Глава 49. Судьба

Милэди, вне себя от гнева, бегала по палубе, точно разъяренная львица, которую отправляют на корабле, и хотела броситься в море, потому что не могла перенести мысли, что она уезжает из Франции, не отомстив д’Артаньяну за нанесенное ей оскорбление и Атосу за его угрозы. Эта мысль сделалась вскоре для неё настолько невыносимой, что она стала умолять капитана высадить ее на берег, рискуя даже ужасными последствиями, но капитан, очень спешивший выйти поскорее из своего ложного положения, попав между французскими и английскими крейсерами, как летучая мышь между крысами и птицами, очень торопился поскорее достигнуть берегов Англии и упорно отказывался повиноваться её требованию, которое он принимал за женский каприз; впрочем, он обещал своей пассажирке, которая была особенно рекомендована его заботам кардиналом, высадить ее, если море и французы это позволять, в одном из бретонских портов: или в Лориане, или в Бресте, но пока дул противный ветер и море было бурное, они лавировали и старались держаться подальше от берега. Через девять дней по отплытии из Шаранты милэди, бледная от огорчения и гнева, увидела только синеватый берег Финистера. Она разсчитала, что для того, чтобы проехать этот уголок Франции и снова вернуться к кардиналу, ей потребуется по крайней мере три дня; прибавьте к этому еще день на сборы, в итоге будет четыре дня; прибавьте эти четыре дня еще к четырем другим на обратный путь, всего, значит, тринадцать! — тринадцать потерянных дней, в продолжение которых могло произойти в Лондоне столько новых событий. Она подумала, что, без сомнения, кардинал страшно разсердится, если она вернется, а следовательно более будет склонен поверить жалобам других на нее, чем её обвинениям против них. А потому, проходя мимо Лориана и Бреста, она не настаивала больше на своем прежнем требовании, а капитан со своей стороны поостерегся напомнить ей об этом. Итак, милэди продолжала свой путь, из тот самый день, как Плянше отплыл из Портсмута во Францию, посланница кардинала торжественно вступила в порт.

Весь город был в необыкновенно сильном волнении — спускали в море четыре больших, только что оконченных постройкой корабля; весь расшитый золотом, сиявший, по своему обыкновению, брильянтами и драгоценными камнями, в фетровой шляпе с белым пером, падавшим ему на плечи, стоял на плотине Букингам, окруженный свитой, почти так же блестяще одетой, как и он сам. Это был один из тех редких, прекрасных зимних дней, когда Англия вспоминает, что на свете есть солнце. Бледное, но все еще роскошное светило опускалось за горизонт, обливая пурпурным светом в одно время и небо, и море своими заходящими лучами и бросая на башни и старые дома города последний золотой луч, заставлявший блестеть окна точно от отражения пожара. Милэди, вдыхая этот морской воздух, сделавшийся более ощутительным и мягче вследствие приближения к берегам, созерцая все грозные приготовления, которые ей поручено было уничтожить, все могущество этой армии, которую должна была сокрушить она одна — она, женщина несколькими мешками золота, мысленно сравнила себя с Юдифью, страшной еврейкой, когда та проникла в ассирийский лагерь и увидела огромную массу колесниц, лошадей, людей и оружия, которая одним мановением её руки должна была разсеяться, как облако дыма.

Вошли в рейд; но в ту минуту, как только готовились бросить якорь, небольшой куттер (одномачтовое военное судно) подошел к купеческому кораблю и, выдавая себя за сторожевое судно, спустил на море шлюпку, которая и направилась к трапу. В этой шлюпке были офицер боцман и восемь гребцов; только офицер взошел на корабль, на котором он был принят со всем уважением, внушаемым формой. Офицер поговорил несколько минуть с хозяином судна, дал ему прочитать какия-то бумаги, по предъявлении которых, по приказанию купца, который в одно и то же время был и капитаном, весь экипаж судна и пассажыры были вызваны на палубу.

Когда это приказание было исполнено, офицер спросил громко о том, откуда отплыл бриг, какого курса он держался, о скорости хода, и на все эти вопросы капитан ответил без колебания и без всякой запинки. Тогда офицер стал осматривать всех пассажиров, одного за другим, и, остановившись на милэди, посмотрел на нее с большим вниманием, не сказав ей ни слова. Затем он снова обратился к капитану и сказал ему несколько слов; с этой минуты как будто он вступил в управление кораблем и отдал приказание исполнить один маневр, что экипаж тотчас же и исполнил. Тогда судно отправилось далее в сопровождении маленького куттера, который плыл бок-о-бок с ним, угрожая ему жерлами своих шести пушек, между тем как шлюпка шла позади, следом за кораблем, представляя из себя, рядом с этой массой, маленькую точку.

В то время как офицер разсматривал милэди, эта последняя, чему легко поверять, с своей стороны, пожирала его глазами. Но как ни велика была проницательность этой женщины, привыкшей читать в сердцах людей, тайны которых ей нужно было знать, на этот раз она встретила такое безстрастное лицо, что её проницательность не помогла ей ничего открыть. Офицер, остановившийся перед ней и молча, с таким вниманием разглядывавший ее, не мог быть старше двадцати пяти, двадцати шести лет; у него было бледное лицо, с светло-голубыми, немного впалыми глазами, неподвижный рот с тонкими, хорошо очерченными губами; страшно выдавшийся подбородскъуказывал на его сильную волю, которая в простонародном британском типе переходит скорее даже в упрямство; лоб, подавшийся назад, как у поэтов, людей увлекающихся и у солдат, оставался почти открытым из-под коротких, редких волос, которые, как и его борода, покрывавшая нижнюю часть лица, были прекрасного темно-каштанового цвета.

Была уже ночь, когда вошли в гавань. Туман еще более увеличивал темноту и образовывал около маяков и береговых фонарей круги, похожие на те, которые окружают луну перед наступлением дождливого времени. Воздух был сырой и холодный. Милэди, эта крепкая, здоровая женщина, невольно чувствовала дрожь.

Офицер потребовал, чтобы ему указали вещи милэди, велел отнести её багаж в свою шлюпку, и когда все это было исполнено, он пригласил сойти и ее предложивши руку.

Милэди посмотрела на него и не решалась сойти.

— Кто вы такой, спросила она, — и почему вы так добры и так особенно заботитесь обо мне?

— Вы можете догадаться, сударыня, об этом по моему мундиру: я офицер английского флота, ответил молодой человек.

— Но разве офицеры английского флота обыкновенно так услуживают своим соотечественницам, когда они вступают в какой-нибудь из портов Великобритании, и простирают свою любезность даже до того, что провожают их и на суше?

— Да, милэди, это делается обыкновенно не из любезности, но из предосторожности, и во время войны иностранных посетителей провожают в известную, указанную уж гостиницу, где до тех пор, пока о них не соберут самых точных сведений, они остаются под надзором правительства.

Эти слова сказаны были с изысканной вежливостью и самым спокойным тоном. Тем не менее, ими не удалось успокоить милэди.

— Но я не иностранка, сказала она самым чистым английским языком, который когда-либо раздавался от Портсмута до Манчестера.

— Эта мера общая для всех, милэди, и вы напрасно станете пытаться избавиться от неё.

— В таком случае, я последую за вами.

И, опираясь на предложенную ей офицером руку, она начала спускаться по лестнице, внизу которой ее ожидала шлюпка. Офицер сел в шлюпку вслед за ней; на корме был разостлан большой плащ, офицер усадил ее на него и сам сел рядом.

— Гребите, приказал он матросам.

Восемь весел сразу опустились к воду, и шлюпка, казалось, полетела но воде. Через пять минут пристали уже к берегу.

Их ожидала карета.

— Эта карета приготовлена для нас? спросила милэди.

— Да, сударыня, ответил офицер.

— Разве гостиница очень далеко?

— На другом конце города.

— Едемте!

И она, не колеблясь более, села в карету.

Офицер позаботился о том, чтобы все её вещи и чемоданы были аккуратно привязаны позади кареты, и когда все было готово, сел в карету около милэди и затворил дверцу.

Кучер, не дожидаясь никаких дальнейших приказаний и указаний, куда именно ехать, пустил лошадей галопом, и карета быстро покатилась по улицам города.

Такой странный прием заставил милэди сильно призадуматься; заметив, что молодой офицер, казалось, вовсе не был расположен к разговору, она откинулась в угол кареты и перебирала всевозможные предположения, которые представлялись её уму.

Между тем, по прошествии четверти часа, удивляясь, что они так долго уедут, не останавливаясь, она нагнулась к окну дверцы, чтобы посмотреть, куда ее везут. Домов уже больше не видно было; деревья казались в темноте какими-то большими черными привидениями, которые бежали одни за другими.

Милэди вздрогнула.

— Однако мы уже не в городе, заметила она. Молодой офицер продолжал молчать.

— Я не поеду дальше, если вы не скажете мне, куда вы меня везете, предупреждаю вас!

Эта угроза осталась также без всякого ответа.

— О, это уже слишком! вскричала милэди. — На помощь ко мне! на помощь!

Никто не отозвался на её крик, карета продолжала ехать с прежней быстротой, а офицер, казалось, превратился в статую.

Милэди взглянула на офицера с тем страшным выражением, которое иногда появлялось на её лице и в редких случаях не производило должного впечатления; глаза её сверкали в темноте от гнева. Молодой человек оставался попрежнему безстрастным зрителем.

Милэди хотела открыть дверцу и выскочить.

— Берегитесь, сударыня, хладнокровно сказал молодой человек: — если выскочите, то убьетесь.

Милэди опять села, дрожа от гнева; офицер наклонился, поглядел на нее и, казалось, был удивлен при виде этого лица, прежде такого красивого, а теперь искаженного бешеным гневом и сделавшагося почти отвратительным. Хитрое созданье сообразило, что она вредит себе, давая возможность видеть состояние души своей; черты лица её прояснились, и она сказала жалобным голосом:

— Ради Бога, скажите мне, должна ли я приписать вашему правительству или какому-нибудь моему врагу то насилие, которому я подверглась?

— Вам не делают никакого насилия, сударыня, и все, чему вы подверглись, есть только простая мера предосторожности, которую мы обязаны принимать относительно всех приезжающих в Англию.

— Так вы меня не знаете вовсе?

— Я в первый раз имею честь видеть вас.

— И, скажите по совести, у вас нет никакой личной причины ненавидеть меня?

— Никакой, клянусь вам.

В голосе молодого человека было столько спокойствия, хладнокровия и даже нежности, что милэди успокоилась.

Наконец, проехавши приблизительно около часу, карета остановилась перед железною решеткой, за которой дорога вела к массивному, уединенному, строгого стиля старинному замку. В то время, как колеса покатились по мелкому песку, до милэди донесся сильный шум, в котором она узнала рев волн, ударявшихся о крутой берег. Карета проехала под двумя сводами и наконец остановилась в закрытом с четырех сторон темном дворе; тотчас же дверца кареты отворилась, молодой человек легко выпрыгнул и предложил руку милэди, которая на нее оперлась и вышла довольно спокойно.

— Все-таки, сказала милэди, поглядев вокруг себя и переведя свой взгляд на молодого офицера с самой приятной улыбкой, — я пленница; но это ненадолго, я в этом уверена, прибавила она, — моя совесть и ваша любезность ручаются мне в этом.

Как ни был лестен этот комплимент, офицер все-таки ничего не ответил, но, вынув из-за пояса маленький серебряный свисток, похожий на те, которые употребляются боцманами на военных кораблях, он свистнул три раза на разные тона; тогда появились несколько человек, распрягли усталых лошадей, от которых шел пар, и поставили карету в сарай.

После этого офицер со своей прежней спокойной вежливостью пригласил пленницу войти в дом. Она, с тою же улыбкой на лице, взяла его под руку и вошла с ним в низкую со сводом дверь, которая только в глубине была освещена и вела к каменной круглой лестнице; затем они остановились перед массивной дверью; молодой человек вложил в замок ключ, бывший при нем; дверь тяжело повернулась на петлях и перед ними открылась комната, назначенная для милэди.

Беглым взглядом пленница окинула комнату во всех её подробностях.

Убранство этой комнаты в одно и то же время подходило и к тюрьме, и к жилищу свободного человека; впрочем, железные решетки у окон и наружные замки у дверей указывали скорее на то, что это была тюрьма. На одну минуту все силы этого созданья, закаленного самыми сильными испытаниями, оставили ее; она упала в кресла, скрестила руки и опустила голову, ожидая, что каждую минуту войдет судья и станет ее допрашивать.

Но ннкто не входил, кроме двух или трех матросов, которые внесли чемоданы и дорожные ящики, поставили их в угол комнаты и удалились, не сказав ни слова.

Офицер присутствовал при всем этом с прежним спокойствием, лично не произнося ни слова и отдавая приказания жестом руки или свистком.

Можно было подумать, что для этого человека и его подчиненных не существует разговорного языка, или что он для них стал совершенно безполезен.

Наконец милэди долее не выдержала и нарушила молчание.

— Ради Бога, милостивый государь, спросила она: — объясните, что все это означает? Разрешите мое недоумение: я буду иметь довольно твердости перенести всякую опасность, всякое несчастие, которое я предвижу и понимаю. Где я и в качестве кого я здесь? Если я свободна, зачем эти железные решетки и двери? Если я пленница, то скажите, какое преступление я совершила?

— Вы в комнате, которая для вас назначена, сударыня. Я получил приказание взять вас с корабля и препроводить вас в этот замок. Я исполнил, мне кажется, это приказание со всею точностью солдата и вместе со всею вежливостью дворянина. Этим оканчивается, по крайней мере в настоящее время, возложенная на меня обязанность по отношению к вам, — остальное касается другого лица.

— А кто это другое лицо? спросила милэди: — не можете ли вы мне назвать его?

В эту минуту на лестнице раздались звуки шпор и голоса нескольких человек, затем все смолкло и только слышен был шум шагов приближавшагося к дверям человека.

— Вот это другое лицо, сударыня, сказал офицер, отходя от двери и сторонясь с почтительным и покорным видом.

Отворилась дверь, и на пороге появился человек.

Он был без шляпы, со шпагой на боку, а в руках держал платок, который судорожно сжимал между пальцами.

Милэди, казалось, узнала его и в темноте; она оперлась рукой о ручку кресла и вьггянула голову, чтобы убедиться в своем предположении.

Тогда незнакомец медленно подошел, и по мере того, как он входил в полосу света, бросаемого лампой, милэди невольно отодвигалась.

Когда уже не было никакого сомнения, она, в высшей степени удивленная, вскричала:

— Как, мой брат! так это вы?!

— Да, моя красавица! ответил лорд Винтер, делая ей полу любезный, полунасмешливый поклон: — я самый.

— Что значит этот замок?

— Он принадлежит мне.

— Эта комната?

— Ваша.

— Так я ваша пленница?

— Почти.

— Ведь это страшное злоупотребление силой!

— Без громких слов. Сядемте и поговорим спокойно, как подобает брату и сестре.

Затем, обернувшись к двери и увидев, что молодой человек ожидает его приказаний, он сказал:

— Хорошо, благодарю вас! теперь, г-н Фельтон, оставьте нас.