Глава 50. Бесѣда брата съ сестрой

Пока лорд Винтер запирал дверь, затворял ставни и придвигал стул к креслу своей невестки, милэди задумалась, перебирая в уме разного рода предположения, и, наконец, напала на ту нить, которую совершенно не могла себе объяснить, пока ей было неизвестно, в чьи руки она попала. Она знала своего шурина за настоящого дворянина, страстного охотника, смелого игрока, любителя поухаживать за женщинами, но почти вовсе неспособного на интриги. Как ему удалось узнать об её приезде и схватить ее? и зачем он удерживает ее в плену?

Правда, несколько слов, сказанных Атосом, доказали ей, что её разговор с кардиналом был подслушан посторонними, но она не могла допустить, чтобы он мог так скоро и смело устроить ей западню. Она скорее опасалась, не открылись ли её прежния похождения в Англии. Букингам мог догадаться, что это именно она отрезала у него брильянтовые наконечники, и отомстить за эту маленькую измену, но Букингам был неспособен допустить ни малейшого насилия против женщины, в особенности, если эта женщина действовала из чувства ревности.

Это последнее предположение показалось ей более вероятным: она вообразила, что ей хотят отомстить за прошедшее, а не предупредить будущее. Все-таки она радовалась, что попала в руки своего шурина, от которого она разсчитывала отделаться дешевле, чем если бы попала в руки своего прямого и умного врага.

— Да, поговорим, братец, сказала она с довольно веселым видом, решившись, несмотря на скрытность лорда Винтера, выведать из разговора с ним все сведения, которые были ей нужны для дальнейшого её образа действий.

— Итак, вы вернулись в Англию, сказал лорд Винтер, — вопреки вашему решению, которое вы так часто высказывали мне в Париже: вы говорили, что никогда ваша нога не ступит более на территорию Великобритании?

Милэди на этот вопрос ответила вопросом же.

— Прежде всего, начала она, — объясните мне, каким образом вы меня так зорко подстерегали, что вперед узнали, в какой день, час и порт я пристану?

Лорд Винтер прибег к той же тактике, полагая, что раз его невестка придерживается её, то наверно она хорошая.

— Однако, скажите мне, милая сестра, возразил он: — зачем вы сами приехали в Англию?

— Я приехала повидаться с вами, отвечала милэди, не зная, насколько этим ответом она увеличивала подозрения, зародившияся в уме её шурина письмом д’Артаньяна, и желая этой ложью только снискать расположение своего собеседника.

— А, повидаться со мной? с угрюмым видом заметил Винтер.

— Без сомнения, я хотела видеть вас. Что же тут удивительного?

— И у вас не было другой цели, кроме желания видеться со мной?

— Нет.

— Так, значит, для меня одного вы взяли на себя труд переехать Ламанш?

— Для вас одного.

— Чорт возьми, какая нежность, сестра!

— Но разве я не самая близкая ваша родственница? спросила милэди тоном самой трогательной наивности.

— И даже моя единственная наследница, не так ли? поддержал, в свою очередь, лорд Винтер, смотря прямо в глаза милэди.

Как ни хорошо владела собой милэди, но она невольно вздрогнула; лорд Винтер при последних словах положил руку на руку невестки, а потому эта дрожь не ускользнула от его внимания.

Действительно, удар был силен и хорошо направлен.

Первою мыслью, блеснувшею у милэди, было, что ее выдала Кэтти и что эта последняя передала барону о чувстве отвращения и денежных разсчетах её, о которых она неосторожно высказывалась перед своей горничной; она вспомнила также о своих страшных, невоздержанных выходках, которые она позволила себе против д’Артаньяна, когда он спас жизнь её шурина.

— Я не понимаю, милорд, сказала она, чтобы выиграть время и заставить своего противника высказаться, — что вы хотите сказать? и нет ли какого-нибудь скрытого смысла в ваших словах?

— О, Боже мой! нет, сказал лорд Винтер с притворным добродушием: — вы пожелали меня видеть и приехали в Англию. Я узнал об этом желании, или, скорее, догадался, что оно у вас было, и чтобы избавить вас от неприятностей ночного приезда в гавань и утомительной высадки на берег, я послал одного из своих офицеров навстречу вам, предоставил в ваше распоряжение карету, и он привез вас в этот замок, комендантом которого я состою; сюда я приезжаю каждый день, а для удовлетворения нашего обоюдного желания видеться друг с другом я велел приготовить вам комнату. Что же вы находите в этом удивительного после того, что вы сказали мне сами?

— Нет, ничего, но я нахожу удивительным то, что вы были предупреждены о моем приезде.

— А это объясняется совсем просто, милая сестра: разве вы не видели, что капитан вашего маленького корабля, прежде чем стать на рейд, послал вперед, для получения разрешение войти в гавань, маленькую шлюпку с судовым журналом и с реестром пассажиров? Я — командир порта, мне принесли этот журнал и я увидел в нем ваше имя. Мое сердце подсказало мне то, что подтвердили вы лично сами, т. е. ту цель, для которой вы подверглись опасностям морского переезда, во всяком случае очень утомительного в это время года, и я послал куггер навстречу вам. Остальное вам уже известно.

Милэди поняла, что лорд Винтер лгал, и это испугало ее еще более.

— Братец, спросила она, — не герцога ли Букингама я видела сегодня вечером на плотине, когда приехала?

— Да, его. Ах, я понимаю, что встреча с ним напугала вас: вы приехали из страны, где, вероятно, очень им интересуются, и я знаю, что его вооружения против Франции очень озабочивают вашего друга кардинала.

— Моего друга кардинала?! вскричала милэди, замечая, что как с этой, так и с другой стороны лорду Винтеру, гювидимому, все известно.

— А разве он не друг ваш? небрежным тоном спросил барон: — если ошибаюсь, извините: я так думал. Мы вернемся к кардиналу-герцогу после, а теперь не будемте удаляться от чувствительной темы, которой коснулся наш разговор: вы приехали, говорите вы, чтобы видеть меня?

— Да.

— Ну, что же! я вам объяснил, что все устроено согласно вашему желанию и что мы будем видеться каждый день.

— Так я должна постоянно здесь жить? спросила милэди с некоторым ужасом.

— А разве вы худо помещены, сестра? Требуйте, чего вам недостает, и я поспешу исполнить все ваши желания.

— У меня нет ни своих горничных, ни людей…

— У вас все это будет, сударыня. Скажите мне, как был устроен ваш дом при первом вашем муже, и хотя я и не муж ваш, а только зять, но устрою вам все точно так же.

— Мой первый муж?! вскричала милэди, смотря на лорда Винтера испуганными глазами.

— Да, ваш муж, француз: я говорю не о моем брате. Впрочем, если вы забыли его, он жив еще; я могу написать ему и он сообщит мне все нужные сведения но этому вопросу.

Холодный пот выступил на лбу милэди.

— Вы смеетесь, произнесла она глухим голосом.

— Разве я имею такой вид? спросил барон, вставая и отступая шаг назад.

— Или, вернее, вы меня оскорбляете, продолжала она, судорожно сжимая ручки кресла и приподнимаясь на локтях.

— Я вас оскорбляю?! произнес лорд Винтер с презрением: — неужели, сударыня, вы в самом деле считаете это возможным?

— Вы, милостивый государь, сказала милэди, — или пьяны, или сошли с ума… Ступайте вон и пошлите ко мне женщину.

— Женщины очень нескромны, сестра! Не могу ли я заменить вам горничную? Таким образом все наши семейные секреты останутся при нас.

— Дерзкий! вскричала милэди и, точно движимая какой-то пружиной, она бросилась на барона, который ждал ее, скрестивши руки; впрочем, опираясь одной на эфес своей шпаги.

— Эге! вскричал милорд, — я знаю, что вы привыкли убивать людей, но предупреждаю вас, что я буду защищаться, хотя бы против вас.

— О! вы правы, сказала милэди, — и вы кажетесь мне настолько низким, что способны поднять руку на женщину.

— Да, может быть; к тому же у меня есть оправдание: я думаю, что моя рука наверно будет не первой мужской рукой, которая поднимается против вас.

И барон медленным обвинительным жестом указал на левое плечо милэди, почти коснувшись его пальцем.

Милэди испустила глухое рычание и отступила в угол комнаты, точно пантера, приготовляющаяся сделать прыжок.

— О, рычите сколько вам угодно! вскричал лорд Винтер, — но не пытайтесь укусить, потому что, предупреждаю вас, это послужит вам только во вред; здесь нет прокуроров, вперед распределяющих наследства; нет странствующого рыцаря, который затеял бы со мной ссору из-за того, что я держу его красавицу пленницей, но у меня есть наготове судьи, которые сумеют справиться с женщиной, настолько безстыдной, что при живом муже она осмелилась сделаться женой лорда Винтера, моего старшого брата, и эти судьи, предупреждаю вас, пошлют вас к палачу, который сделает вам одно плечо похожим на другое.

Глаза милэди кидали такие молниеносные взгляды, что хотя он был мужчина и стоял вооруженный перед безоружной женщиной, но все-таки он почувствовал в глубине души страх. Тем не менее он продолжал с возрастающим гневом:

— Да, я понимаю, что, получив наследство моего брага, вам было бы приятно наследовать и от меня, но знайте вперед: вы можете меня убить или велеть меня убить, — я взял на этот случай все предосторожности, чтобы ни один пенни не перешел в ваши руки. Разве вы не достаточно богаты, имея около миллиона, и не пора ли вам остановиться на вашем фатальном пути, если бы вы не делали зла из одного только ненасытного желания делать его? О, поверьте тому, что я говорю: если бы память моего брата не была для меня священна, я послал бы вас гнить в какую-нибудь государственную тюрьму, или в Тибурн удовлетворять любопытству; я буду молчать, но вы должны спокойно переносить ваш плен. Через пятнадцать-двадцать дней я уезжаю с армией в Лярошель, но накануне моего отъезда за вами явится корабль, который отвезет вас в наши южные колонии; я приставлю к вам товарища, и, будьте уверены, он размозжит вам голову при первой вашей попытке вернуться в Англию или на континент.

Милэди слушала его со вниманием; глаза её блестели, зрачки расширились.

— Да, в настоящее время, продолжал лорд Винтер, — вы останетесь в этом замке; стены его толсты; двери крепки, железные решетки прочны; ваше окно выходит прямо на море; мои люди, которые готовы отдать за меня свою жизнь, стоять на страже около этой комнаты и стерегут все проходы, ведущие на двор; да и пробравшись на двор, вам пришлось бы еще пройти сквозь три железные решетки. Отдан очень точный приказ: один шаг, один жест, одно слово, указывающие на попытку к бегству, и в вас будут стрелять; если вас убьют, английское правосудие, надеюсь, будет мне благодарно, что я избавил его от хлопот. А! ваши черты принимают более спокойное выражение, на вашем лице показалась прежняя самоуверенность; вы думаете: «пятнадцать-двадцать дней; о! у меня изобретательный ум, что-нибудь придумаю; я чертовски умна и найду какую-нибудь жертву. Через пятнадцать дней, говорите вы себе, меня не будет здесь». А ну, попытайтесь!

Милэди, видя, что ее отгадали, вонзила ногти в свое тело, чтобы сдержать всякое невольное движение, могущее придать её лицу какое-нибудь другое выражение, кроме тоски и печали.

— Вы уже видели офицера, который остается здесь единственным начальником в мое отсутствие, следовательно вы его уже знаете; он, как вы сами видели, хорошо исполняет приказания, так как, зная вас, я уверен, по дороге из Портсмута сюда вы непременно пытались заставить его говорить. И что вы относительно этого скажете? разве мраморная статуя могла быть молчаливее и безстрастнее его? Вы уже испытали на многих силу вашего обольщения и, к несчастию, вам это всегда удавалось, но попробуйте на этот раз, и, чорт возьми! если вам это удастся, то я скажу, что вы сам демон!

Он подошел к двери и резким движением отворил ее.

— Позвать ко мне г. Фельтона, приказал он. — Подождите еще одну минутку, и я рекомендую вас ему.

Между этими двумя лицами воцарилось странное молчание, слышался только шум медленно, равномерно приближавшихся шагов. Вскоре в полутемном коридоре показалась человеческая фигура, и молодой лейтенант, с которым мы уже познакомились, остановился на пороге комнаты в ожидании приказаний барона.

— Войдите, милый Джон, обратился к нему лорд Винтер, — войдите и затворите за собою дверь.

Молодой человек вошел.

— Теперь, продолжал барон, — посмотрите на эту женщину: она молода, прекрасна, обладает всеми прелестями земного соблазна — и что же! Это чудовище, которой всего двадцать пять лет, уже совершила столько преступлений, сколько вы не насчитаете за целый год в архивах наших судов; её голос располагает в её пользу, красота служит приманкой для жертв, тело платит то, что обещает — ей надо отдать в этом справедливость; она постарается соблазнить вас, может быть даже попытается убить вас. Я вывел вас из нищеты, Фельтон, сделал вас лейтенантом; я спас вам однажды жизнь — вы помните, по какому случаю: я не только ваш покровитель, но друг ваш; не только благодетель, но отец; эта женщина вернулась в Англию с целью убить меня; я держу эту змею в своих руках, и я позвал вас и прошу вас: друг мой Фельтон, Джон, мое дитя, оберегай меня и в особенности берегись сам этой женщины; поклянись, поклянись своей честью сохранить ее для наказания, которое она заслужила. Джон Фельтон, я полагаюсь на твое слово! Джон Фельтон, я верю твоей честности!

— Милорд, отвечал молодой офицер, глядя на милэди со всей ненавистью, какую только мог найти в своем сердце, — милорд, клянусь вам, что будет все сделано согласно вашему желанию.

Милэди перенесла этот взгляд с видом жертвы, покорившейся своей участи; нельзя было вообразить себе более покорного и кроткого выражения, чем то, которое было написано на её прекрасном лице. Едва ли сам лорд Винтер узнал бы в ней тигрицу, с которой за минуту перед тем он собирался вступить в борьбу.

— Она никогда не должна выходить из этой комнаты, слышите ли, Джон, продолжал барон, — она ни с кем не должна переписываться, она ни с кем не должна говорить, кроме вас, если еще вы окажете ей честь говорить с ней.

— Я поклялся, милорд, этого достаточно.

— А теперь, сударыня, постарайтесь примириться с Богом, потому что людской суд над вами свершился.

Милэди опустила голову, точно подавленная этим приговором.

Лорд Винтер вышел, сделав знак Фельтону, который вышел вслед за ним и запер дверь.

Минуту спустя раздались в коридоре тяжелые шаги матроса, бывшого на страже с топором за поясом и с мушкетом в руке.

Милэди в продолжение нескольких минуть оставалась все в том же положении, потому что она думала, что за ней наблюдают в замочную скважину; затем медленно подняла голову; лицо её снова приняло выражение страшной угрозы и неустрашимости; она подбежала подслушать к двери, взглянула в окно и, вернувшись на прежнее место, села в кресло и задумалась.