Глава 48. Семейное дѣло

Атос придумал название: семейное дело. Семейное дело не подлежало ведению кардинала; семейное дело не касалось никого, о семейном деле можно было говорить перед всеми.

Итак, Атос придумал название: семейное дело.

Арамис подал идею относительно слуг.

Портос нашел средства: брильянт.

Один только д’Артаньян, обыкновенно самый изобретательный из всех четверых, не подал никакого совета, но надо признаться, что одно уже имя милэди парализовало все его мысли.

Ах, нет, мы ошибаемся: он нашел покупщика брильянта.

Завтрак у де-Тревиля прошел необыкновенно весело и оживленно. Д’Артаньян был уже в новой форме: так как он был приблизительно одного роста с Арамисом, а у последнего, получившого, как помнят, изрядный куш от книгопродавца за свою поэму, все было сделано в двух экземплярах, то он и уступил своему другу дубликат полной обмундировки.

Д’Артаньяну не оставалось желать ничего больше, если бы только не милэди, которая, точно черная туча, омрачала его горизонта. После завтрака условились собраться вечером в квартире Атоса и там покончить дело.

Д’Артаньян провел весь день, разгуливая по всем улицам лагеря в своей новой мушкетерской форме.

Собрались вечером, в назначенный час, все четверо; оставалось решить только три вещи:

1) что написать брату милэди,

2) что написать ловкой особе в Туре

3) и кому из слуг поручить доставить письма?

Каждый предлагал своего: Атос говорил о скромности Гримо, который говорит только тогда, когда получает разрешение барина разинуть рог; Портос выхвалял силу и ловкость Мускетона, такого ражого, что он быль бы в состоянии уложить четырех людей обыкновенного роста; Арамис, доверяя ловкости Базена, сильно стоял за своего кандидата; наконец, д’Артаньян, безусловно веривший и полагавшийся на храбрость Плянше, выставлял на вид его поведение в затруднительном деле в Булони.

Эти четыре добродетели долго оспаривали первенство друг у друга, и по этому случаю были произнесены прекрасные речи, которых мы не передаем из опасения, чтобы они не показались слишком длинными и утомительными.

— К несчастью, закричал Атос, — необходимо, чтобы наш посланец соединял в себе все четыре качества!

— Где же найти такого слугу?

— Невозможно, согласился Атос, — я сам знаю это: так возьмите Гримо.

— Нет, Мускетона.

— Лучше Базена.

— По-моему, Плянше; он и ловок, и храбр: вот уже два качества из четырех.

— Господа, произнес Арамис: — главное, что нам нужно знать, это не то, который из них скромнее, сильнее, ловчее и храбрее, а который из них больше всех любит деньги.

— Замечание Арамиса вполне справедливо, согласился Атос: — надо больше разсчитывать на недостатки людей, чем на их добродетели. Г. аббат большой психолог!

— Без сомнения, продолжал Арамис: — потому что нам не только нужно вполне надежного посланца для успеха нашего предприятия, но очень важно не потерпеть неудачи, так как в таком случае отвеит своей головой не слуга, а…

— Тс, Арамис! остановил его Атос.

— Да, не слуга, продолжал Арамис — а господин, и даже господа! Так ли нам преданы наши слуги, чтобы из-за нас рисковать своей жизнью? Нет.

— Ну, нет, возразил д’Артаньян: — я почти ручаюсь за моего Плянше.

— Если так, любезный друг, прибавьте к его безкорыстной преданности вам еще кругленькую сумму денег, которая доставила бы ему некоторые удобства, и тогда вы можете за него ручаться вдвойне.

— Эх, Боже мой! все-таки вас обманут, заметил Атос, который был оптимистом, когда дело шло о вещах, и пессимистом, когда речь шла о людях. — Они пообещают все, чтобы получить деньги, и дорогой страх помешает им действовать. Раз они будут пойманы, их прижмут, а прижатые они во всем признаются. Чорт возьми! ведь мы не дети! Чтобы попасть в Англию (Атос, говоря это, понизил голос), надо проехать всю Францию, усеянную шпионами и креатурами кардинала; надо иметь свободный пропуск, чтобы сесть на корабль, надо знать английской язык, чтобы найти дорогу в Лондон. Я нахожу, что это дело очень трудное.

— Вовсе уже не такое трудное, возразил д’Артаньян, который настаивал на том, чтобы этот план был приведен в исполнение: — я нахожу, напротив, что все это очень легко. Нечего и говорить, что если предъявить лорду Винтеру какия-нибудь чрезмерные требования, написать об ужасах кардинала…

— Тс! предостерег опять Атос.

— …об интригах и тайнах государственных, продолжал д’Артаньян, вследствие предостережения Атоса говоря уже тише, — конечно, нас колесуют; но, ради Бога, не забывайте, Атос, что мы ему напишем, как вы сами сказали, о семейном деле, что мы ему напишем с единственною целью — просить его лишить милэди возможности по приезде в Лондон вредить нам. Я ему напишу письмо приблизительно такого содержания…

— Послушаем, вставил слово Арамис, заранее принимая на себя роль критика.

— «Милостивый государь и любезный друг…».

— Да, нечего сказать: любезный друг — англичанин! перебил его Атос, — начало хорошее! Браво, д’Артаньян! Ни из-за чего больше, как только за это слово, нас не колесуют, а четвертуют.

— Не годится — согласен; я напишу просто: милостивый государь.

— Вы можете написать даже — милорд, прибавил Атос, очень придерживавшийся всяких приличий.

— «Милорд, помните ли вы маленькое огороженное место для коз за Люксембургом?..»

— Хорошо! Теперь Люксембург! Подумают, что это намек на королеву-мать! Вот это неостроумно, заметил Атос.

— Ну, так мы просто напишем: «Милорд, помните ли вы то маленькое загороженное место, где вам даровали жизнь?»

— Дорогой д’Артаньян, заметил Атос, — вы никогда не будете хорошим писателем: «Где вам даровали жизнь!» Фуй! это просто неприлично. О такого рода услугах человеку порядочному не напоминают. Напомнить о сделанном благодеянии — обида.

— Ах, мой милый, проговорил д’Артаньян: — вы невыносимы, и если необходимо писать под вашей цензурой, я отказываюсь.

— Вы хорошо сделаете. Орудуйте мушкетом и шпагою, мой милый: в этих двух искусствах вы ловко выпутаетесь из беды, а перо предоставьте г. аббату, это по его части.

— Что правда, то правда, подтвердил Портос: — передайте перо Арамису, который пишет латинские диссертации.

— Будь по-вашему, согласился д’Артаньян: — составьте нам записку, Арамис, но, ради святого отца нашего папы, будьте осторожны, потому что и я тоже раскритикую вас в пух и прах — предупреждаю вас.

— Только этого я и желаю, отвечал Арамис с той наивной самоуверенностью, которая свойственна каждому поэту. — Но разскажите мне, в чем дело: я отовсюду слышу, что эта невестка милорда большая плутовка, и мы убедились в этом, подслушавши её разговор с кардиналом…

— Говорите же тише, чорт возьми! остановил его Атос.

— Но, продолжал Арамис, — подробностей я не помню.

— И я тоже, сказать Портос.

Д’Артаньян и Атос некоторое время молча глядели друг на друга. Наконец Атос, собравшись с мыслями и побледнев несколько более обыкновенного, кивнул в знак согласия; д’Артаньян понял, что он может говорить.

— Итак, вот о чем следует написать, сказал д’Артаньян: — «Милорд, ваша сестра — злодейка: она хотела велеть вас убить, чтобы получить от вас наследство. Однако, она не могла выйти замуж за вашего брата, так как-была уже замужем во Франции и была…»

Д’Артаньян приостановился, точно подыскивая слово, и глядел на Атоса.

— «Прогнана своим мужем», прибавил Атос.

— «Вследствие того, что она заклеймена…» продолжал д’Артаньян.

— Ба! вскричал Портос, — невозможно! Она хотела убить своего шурина?

— Да.

— Она была уже замужем? переспросил Арамис.

— Да.

— И её муж видел у неё на плече клеймо — лилию? спросил Портос.

— Да.

Эти три «да» были произнесены Атосом, и с каждым разом голос его делался мрачнее.

— А кто видел этот знак? спросил Арамис.

— Д’Артаньян и я, или, вернее, соблюдая хронологический порядок: я и д’Артаньян, ответил Атос.

— А муж этого ужасного созданья жив еще? спросил Арамис.

— Он еще жив.

— Вы в этом уверены?

— Уверен.

Наступило минутное, томительное молчание, во время которого каждый из друзей переживал произведенное на них впечатление по-своему.

— На этот раз, сказал Атос, первый прервавший молчание, — д’Артаньян начертил нам прекрасную программу и именно это и нужно написать прежде всего.

— Чорт возьми! ваша правда, Атос, согласился Арамис, — редакция этого письма очень затруднительна. Сам канцлер стал бы втупик при составлении подобного послания, а между тем канцлер отлично составляет протоколы. Впрочем, все равно, замолчите, я начну писать.

Арамис в самом деле взял перо, на несколько минут задумался, написал прелестным мелким женским почерком восемь или десять строчекь и зачем тихим голосом, медленно, точно взвешивая каждое слово, прочел следующее:

"Милорд!

«Особа, пишущая зам эти несколько строк, имела честь скрестить с вами шпаги в маленьком загороженном месте в улице Ада. Так как с тех пор вы много раз называли себя другом этой особы, то она считает себя обязанным доказать эту дружбу добрым советом. Два раза вы чуть не сделались жертвой вашей близкой родственницы, которую вы считаете своей наследницей, так как вам неизвестно, что до вступления в брак в Англии она уже была замужем во Франции. Но в третий раз, то есть теперь, вы можете пасть. Ваша родственница выехала из Лярошели в Англию этой ночью. Наблюдайте за ней по её приезде, потому что её замыслы велики и ужасны. Если вы пожелаете непременно знать, на что она способна, взгляните на её левое плечо, и вы узнаете её прошлое».

— Вот это так чудесно написано! заметил Атос. — Вы пишете точно государственный секретарь, мой милый Арамис. Лорд Винтер учредит теперь за ней хороший надзор, если только предостережение придет во время, а если бы даже оно и попало в руки самого кардинала, мы не были бы скомпрометированы. Но так как слуга, который повезет его, может остановиться в Шательро и сказать, что он был в Лондоне, то мы дадим ему с письмом только половину суммы, пообещав другую половину вручить ему по получении ответа. С вами ваш брильянт? спросил Атос.

— Со мною лучше этого, отвечал д’Артаньян, — у меня деньги, — и он бросил мешок с золотом на стол. При звуке золота Арамис поднял голову, Портос вздрогнул, а Атос остался безстрастным.

— Сколько в этом маленьком мешке? спросил он.

— Семь тысяч ливров луидорами по двенадцать франков.

— Семь тысяч ливров! вскричал Портос. — Этот маленький негодный брильянт стоит семь тысяч ливров?

— Повидимому, сказал Атос: — так как и деньги налицо; я не думаю, чтобы наш друг д’Артаньян прибавил еще своих.

— Но, господа, начал снова д’Артаньян: — мы вовсе не думаем о королеве: позаботимтесь немного о здоровье милого ей Букингама. Это-то немногое мы во всяком случае обязаны для неё сделать.

— Совершенно справедливо, присоединился Атос, — но это по части Арамиса.

— Если так, ответил последний, краснея, — то что же должен я сделать?

— Очень просто, сказал Атос: — составить другое письмо к очень ловкой особе, проживающей в Туре.

Арамис снова взялся за перо, опять немного задумался и написал следующие строчки, которые тотчас же представил на одобрение друзей:

"Моя милая кузина…

— Ага! проговорил Атос, — эта ловкая особа изаша кузина.

— Моя двоюродная сестра, подтвердил Арамис.

— Пусть ее будет кузина.

Арамис продолжал:

«Моя милая кузина! Его высокопреосвященство, г. кардинал, да сохранит его Бог для счастья Франции и на устрашение врагов королевства, почти окончил дело с непокорными еретиками Ллрошели; очень вероятно, что английскому флоту, идущему на помощь, не удастся даже и подойти близко; я даже осмелюсь сказать, что уверен, что какое-нибудь важное событие помешает г. Букингаму выехать. Его высокопреосвященство — самый великий и прозорливый из политиков прошедшого, настоящого и, вероятно, будущого. Он потушил бы солнце, если-б оно ему мешали. Сообщите эти новости вашей сестре, любезная кузина. Я видел во сне, что этот проклятый англичанин умер; не могу припомнить — от кинжала или яда, но знаю только, что мне снилось, что он умер, а вы знаете — мои сны никогда не обманывают. Будьте же уверены, что скоро меня увидите».

— Прекрасно! вскричал Атос, — вы царь поэтов; вы говорите точно ясновидящий и правдиво, как сама природа. Теперь остается только написать на этом письме адрес.

— Это очень легко, сказал Арамис.

Он красиво сложил письмо и надписал:

«Девице Мишин, прачке в Туре».

Три друга, смеясь, переглянулись: их перехитрили.

— Теперь, продолжал Арамис, — вы понимаете, господа, что только один Базен может доставить это письмо в Тур: моя кузина знает только Базена и доверяет только ему одному, всякий другой может потерпеть неудачу. К тому же, Базен учен и самолюбив; Базен знает историю, господа; он знает, что Сикст Пятый сделался папой, а прежде пас свиней. И так как он разсчитывает поступить в духовное звание в одно время со мной, он не теряет надежды в свою очередь сделаться папой или, по меньшей мере, кардиналом; вы понимаете, что человек с подобными видами на будущее не даст схватить себя, а если это и случится, никакая пытка не заставит его проговориться.

— Хорошо, хорошо, уступил д’Артаньян: — я с удовольствием соглашаюсь относительно вашего Базена, но согласитесь же и вы со мною относительно Плянше; милэди однажды выгнала из своего дома Плянше палками, а у Плянше хорошая память, и я вам ручаюсь, что если он найдет возможность отомстить, то скорее позволит исколотить себя, чем откажется от удовольствия исполнить свою мечту. Если дела в Туре касаются вас, Арамис, то дела в Лондоне касаются лично меня. Итак, я прошу, чтобы выбрали Плянше, который, к тому же, был уже со мной в Лондоне и умеет совершенно правильно сказать: «London, sir, if you please» и «my master lord d’Artagnen», а зная это, будьте спокойны, он отлично найдет дорогу туда и обратно.

— В таком случае, решил Атос, — дадим Плянше семьсот ливров при его отъезде и семьсот по его возвращении, а Базену — триста туда и триста по возвращении; это сократит сумму до пяти тысяч ливров; каждый из нас возьмет по тысяче ливров и употребить ее как кому вздумается, а остальную тысячу мы оставим в запас, передав на сохранение г. аббату, на непредвиденные или общие расходы. Согласны вы на это?

— Дорогой Атос, сказал Арамис, — вы говорите, как Нестор, который был, как всем известно, мудрейший из греков.

— Итак, решено, продолжал Атос: — поедут Плянше и Базен; сказать правду, я рад оставить при себе Гримо: он уже освоился с моими привычками, и я дорожу им; вчерашний день повлиял на него, а предстоящее путешествие и вовсе погубило бы его.

Позвали Плянше и дали ему необходимые инструкции; он уже раньше был предупрежден д’Артаньяном, который прежде всего сказал ему, что его ожидает слава, затем деньги и уже после этого упомянул об опасности.

— Я повезу письмо, зашив его под подкладку платья, сказал Плянше, — и проглочу его, если меня схватят.

— Тогда ты не исполнишь поручения, заметил ему д’Артаньян.

— Вы мне дадите сегодня вечером копию с него, которую я выучу наизусть.

Д’Артаньян взглянул на своих друзей, как бы говоря:

— Ну, что? Правду я вам говорил?

— Теперь, продолжал он, обращаясь к Плянше, — тебе дается восемь дней, чтобы доехать до лорда Винтера, и восемь дней на обратный путь, всего шестнадцать дней; если в шестнадцатый день но твоем отъезде в восемь часов вечера ты не приедешь, то останешься без денег, хотя бы ты опоздал всего на пять минут.

— В таком случае, барин, сказал Плянше, — купите мне часы.

— Возьми вот эти, отдал ему Атос свои со свойственным ему небрежным великодушием, — и будь храбрым малым. Думай о том, что если ты проговоришься, проболтаешься или где-нибудь прошатаешься, то ты погубишь тем своего барина, который так доверяет тебе, что поручился нам за тебя. И помни еще, что если по твоей вине случится какое-нибудь несчастие с д’Артаньяном, я всюду найду тебя, чтобы распороть себе живот.

— О, Боже! вскричал Плянше, обиженный подозрением и испуганный спокойным тоном мушкетера.

— А я, сказал Портос, поводя своими огромными глазами, — сдеру с тебя с живого шкуру.

— О, сударь!

— А я, прибавил Арамис, своим тихим мелодичным голосом, — помни: сожгу тебя на медленном огне, как дикаря.

— Ах, сударь!

И Плянше заплакал; мы не сумеем сказать, было ли это следствием страха, причиненного ему угрозами, или следствием умиление при виде такой тесной дружбы четырех друзей.

Д’Артаньян взял его за руку и поцеловал.

— Видишь ли, Плянше, сказал он ему: — эти господа говорят тебе все это из дружбы ко мне, но в сущности они тебя любят.

— О, барин! сказал Плянше: — или мне все удастся, или меня изрежут на куски, но и в таком случае, будьте уверены, ни один кусочек моего тела не проговорится.

Было решено, что Плянше уедет на следующий день в восемь часов утра, чтобы дать ему время, как он хотел, в продолжение ночи выучить письмо наизусть; он должен был вернуться на шестнадцатый день, в восемь часов вечера.

Утром, в ту минуту, как он готов был сесть на лошадь, д’Артаньян, питавший в глубине сердца слабость к герцогу Букингаму, отвел Плянше в сторону.

— Слушай, сказал он ему, — когда ты отдашь письмо лорду Винтеру и он прочтет его, ты ему еще скажешь: «Оберегайте лорда Букингама, его хотят убить». Но это, видишь ли, Плянше, так важно и настолько серьезно, что я не хотел признаться даже моим друзьям, и я доверяю лишь тебе эту тайну; я не написал бы этого, хотя бы обещали за это сделать меня капитаном.

— Будьте спокойны, сударь, отвечал Плянше: — вы увидите, можно ли на меня положиться.

И, вскочив на прекрасную лошадь, которую должен был оставить через двадцать льё, чтобы взять затем почтовых, Плянше помчался галопом с грустью на сердце при воспоминании об угрозах трех мушкетеров, но все-таки в самом хорошем расположении духа и с надеждами на будущее.

Базен уехал на следующий день утром в Тур; ему дано было восемь дней для исполнения возложенного на него поручения.

Четыре друга в продолжение всего времени в отсутствии двух гонцов, понятно, более чем когда-нибудь были настороже и держали ухо востро. Они проводили целые дни, подслушивая, что говорится кругом, следя за действиями кардинала и разспрашивая приезжавших гонцов. Много раз ими невольно овладевала дрожь, когда, случалось, их неожиданно требовали ло каким-нибудь служебным делам. К тому же они должны были внимательно следить и за своей личной безопасностью: милэди была привидением, и раз она являлась к кому-нибудь, то уж не давала тому больше спокойно спать. Утром восьмого дня Базен, благодушный как всегда и, по своему обыкновению, улыбающийся, вошел в залу гостиницы Парпильо в то время, как четыре друга собирались завтракать, и сказал, как было условлено:

— Г. Арамис, вот ответ вашей кузины.

Четыре друга радостно переглянулись между собою: половина дела было уже сделана; правда, что эта половина была более легшия и требовала меньше времени.

Арамис, невольно покраснев, взял письмо, написанное грубым почерком, с орфографическими ошибками.

— Боже мой! вскричал он, засмеявшись, — я положительно прихожу в отчаяние: эта бедная Мишон никогда не научится писать, как Вуатюр.

— Кто это бедная Мишон? спросил швейцарец, разговаривавший с друзьями в ту минуту, как пришло письмо.

— О, мой Боже! Менее чем никто, сказал Арамис: — маленькая, очаровательная прачка, которую я очень любил и которую я просил написать мне на память несколько строк.

— Если она, сказал швейцарец, — настолько же знатная, насколько крупен её почерк, то вы очень счастливы, товарищ.

Арамис прочитал письмо и передал его Атосу:

— Посмотрите-ка, Атос, что она пишет.

Атос беглым взглядом пробежал содержание, чтобы уничтожить всякия могущия возникнуть подозрения, прочел вслух:

«Мой кузен, моя сестра и я умеем очень хорошо разгадывать сны и мы очень боимся их, но про ваш можно, надеюсь, сказать только: всякий сон есть ложь. Прощайте, будьте здоровы и от времени до времени давайте знать о себе.

Аглая Мишон».

— А о каком сне пишет она? спросил драгун подошедший во время чтения письма.

— Да, о каком сне? спросил швейцарец.

— Эх, чорт возьми! отвечал Арамис, — да очень просто: о сне, который я видел и разсказал ей.

— О, конечно, Боже мой, совершенно естественно разсказать свой сон, но у меня никогда не бывает снов.

— Вы очень счастливы, заметил Атос, вставая, — и я очень желал бы иметь возможность сказать то же, что и вы.

— Никогда! повторил швейцарец в восторге от того, что такой человек, как Атос, хоть в этом позавидовал ему, — никогда, никогда!

Д’Артаньян, увидев, что Атос встал, последовал его примеру, взял его под руку и вышел. Портос и Арамис остались отвечать на шутки и болтовню драгуна и швейцарца.

Базен отправился, чтобы прилечь на кучу соломы, и так как его воображение было гораздо живее, чем у швейцарца, то ему и приснился сон, что Арамис, сделавшись папой, возлагает на него кардинальскую шапку.

Но Базен своим счастливым возвращением снял только часть безпокойства, тяготившого четырех друзей. Дни ожиданий тянутся долго, и в особенности это чувствовал д’Артаньян, который побился бы об заклад, что теперь каждые сутки имеют сорок восемь часов. Он забывал о медленности водяного сообщения и преувеличивал могущество милэди. Он думал, что у этой женщины, казавшейся ему демоном, такие же сверхъестественные помощники, как и она сама; при малейшем шуме он воображал, что его хотят арестовать, или ведут Плянше на очную ставку с ним и его друзьями. И даже более того: когда-то большая уверенность его в верности пикардийца с каждым днем все более и более уменьшалась. Его безпокойство стало настолько велико, что оно сообщилось даже Портосу и Арамису. Один только Атос попрежнему сохранял хладнокровие, точно кругом его не было ни малейшей опасности и ничто не нарушало обычного порядка вещей. На шестнадцатый день, в особенности, признаки этого безпокойства были настолько заметны у д’Артаньяна и его двух друзей, что они не могли оставаться на месте и блуждали точно тени по дороге, по которой должен был вернуться Плянше.

— Право, говорил им Атос: — вы не мужчины, а дети, раз какая-то женщина может навести на вас такой страх. И чего вы в сущности боитесь? Что вас посадят в тюрьму? Если бы это и случилось, нас освободят оттуда: ведь освободили же г-жу Бонасье. Боитесь, что отрубят голову? Но каждый день в траншеях мы с самым веселым видом подвергаемся гораздо большей опасности, потому что пуля может раздробить ногу, и я уверен, что хирург заставит нас страдать гораздо более, отрезая ногу, чем палач, отрубая голову. Ждите же спокойно: через два часа, через четыре, через шесть или позже, Плянше будет здесь; он обещал быть, и я очень доверяю обещаниям Плянше, который кажется мне очень порядочным и храбрым малым.

— Однако, если он не приедет? сказал д’Артаньян.

— Ну, что же, если он не приедет, это будет значить, что он опоздал, — вот и все. Он мог свалиться с лошади, мог провалиться сквозь мост, может быть ему случилось где-нибудь так скоро бежать, что он схватил воспаление легких. Эх, господа, надо принимать во внимание все случайности. Жизнь представляет ряд маленьких несчастий, которые философ встречает со смехом. Будьте, подобно мне, философами, садитесь за стол и выпьемте; никогда будущее не кажется в таком розовом свете, как когда смотришь на него сквозь стаканы, наполненные шамбертеном.

— Совершенно верно, ответил д’Артаньян: — но мне ужасно надоело, раскупоривая каждую новую бутылку, опасаться, не из погреба ли она милэди!

— Вы очень требовательны, отозвался Атос: — она такая красивая женщина!

— Заклейменная женщина! сказал Портос со своим громким смехом.

Атос вздрогнул, провел рукой по лбу, точно вытирая пот, и встал в нервном волнении, которое он был не в силах скрыть. Между тем день прошел и медленно наступил вечер, но наконец он все-таки наступил; трактиры наполнились посетителями; Атос, получивший свою долю от продажи брильянта, совсем не выходил из трактира Парпильо. В лице Бюзиньи, который к тому же угостил их чудным обедом, он нашел отличного партнера, вполне достойного себя. Итак, они играли, по обыкновению, вдвоем, когда пробило семь часов; слышно было, как прошел патруль, чтобы усилить посты; в семь часов с половиною пробили зорю.

— Мы погибли, прошептал д’Артаньян на ухо Атосу.

— Вы хотите сказать, что мы проиграли, спокойно возразил Атос, вынимая из кармана четыре пистоля и бросая их на стол. — Пойдемте, господа, продолжал он: — бьют зорю, пора спать.

И Атос вышел из трактира Парпильо в сопровождении д’Артаньяна. Арамис шел сзади под руку с Портосом. Арамис скандировал какие-то стихи, а Поргос от времени до времени дергал себя в отчаянии за волосы.

Вдруг в темноте обрисовалась тень, очертание которой показалось знакомым д’Артаньяну, а еще более знакомый голос сказал ему:

— Я принес вам, барин, ваш плащ, потому что сегодня довольно свежо.

— Плянше! вскричал д’Артаньян вне себя от радости.

— Плянше! повторили Портос и Арамис.

— Ну, что же! да, Плянше, сказал Атос: — что же тут удивительного? Он обещал вернуться в восемь часов, и теперь бьет восемь. Браво, Плянше, ты малый, умеющий держать слово, и если когда-нибудь ты оставишь своего барина, я возьму тебя к себе.

— О! нет, никогда, сказал Плянше: — я никогда не оставлю г. д’Артаньяна.

В эту самую минуту д’Артаньян почувствовал, что Плянше сунул ему в руку записочку.

Д’Артаньяну ужасно хотелось обнять Плянше по его возвращении, как он это сделал при его отъезде, но он боялся, чтобы такой знак расположения, выказанный среди улицы, не показался бы странным кому-нибудь из прохожих, и удержался.

— Записка у меня, шепнул он Атосу и своим друзьям.

— Хорошо, сказал Атос: — пойдем домой и прочитаем.

Записка просто жгла руку д’Артаньяну; он хотел ускорить шаг, но Атос взял его под руку, так что молодой человек поневоле принужден был замедлить шаг.

Наконец вошли в палатку, зажгли лампу, и в то время, как Плянше стоял у входа на страже, чтобы никто не застал четырех друзей врасплох, д’Артаньян дрожащей рукой сломал печать и вскрыл ожидавшееся с таким нетерпением письмо.

Оно заключало полстроки чисто британского почерка и было самого лаконического содержания:

«Thank you, be easy».

Что означает: «Благодарю вас, будьте спокойны».

Атос взяль письмо из рук д’Артаньяна, поднес его к лампе, зажег и держал его, пока оно все не обратилось в пепел.

Затем позвали Плянше.

— Теперь, любезный, ты можешь требовать свои семьсот ливров, но ты немногим рисковал с таким письмом!

— Но, несмотря на это, я очень старался получше спрятать его, отвечал Плянше.

— Ну-ка, сказал д’Артаньян, — разскажи нам, как ты это делал.

— Нет, сударь, не теперь, потому что слишком долго разсказывать.

— Совершенно верно, Плянше, заметил Атос: — к тому же уже пробили зорю, и если у нас огонь будет гореть дольше, чем у других, это заметят.

— Пусть будет так, согласился д’Артаньян. — Ляжемте спать. Спи хорошо, Плянше!

— Могу вас уверить, барин, что я усну спокойно в первый раз после шестнадцати дней.

— И я тоже! проговорил д’Артаньян.

— И я тоже! произнес Портос.

— И я тоже! сказал Арамис.

— Сказать по правде, и я тоже! присоединился к ним Атос.