Милэди, которая было встала, быстро бросилась снова в кресло, откинув назад голову, распустив свои чудные волосы, с полуоткрытой грудью под смятыми кружевами, положив одну руку на сердце, а другую опустив вниз.

Засовы отодвинулись, дверь скрипнула на петлях, в комнате раздались шаги и приблизились.

— Поставьте там этот стол, произнес голос, который пленница признала за голос Фельтона.

Приказание было исполнено.

— Принесите свечей и смените часового, продолжал Фельтон.

И это второе приказание, отданное молодым лейтенантом одним и тем же лицам, доказало милэди, что её прислуга состояла из тех же людей, которые были и её сторожами, то-есть из солдат.

Приказания Фельтона были, к тому же, исполнены с той молчаливой скоростью, которая давала самое лучшее понятие о дисциплине его подчиненных.

— А! а! сказал он, — она спить, хорошо: проснувшись, она поужинает.

И он сделал несколько тагов к выходу.

— Нет, лейтенант, сказал солдат, менее стоик, чем его начальник, подходя к милэди, — эта женщина не спит.

— Она не спита? спросил Фельтон, — так что же она делает?

— Она в обмороке; она очень бледна, и сколько я ни прислушивался, не слышно дыхания.

— Ваша правда, сказал Фельтон, посмотрев на милэди с того места, где остановился, не сделав и шага к ней: — подите предупредить лорда Винтера, что его пленница лишилась чувств, потому что это непредвиденный случай, и я не знаю, что делать.

Солдат вышел, чтобы исполнить приказание своего офицера. Фельтон сел в кресло, случайно стоявшее около двери, и стал ожидать, не говоря ни слова, не сделав ни одного жеста. Милэди обладала великим искусством, изученным женщинами, видеть сквозь длинные свои ресницы, не открывая глаз: она увидела Фельтона, сидевшого к ней спиной; она продолжала смотреть на него в продолжение десяти минуть приблизительно, и во все время её безстрастный сторож не оглянулся ни разу.

Она сообразила тогда, что придет лорд Винтер и его присутствие придаст новую силу её тюремщику: её первый опыт был неудачен; она перенесла это, как женщина, у которой еще много средств в запасе; вследствие этого она подняла голову, открыла глаза и слабо вздохнула.

При этом вздохе Фельтон наконец оглянулся.

— А, вот вы и проснулись, сударыня! сказал он, — в таком случае мне нечего больше здесь делать! Если вам что-нибудь понадобится, позвоните.

— Ах, Боже мой, Боже мой, как я страдаю! прошептала милэди гармоническим голосом, подобным голосу древних очаровательниц, которые околдовывали всех, кого хотели погубить.

И, выпрямившись в кресле, она приняла еще более грациозную и свободную позу, чем та, когда она лежала.

Фельтон встал.

— Вам будут подавать кушать три раза в день, в следующие часы, сударыня, сказал он: — утром в девять часов, затем в час дня и вечером в восемь. Если это распределение вам неудобно, вы можете назначить свои часы вместо тех, которые я вам предлагаю, и поступлено будет согласно вашему желанию.

— Неужели я всегда буду одна в этой большой скучной комнате? спросила милэди.

— Приглашена женщина из окрестностей; она завтра явится в замок и будет приходить к вам каждый раз, как вам будет это угодно.

— Благодарю вас, со смирением ответила милэди.

Фельтон слегка поклонился и направился к двери.

В ту минуту, как он готовился переступить порог, в коридоре появился лорд Винтер в сопровождении солдата, который послан был сказать ему, что милэди лежит в обмороке. У него в руках был флакон с солями.

— Ну-с, что такое? Что здесь происходит? сказал он насмешливым тоном, увидев, что его пленница уже встала, а Фельтон готовился выйти. — Так эта мертвая уже воскресла? Чорт возьми, Фельтон, мое дитя, разве ты не понял, что тебя принимают за новичка и разыграли перед тобою первое действие комедии, которую мы, без сомнения, будем иметь удовольствие проследить всю до конца?

— Я и сам подумал это, милорд, отвечал Фельтон: — но так как наша пленница все-таки женщина, то я и хотел отнестись к ней с тем вниманием, которым обязан женщине всякий благовоспитанный человек, если не лично для неё, то по крайней мере для себя.

Дрожь пробежала по всему телу милэди. Эти слова Фельтона пробежали холодом по всем её жилам.

— Итак, сказал Винтер, смеясь, — эти искусно распущенные волосы, эта белая кожа и томный взгляд не соблазнили тебя, каменное сердце!

— Нет, милорд, ответил безстрастный молодой человек, — и поверьте, что надо побольше, чем уловки и кокетство женщин, чтобы обольстить меня.

— В таком случае, мой храбрый лейтенант, предоставим милэди поискать какое-нибудь другое средство и пойдем ужимать… О, будь спокоен, у неё изобретательная фантазия, и второе действие не замедлит последовать за первым.

С этими словами лорд Винтер взял под руку Фельтона и со смехом увел его.

— О, я найду, что нужно для тебя, прошептала милэди сквозь зубы: — будь спокоен, бедный, неудавшийся монах, несчастный новообращенный солдат, превративший свой военный мундир в рясу.

— Кстати, сказал Винтер, остановившись на пороге двери, — желательно, чтобы эта неудача не отняла у вас аппетита. Попробуйте этого цыпленка и этих рыбок, которые, клянусь честью, не отравлены. Я доволен своим поваром, и так как он не ожидает от меня наследства, я имею к нему полное и безграничное доверие. Последуйте моему примеру. Прощайте, милая сестра! До следующого вашего обморока!

Это было более, чем могла перенести милэди: её руки судорожно ухватились за кресло, зубы глухо заскрежетали, глаза следили за движением двери, которая затворялась за лордом Винтером и Фельтоном, и когда она осталась одна, ее обуял новый приступ отчаяния; она бросила взгляд на стол, увидела блестевший нож бросилась к нему и схватила его, но её разочарование было ужасно: лезвие было из гибкого серебра с закругленным концом.

За неплотно закрытой дверью раздался взрыв хохота, И дверь снова отворилась.

— Ага! вскричал лорд Винтер, — ну, вот ты сам видишь, мой храбрый Фельтон, сам видишь, что я тебе говорил: этот нож был для тебя; она убила бы тебя, мое дитя. Видишь ли, это одна из её странностей — отделываться так или иначе от людей, которые ей мешают. Если бы я тебя послушался и велел подать ей острый стальной нож, тогда Фельтона уж не существовало бы больше — она зарезала бы тебя, а после тебя всех нас! Видишь, Джон, как хорошо она умеет владеть ножом.

Действительно, милэди держала еще наступательное оружие в судорожно сжатой руке, но эти последния слова, это высшее оскорбление, заставили её руки разжаться: силы и воля оставили ее.

Нож упал на землю.

— Вы правы, милорд, сказать Фельтон тоном глубокого отвращения, который проник до глубины сердца милэди: — вы правы, я ошибался.

И оба вышли снова.

На этот раз милэди прислушалась с большим вниманием, чем в первый раз, и она слышала, как они удалились и шаги их затихли в коридоре.

— Я погибла, прошептала она, — я попала в руки людей, которых могу тронуть так же мало, как бронзовые или гранитные статуи; они отлично изучили меня и защищены броней против всех моих уловок. Но нельзя допустить, чтобы все это кончилось так, как они желают!

В самом деле, ни инстинктивное возвращение к надежде, ни страх, ни слабость не овладевали надолго этой сильной душой. Милэди села за стол, поела некоторые кушанья, выпила немного испанского вина и почувствовала, что к ней явилась вся энергия.

Прежде чем лечь спать, она уже сообразила, проанализировала, обдумала и изучила все со всех сторон: слова, поступки, жесты, каждое движение включительно до молчания своих собеседников, и результатом этого глубокого всестороннего изследования получилось убеждение, что из двух её мучителей Фельтон был все-таки более уязвим.

Одно слово особенно обратило на себя внимание пленницы:

— Если бы я тебя послушался, сказал лорд Винтер Фельтону.

Значит Фельтон говорил в её пользу, потому что лорд Винтер его не послушался.

Маленькая или большая, повторяла милэди, — но у этого человека есть, следовательно, в душе какая-нибудь искра жалости ко мне; из этой искры я раздую пожар, который уничтожит его. Ну, а лорд Винтер знает меня; он боится меня и знает, чего может ожидать от меня, если мне когда-нибудь удастся ускользнуть из его рук, а потому совершенно безполезно пытаться подействовать на него. Но Фельтон — это совсем другое дело, это наивный молодой человек, чистый душой и, кажется, добродетельный, с этим есть возможность справиться.

И милэди легла и заснула с улыбкой на губах; если бы кто-нибудь увидел ее спящей, то мог бы подумать, что это — молодая девушка и что ей снится венок из цветов, которым она украсить себя на первом предстоящем празднике.