Глава 47. Совѣщаніе мушкетеровъ

Предположения Атоса вполне подтвердились: на бастионе никого не было, кроме человек двенадцати убитых, как французов, так и рошельцев.

— Господа, сказал Атос, принявший на себя начальство над экспедицией, — пока Гримо будет собирать нам стол, мы соберем все ружья и патроны; к тому же это занятие нисколько не помешает нам разговаривать. Эти господа, прибавил он, указывая на убитых, — не услышат нас.

— На всякий случай можно бы сбросить их в ров, подал свое мнение Портос, — удостоверившись сначала, что карманы их пусты.

— Да, проговорил Атос, — это уж дело Гримо.

— В таком случае, предложил д’Артаньян, пусть Гримо их обыщет и перебросит через стену.

— Лучше нам этого не делать, сказал Атос, — они могут оказаться полезными.

— Эти мертвецы могут оказаться нам полезными? удивился Портос. — Да ты с ума сходишь, любезный друг!

— Не судите строго, говорит Евангелие и кардинал, ответил Атос: — Сколько ружей, господа?

— Двенадцать, ответил Арамис.

— Сколько патронов?

— С сотню.

— Это все, что нам нужно; зарядимте ружья.

Четыре мушкетера принялись за дело. Они кончали заряжать последнее ружье, когда Гримо подал им знак, что завтрак готов.

Атос тоже жестом ответил: «хорошо», и указал Гримо на нечто вроде каменной будки, где, как последний понял, он должен был остаться на страже; чтоб несколько смягчить часы скучного караула, Атос позволил ему захватить с собой хлеб, две котлетки и бутылку вина.

— А теперь сядем за стол, сказал Атос.

Четыре друга сели на землю, скрестивши ноги, как турки или портные.

— Ну, теперь, сказал д’Артаньян: — когда тебе нечего бояться, что тебя подслушают, надеюсь, что ты поделишься с нами своим секретом.

— Надеюсь, что я вам доставлю в одно время и удовольствие, и славу, господа, начал Атос. — Я заставил вас сделать прелестную прогулку, затем перед вами стоит вкусный завтрак и 500 человек зрителей, стоящих там, которых вы можете сами видеть из-за бойниц и которые принимают нас за сумасшедших или героев, — два класса дураков, имеющих сходство друг с другом.

— Но в чем же тайна? спросил д’Артаньян.

— А тайна моя в том, отвечал Атос: — что вчера вечером я видел милэди.

Д’Артаньян поднес было уже стакан ко рту, но при имени милэди рука его так сильно задрожала, что он принужден был поставить стакан на землю, чтобы не расплескать вино.

— Ты видел твою…?

— Тс! перебил Атос: — вы забываете, любезный друг, что эти господа не посвящены в мои семейные дела: я видел милэди.

— Где? спросил д’Артаньян.

— Приблизительно в двух лье итсюда, в гостинице Красной Голубятни.

— Тогда я погиб, прошептал д’Артаньян.

— Нет, не совсем еще, возразил Атос: — потому что в настоящую минуту она уже, вероятно, покинула берега Франции.

Д’Артаньян вздохнул с облегчением.

— В конце концов, спросил Портос, — кто же эта милэди?

— Очаровательная женщина, ответил Атос, отпивая из стакана пенистое вино. — Подлец трактирщик! вскричал он, — дал нам анжуйского вина вместо шампанского и воображает, что мы дадимся в обман! Да, продолжал он, — очаровательная женщина, которая очень благосклонно отнеслась к нашему другу, д’Артаньяну, но он сделал ей какую-то гнусность, вследствие чего она попробовала с месяц тому назад отомстить за себя и хотела убить его при помощи убийц; восемь дней тому назад она сделала попытку его отравить, а вчера выпросила его голову у кардинала.

— Как! выпросила мою голову у кардинала? вскричал д’Артаньян, бледный от ужаса.

— Да, сказал Портос, — это такая же истина, как евангельская: я слышал это собственными ушами.

— И я тоже, подтвердил Арамис.

— В таком случае, проговорил д’Артаньян, в полном унынии и отчаянии опуская руки, — всякая дальнейшая борьба вполне безполезна; лучше мне пустить пулю в лоб, чтобы положить всему конец.

— Это — последняя глупость, к которой всегда будет время прибегнуть, сказал Атос: — к тому же эта глупость и единственно непоправимая.

— Мне никогда не избежать её со столькими сильными врагами, заметил д’Артаньян. — Во-первых, менгский незнакомец, затем де-Вард, которому я нанес три удара шпагой, затем милэди, тайну которой я узнал, и, наконец, кардинал, которому я помешал отомстить!

— Эка много! сказал Атос, — всего только четверо; нас ведь тоже четверо, значит один на одного. Чорт возьми! Если верить знакам Гримо, нам придется иметь дело с гораздо большим числом. Что случилось с ним? продолжал Атос. — Принимая во внимание серьезность положения, я вам разрешаю говорить, мой друг, но, прошу вас, будьте кратки. Что вы видите?

— Отряд.

— Из скольких человек?

— Из двадцати.

— Кто они?

— Шестнадцать охотников и 4 солдата.

— Во скольких шагах они отсюда?

— В пятистах.

— Хорошо, у нас еще есть время покончить с этим жарким и выпить стакан вина за твое здоровье, д’Артаньян.

— За твое здоровье! подхватили Портос и Арамис.

— Ну, и выпьемте за мое здоровье! Однако, я не думаю, чтоб ваши пожелание принесли мне какую-нибудь пользу.

— Аллах велик, говорят последователи Магомета, заметил Атос, — и будущее в его руках.

Затем, опорожнив свой стакан, который он поставил возле себя, Атос лениво поднялся, взял первое попавшееся ему ружье и подошел к бойнице.

Портос, Арамис и д’Артаньян последовали его примеру, и Гримо получил приказание стать позади четырех друзей, чтобы заряжать ружья. Спустя минуту показался отряд. Он следовал вдоль узкого прохода, вроде траншеи, служившого сообщением между бастионом и городом.

— Чорт возьми! сказал Атос, — очень нужно было безпокоиться для каких-то двадцати мужиков, вооруженных заступами, мотыгами и лопатами. Стоило бы Гримо им сделать знак удалиться, и я убежден, что они оставили бы нас в покое.

— Сомневаюсь, произнес д’Артаньян: — потому что они очень решительно подвигаются в эту сторону. К тому же с мужиками идут четыре солдата и бригадир, вооруженные мушкетами.

— Это потому, что они нас не видят.

— Однако! сказал Арамис, — признаюсь, мне противно стрелять в этих бедных невооруженных бедняков.

— Плохой тот священник, который чувствует жалость к еретикам.

— Действительно, сказал Атос, — Арамис прав: я их предупрежу.

— Что, однако, выделаете? вскричал д’Артаньян: — вас пристрелять, мой дорогой.

Но Атос не обратил никакого внимания на это предостережение и, взобравшись на брешь с ружьем в одной руке и со шляпой в другой, закричал, обращаясь к солдатам и рабочим, которые, удивленные этим появлением, остановились в пятидесяти шагах от бастиона, и, вежливо им кланяясь, сказал:

— Господа, я и несколько моих друзей собрались позавтракать в бастионе, а вам самим, вероятно, известно, что очень неприятно быть потревоженным во время завтрака; поэтому мы просим вас, если вам непременно нужно быть здесь, подождать, пока мы кончим завтрак, или придти несколько позже, если только вам не пришло благое желание оставить сторону бунтовщиков и пожаловать к нам выпить за здоровье французского короля.

— Берегись, Атос, вскричал д’Артаньян: — смотри, они в тебя целятся?

— Вижу, вижу, отвечал Атос: — но эти мещане очень плохо стреляют и не попадут в меня.

Действительно, в ту самую минуту раздались четыре выстрела, и 4 пули сплющились вокруг Атоса, но ни одна не попала в него.

Тотчас же четыре выстрела ответили им, но они были вернее направлены, чем выстрелы наступающих: три солдата были убиты на месте, а один из охотников ранен.

— Гримо, другой мушкет! приказал Атос, не сходя с бреши.

Гримо тотчас же повиновался.

Трое друзей тоже зарядили ружья; второй раз последовали четыре выстрела: бригадир] и двое пионеров пали мертвыми, а остальная часть отряда обратилась в бегство.

— Ну, господа, сделаемте вылазку! предложил Атос.

Четверо друзей бросились из форта, достигли места сражения, подняли четыре мушкета и пику бригадира; уверенные, что беглецы не остановятся раньше, чем добегут до города, они вернулись в бастион, захватив с собой трофеи своей победы.

— Зарядите опять ружья, Гримо, распорядился Атос: — а мы, господа, вернемся к нашему завтраку и будем продолжать разговор. На чем мы остановились?

— Помню, ответил д’Артаньян: — ты говорил, что, выпросивши мою голову у кардинала, милэди покинула берега Франции. Куда же она поехала? спросил д’Артаньян, очень озабоченный маршрутом, по которому должна была следовать милэди.

— Она едет в Англию, ответил Атос.

— С какой целью?

— С целью убить или велеть убить, Букингама.

Д’Артаньян испустил крик удивления и негодования.

— Это низко! вскричал он.

— О, относительно этого, сказал Атос, — уверяю вас, я вовсе не безпокоюсь! Теперь, когда вы покончили, Гримо, продолжал Атос, — возьмите пику бригадира, привяжите к ней салфетку и воткните ее на вышке нашего бастиона, чтобы эти бунтовщики-рошельцы видели и знали, что они имеют дело с храбрыми и благородными солдатами короля.

Гримо повиновался, не ответив ни слова, и минуту спустя над головами наших друзей взвился белый флаг; гром рукоплесканий приветствовать его появление; половина лагеря выступила за его пределы.

— Как, сказал д’Артаньян, — ты совсем не безпокоишься, убьет ли она сама, или велит убить Букингама? Герцог — наш друг!

— Герцог — англичанин, герцог сражается против нас; пусть она делает с герцогом, что хочет, я об этом так же мало забочусь, как об этой пустой бутылке.

И Атос за 15 шагов от себя отбросил бутылку, которую он держал и из которой вылил вино в свой стакан до последней капли.

— Ни на одну минуту, сказал д’Артаньян, — я не покину Букингама в таком положении. Он нам подарил чудных лошадей.

— И в особенности чудные седла, заметил Портос, у которого в эту самую минуту на плаще был нашить галун от него.

— К тому же, прибавил Арамис, — Богу угодно раскаяние, а не смерть грешника.

— Аминь, заключил Атос, — но мы вернемся к этому впоследствии, если вам будет угодно, а в данную минуту меня больше всего занимает, — и я уверен, что ты меня поймешь, д’Артаньян, — то, что я отнял у этой женщины нечто вроде бланка, который она выклянчила у кардинала и с помощью которого она безнаказанно могла избавиться от тебя, а может быть и от всех нас.

— Но это создание — сам демон! сказал Портос, протягивая свою тарелку Арамису, который резал дичь.

— И этот бланк, спросил д’Артаньян, — остался у неё в руках?

— Нет, он перешел ко мне, но не могу не сказать, что это досталось мне не без труда.

— Дорогой мой Атос, с чувством произнес д’Артаньян, — я уже потерял счет, сколько раз я обязан вам жизнью.

— Так ты оставил нас для того, чтобы вернуться к ней? спросил Арамис.

— Именно так.

— Записка кардинала у тебя? спросил д’Артаньян.

— Вот она, отвечал Атос.

Он вынул из мундира драгоценную бумагу.

Д’Артаньян дрожащею рукой развернул ее, не пытаясь даже скрыть своего волнения, и прочитал:

«То, что сделает предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства 3-го декабря 1627 года.

Ришелье».

— Да, заметил Арамис, — это отпущение грехов по всем правилам.

— Надо разорвать эту бумагу, сказал д’Артаньян, который, казалось, прочитал свой смертный приговор.

— Совсем напротив, возразил Атос: — надо сохранить ее, как драгоценность; я не отдам этой бумаги ни за какое золото.

— А что же она предпримет теперь? спросил молодой человек.

— Она, небрежным тоном ответил Атос, — вероятно, напишет кардиналу, что один проклятый мушкетер, по имени Атос, вырвал у неё её охранный лист; в этом же самом письме она даст ему совет избавиться, одновременно с ним, и от его двух друзей, Портоса и Арамиса; кардинал вспомнит, что это те самые люди, которые постоянно попадаются у него на дороге; тогда, в один прекрасный день, он велит арестовать д’Артаньяна, а для того, чтобы ему не было скучно одному, он пошлет для компании и нас в Бастилию.

— Однакоже, мне кажется, проговорил Портос, — что твои шутки очень невеселого характера, мой любезный.

— Я вовсе не шучу, возразил Атос.

— Знаешь ли ты, сказал Портос, — ведь свернуть шею этой проклятой милэди было бы гораздо меньшим грехом, чем убивать этих бедных еретиков-гугенотов, все преступление которых состоит только в том, что они поют по-французски те самые псалмы, которые мы поем по-латыни.

— Каково мнение об этом нашего аббата? спокойно спросил Атос.

— Я разделяю мнение Портоса, ответил Арамис.

— И я тоже, согласился с ними и д’Артаньян.

— К её счастью, она теперь далеко, сказал Портос: — а то, признаюсь, она очень безпокоила бы меня.

— Она так же безпокоит и стесняет меня, будучи в Англии, как и во Франции, сказал Атос.

— Она стесняет меня всюду, проговорил д’Артаньян.

— Но раз она была у тебя в руках, заметил Портос: — почему ты ее не утопил, не задушил, не повесил, наконец? Одни только мертвые не оживают.

— Вы так полагаете, Портос? ответил мушкетер с мрачной улыбкой, значение которой было понятно только д’Артаньяну.

— Мне пришла идея! проговорил д’Артаньян.

— Говорите, сказали мушкетеры.

— К оружию! закричал Гримо.

Молодые люди быстро вскочили и схватились за оружие. На этот раз приближался небольшой отряд из двадцати — двадцати пяти человек, но это были уж не простолюдины, а гарнизонные солдаты.

— Не вернуться ли нам в лагерь? спросил Портос: — мне кажется, что у нас силы не равные.

— Это невозможно по трем причинам, ответил Атос: — во-первых, мы не окончили завтрака; во -вторых, нам надо еще переговорить об очень важных делах и в-третьих — еще остается десять минуть до назначенного часа.

— Тем не менее необходимо составить какой-нибудь план сраженья, заметил Арамис.

— Он очень прост, ответил Атос: — как только неприятель подойдет на разстояние ружейного выстрела, мы открываем огонь; если он будет продолжать идти вперед, мы снова выстрелим и будем продолжать до тех пор, пока будет чем заряжать ружья; если уцелевшие из отряда захотят тогда идти на приступ, мы позволим осаждающим спуститься в ров и сбросим им на головы часть стены, которая держится еще на своем месте просто каким-то чудом.

— Браво! закричал Портос. — Положительно, Атос ты рожден быть полководцем, и кардинал, считающий себя великим военным гением, в сравнении с тобой совсем ничего не стоить.

— Господа, посоветовал Атос, — пожалуйста, без излишних разглагольствований, цельтесь хорошенько.

— Я прицелился, отозвался д’Артаньян.

— И я тоже, произнес Портос.

— И я, сказал Арамис.

— В таком случае, или! скомандовал Атос.

Четыре выстрела слились в один звук, и четыре человека упали.

Тотчас же забили в барабан, и маленький отряд двинулся в атаку.

Выстрелы следовали один за другим, без всякой правильности, но с тою же меткостью. Между тем лярошельцы, как будто им было известно, что слабую сторону наших друзей составляла их малочисленность, продолжали подвигаться вперед беглым шагом.

От трех выстрелов упало еще двое, а оставшиеся в живых, тем не менее, не замедляли шагу.

В достигшем подножия бастиона неприятельском отряде оставалось еще человек двенадцать-пятнадцать; их встретили последним залпом, но это их не остановило: они вскочили в ров и готовились уже взобраться на брешь.

— Ну, друзья мои, сказал Атос, — покончимте с ними одним ударом: к стене! к стене!

И друзья наши, с помощью Гримо, начали толкать дулами ружей огромный кусок каменной стены, который поддался, наклонился, точно колеблемый ветром, и, отделившись от основания, с ужасным грохотом упал в ров; затем раздался страшный крик, облако пыли поднялось к небу и скрыло всех.

— Неужели мы задавили их всех до одного? спросил Атос.

— Честное слово, кажется, всех, ответил д’Артаньян.

— Нет, отозвался Портос, — вон двое или трое спасаются бегством, прихрамывая.

Действительно, трое или четверо из этих несчастных, покрытые грязью и кровью, бежали по протоптанной дороге к городу: это все, что осталось от маленького отряда.

Атос поглядел на часы.

— Господа, сказал он, — уже час, как мы здесь, и теперь пари выиграно… Но надо быть честными игроками, к тому же д’Артаньян не объяснил еще нам своей идеи.

И мушкетер, со свойственным ему хладнокровием, сел кончать завтрак.

— Мою идею? переспросил д’Артаньян.

— Да, вы говорили, что вам пришла идея.

— Ах, да, вспомнил: я поеду в Англию вторично и явлюсь к Букингаму.

— Вы не сделаете этого, холодно заметил Атос.

— Почему? Разве я уже не был там?

— Да, но в то время у нас не было войны, в то время Букингам был наш союзник, а не враг; то, что вы собираетесь сделать, очень похоже на измену.

Д’Артаньян понял силу этого довода и промолчал.

— Но, сказал Портос, — мне кажется, и мне тоже пришла хорошая идея.

— Выслушаемте Портоса! сказал Арамис.

— Я попрошу отпуск у де-Тревиля под каким-нибудь предлогом — вы сами его выдумайте: я не мастер на это. Милэди меня не знает, и потому я могу явиться к ней, не возбудив её опасения, и когда я отыщу красавицу, я ее задушу.

— Я не прочь принять план Портоса, отозвался Атос.

— Фи! заметил Арамис, — убить женщину! Нет, постойте! Мне пришла действительно хорошая идея.

— Говорите, Арамис, какая, сказал Атос, который относился к молодому мушкетеру с большим уважением.

— Надо предупредить королеву.

— Ах, да! В самом деле, сказали в один голос Портос и д’Артаньян, — кажется, вы нашли действительное средство.

— Предупредить королеву! произнес Атос, — но как это сделать? Разве у нас есть с кем-нибудь сношение при дворе? Разве мы можем послать кого-нибудь в Париж, чтобы это не сделалось сейчас же известно всему лагерю? Отсюда до Парижа сто сорок льё; не успеет наше письмо дойти до Анжера, как нас уже упрячут в тюрьму!

— Я берусь устроить так, что письмо будет наверное доставлено её величеству, сказал Арамис, краснея: — я знаю в Туре одну очень ловкую особу…

Арамис остановился, заметив, что Атос улыбнулся.

— Ну, что же? вам не нравится план Арамиса, Атос? спросил д’Артаньян.

— Я не отвергаю его совсем, сказал Атос: — но я только хотел заметить Арамису, что он не может оставить лагеря, а что ни на кого другого, кроме нас самих, нельзя положиться: два часа спустя после отъезда гонца все капуцины, все альгвазилы, все чорные рясы кардинала будут знать ваше письмо наизусть, и тогда арестуют вас и вашу особу.

— К тому же, вмешался Портос, — королева спасет Букингама, но не спасет нас.

— Господа, проговорил д’Артаньян, — замечание Портоса вполне благоразумно.

— Ага! в городе что-то творится! заметил Атос.

— Бьют тревогу.

Друзья прислушались, и до них, действительно, долетел барабанный бой.

— Вот увидите, что они вышлют против нас целый полк, сказал Атос.

— Вы не расчитываете, надеюсь, помериться силами с целым полком? спросил Портос.

— А почему бы и нет? ответил мушкетер: — я чувствую себя в ударе и готов выступить против целой армии, если бы мы только догадались запастись еще лишней дюжиной бутылок вина.

— Честное слово, барабанный бой приближается, проговорил д’Артаньян.

— Пусть себе приближается, отозвался Атос, — отсюда до города добрых четверть часа ходьбы, следовательно, и из города сюда потребуется тоже четверть; этого времени для нас более чем достаточно, чтобы принять какое-нибудь решение; если мы уйдем отсюда, мы нигде уже не найдем такого удобного места. А мне, как нарочно, пришла чудная идея, господа.

— Говорите же!

— Позвольте мне отдать Гримо несколько необходимых приказаний.

Атос подал знак своему слуге приблизиться.

— Гримо, приказал Атос, указывай на тела убитых, лежавших в бастионе: — возьми этих господ, прислони их к стене, надень им на головы шляпы и вложи ружья в руки.

— О, великий человек! вскричал д’Артаньян: — я тебя понимаю.

— Вы понимаете, в чем дело? спросил Портос.

— А ты, Гримо, понимаешь? обратился к нему Арамис. Гримо сделал утвердительный знак.

— Это все, что требуется, проговорил Атос: вернемся к моей идее.

— А я бы очень желал понять, в чем суть! сказал Портос.

— Это безполезно.

— Да, да, идея Атоса безподобна, в одно время сказали д’Артаньян и Арамис.

— У этой милэди, у этой женщины, у этого созданья, у этого демона есть, как вы, д’Артаньян, мне кажется, говорили, шурин.

— Да, я его даже хорошо знаю, и я полагаю, что он тоже не питает большой симпатии к своей невестке.

— Это недурно, сказал Атос: — а если бы он ее ненавидел, так это было бы еще лучше.

— Значит, в этом случае обстоятельства нам благоприятствуют.

— А между тем мне очень хочется, вмешался Портос, — понять, что это делает Гримо.

— Молчите, Портос! остановил его Арамис.

— Как зовут её шурина?

— Лорд Винтер.

— Где он теперь?

— При первом слухе о войне он вернулся в Англию.

— Если так, это именно человек, какого нам нужно, продолжал Атос, — и его следует предупредить; мы дадим ему знать, что его невестка хочет кого-то убить, и попросим не терять её из виду. В Лондоне, надеюсь, конечно, есть какия-нибудь смирительные заведения, вроде заведения Св. Магдалины или дома кающихся; он велит посадить туда свою невестку, и тогда мы можем быть спокойны.

— Да, заметил д’Артаньян, — до тех пор, пока она оттуда не выберется.

— О! честное слово, сказал Атос: — вы уж слишком многого требуете, д’Артаньян; это все, и я не могу придумать ничего лучшого.

— А и думаю, что лучше бы всего было, вмешался Арамис: — если бы мы предупредили и королеву, и лорда Винтера.

— Да, но через кого мы перешлем письма и в Тур, и в Лондон?

— Я ручаюсь за Базена, проговорил Арамис.

— А я за Плянше, сказал д’Артаньян.

— И в самом деле, вмешался Портос: — если мы не можем оставить лагерь, то нашим слугам это не запрещено.

— Без сомнения, проговорил Арамис, — и сегодня же мы напишем им письма, дадим им деньги, и они поедут.

— Мы дадим им денег? переспросил Атос: — значит, у вас есть деньги?

Четыре друга переглянулись, и их просиявшия за минуту перед тем лица снова омрачились.

— Смотрите! вскричал д’Артаньян: — я вижу вдали какия-то черные и красные точки, которые двигаются; вы говорили, Атос, что идет полк? — да это целая армия.

— Честное слово, вы правы! Да вот они! сказал Атос. — Посмотрите, какие хитрецы — идут скромно, без барабанов и не трубят. А ты кончил, Гримо?

Гримо утвердительно кивнул головой и указал на дюжину мертвецов, которых он разставил в самых живописных позах: одни держали ружья, другие делали вид, что прицеливаются, а некоторые держали в руках шпаги.

— Браво! одобрил Атос, — вот это делает честь твоей сообразительности!

— Все равно, произнес Портос: — я все-таки хотел бы понять, в чем тут суть.

— Прежде всего уберемся-ка отсюда, заметил д’Артаньян: — а затем ты поймешь.

— Одну минуту, господа, одну минуту, дадим только Гримо время убрать со стола.

— Эге, вскричал Арамис, — черные и красные точки видимо растут, и я разделяю мнение д’Артаньяна и думаю, что нам нечего терять времени, а надо спешить в лагерь.

— Даю слово, согласился Атос: — что теперь я ровно ничего не имею против отступления: мы держали пари, что пробудем здесь один час, а оставались полтора часа; все уже переговорено, идемте, господа, идемте.

Гримо уже отправился вперед с корзиной и с остатками завтрака.

Четверо приятелей последовали за ним и сделали уже шагов десять.

— Эх, вскричал Атос, — что же мы, чорт возьми, господа, делаем!

— Разве ты забыл что-нибудь? спросил Арамис.

— А знаешь что?! Никогда нельзя оставлять неприятелю знамя, хотя бы это была просто салфетка.

Атос бросился на бастион, взбежал на платформу и снял знамя, но так как лярошельцы были уже на разстоянии выстрела от мушкетера, то они и открыли убийственную пальбу против этого человека, который, точно для удовольствия, подвергал себя опасности.

Можно было подумать, что Атос быль заколдован: пули со свистом летали вокруг, но ни одна не задела его. Атос повернулся спиной к войску, шедшему из города, и, помахав в воздухе знаменем, поклонился присутствовавшим в лагере. С обеих сторон раздались крики: с одной стороны — крики гнева, а с другой — крики восторга.

За первым залпом последовал второй, и три пули, попав в салфетку, превратили ее в настоящее знамя. Весь лагерь кричал: «спасайтесь, спасайтесь!»

Атос спустился. Нетерпеливо поджидавшие товарищи встретили его появление с большой радостью.

— Пойдем, Атос, пойдем, торопил д’Артаньян: — прибавим, прибавим шагу. Теперь, когда у нас не хватает только денег, глупо было бы быть убитыми.

Но Атос продолжал идти торжественным шагом, несмотря на все замечания своих товарищей, которые, видя, что все их доводы безполезны, пошли тише, в ногу с ним. Гримо с корзиной намного опередил их и был уже вне выстрелов.

Спустя минуту послышалась ожесточенная пальба.

— Что это значит? удивился Портос. — По ком они стреляют? Я не слышу свиста ответных пуль и никого не вижу.

— Они стреляют по прислоненным к стенам мертвецам, ответил Атос.

— Но наши мертвецы им не ответят!

— Именно так; тогда они вообразят, что им устроили западню, начнут совещаться, пошлют парламентера и пока разберут, в чем дело, мы уже будем вне выстрелов. Вот почему нет никакой надобности торопиться, чтобы не нажить колотья в боку!

— А, теперь я понимаю! восхитился. Портос.

— Давно бы пора! заметил Атос, пожимая плечами.

Французы, увидев четырех друзей, возвращавшихся целыми и невредимыми, встретили их криками восторга.

Снова послышались ружейные выстрелы, но на этот раз пули с жалобным свистом пронеслись мимо и ударились в камни вокруг наших друзей: лярошельцы, наконец, овладели бастионом.

— Экие плохие стрелки, сказал Атос. — Сколько из них мы убили? дюжину?

— Или пятнадцать.

— А скольких мы задавили?

— Восемь или десять.

— И взамен всего этого ни одной царапины? Ах, нет! Что это у вас на руке, д’Артаньян? кажется, кровь?

— Это пустяки, отвечал д’Артаньян.

— Шальная пуля?

— Даже и не она.

— Что же в таком случае?

Мы уже сказали, что Атос любил д’Артаньяна, как своего сына, и, по своему характеру мрачный и суровый, он выказывал иногда к молодому человеку чисто отеческую привязанность.

— Царапина, объяснил д’Артаньян, — я защемил руку каменной стеной, и камнем на моем кольце мне ссадило кожицу.

— Вот что значить носить брильянты, милостивый государь, презрительным тоном заметил Атос.

— Ах, да и в самом деле — у него брильянт, вскричал Портос: — так чего же мы, чорт возьми, жалуемся, обладая таким брильянтом!

— Правда, правда! подхватил Арамис.

— В добрый час, Портос! на этот раз ваша мысль очень удачна!

— Без сомнения, продолжал Портос, гордясь комплиментом Атоса: — раз есть брильянт, мы можем продать его.

— Но, начал д’Артаньян, — это подарок королевы…

— Тем лучше, сказал Атос: — королева, спасая Букингама, своего возлюбленного, поступит как нельзя более справедливо и естественно; а спасая нас, его друзей, поступит как нельзя более нравственно: надо продать брильянт. Что думает об этом г. аббат? Я не спрашиваю мнения Портоса, потому что мы ение его нам уже известно.

— Я думаю, краснея подал свое мнение Арамис: — что этот перстень может быть продан д’Артаньяном: ведь его подарила ему не любовница в знак любви.

— Любезный друг, вы говорите как олицетворенное богословие. Значить, по вашему мнению?..

— Брильянт следуеть продать, ответил Арамис.

— Эка важность! живо согласился д’Артаньян: — так продадим брильянт, и не стоит больше об этом и толковать.

Пальба продолжалась, но друзья были уже вне выстрелов, и лярошельцы стреляли только для очистки совести.

— Право, эта мысль очень во-время осенила Портоса: вот мы и в лагере. Итак, господа, теперь больше ни слова об этом. За нами наблюдают, идут нам навстречу и нам устроят торжественный прием

И действительно, как мы уже сказали, весь лагерь был в движении: более двух тысяч человек были зрителями, точно на спектакле, счастливо окончившейся хвастливой выходки четырех друзей, причем никто из них даже и не подозревал истинной побудительной причины этого пари. Всюду только и раздавались крики:

— Да здравствуют гвардейцы! Да здравствуют мушкетеры!

Г. де-Бюзиньи первый пожал руку Атосу и признал, что пари выиграно им. Драгун и швейцарец последовали его примеру, а за ними и все их товарищи. Начались поздравления, рукопожатия, обнимания без конца и неистощимые насмешки и шутки насчет лярошельцев; поднялся такой шум, что кардинал вообразил, не началось ли возмущение, и послал ла-Гудьера, капитана своей гвардии, осведомиться о случившемся.

Посланцу разсказали о происшествии со всем красноречием восторга.

— Ну? спросил кардинал, увидев ла-Гудъера.

— Три мушкетера, монсиньор, и один гвардеец держали пари с г. де-Бюзиньи, что они позавтракают в бастионе Сен-Жерве, и во время этого завтрака два часа держались против неприятеля и убили многих лярошельцев.

— А узнали ли вы, как зовут этих мушкетеров?

— Да, монсиньор.

— Назовите их.

— Атос, Портос и Арамис…

— Опять все те же три храбреца! прошептал кардинал. — А гвардеец?

— Д’Артаньян.

— Опять тот же молодой безумец! Положительно нужно, чтобы эти четыре друга перешли ко мне на службу.

В этот же вечер кардинал завел разговор с де-Тревилем об утреннем подвиге, составившем предмет разговора целого лагеря. Де-Тревиль, узнавший об этом приключении от самих мушкетеров, бывших в нем действующими лицами, разсказал все подробности, не забыв и эпизода с салфеткой.

— Хорошо, г. де-Тревиль, заметил кардинал: — пришлите мне эту салфетку, прошу вас. Я велю вышить на ней три золотых лилии и дам ее вместо ротного значка вашей роте.

— Монсиньор, отвечал де-Тревиль: — это было бы несправедливостью относительно гвардейцев: д’Артаньян служит не в моей роте, а в роте г-на Дезессара.

— Так переведите его к себе: раз эти четыре храбреца так любят друг друга, по справедливости им надо служить в одной и той же роте.

В тот же вечер де-Тревиль объявил эту новость трем мушкетерам и д’Артаньяну и пригласил к себе всех четверых на следующий день на завтрак.

Д’Артаньян быль вне себя от радости. Нам уже известно, что мечтой его было — сделаться мушкетером.

Три мушкетера были тоже очень рады.

— Право же, говорил д’Артаньян Атосу: — твоя идея была гениальна, и благодаря тебе мы покрыли себя славой и имели возможность переговорить об очень важном деле.

— Об этом деле мы можем и теперь продолжать разговор, не навлекая на себя ничьего подозрения, потому что отныне, с Божьей помощью, мы будем слыть за кардиналистов.

В тот же вечер д’Артаньян явился к Дезессару откланяться и объявить о своем переводе.

Дезессар, очень любивший д’Артаньяна, предложил ему по этому случаю свои услуги: перемена полка требовала много расходов по экипировке.

Д’Артаньян отказался, но, воспользовавшись удобным случаем, попросил оценить брильянт, который передал ему, прося обратить его в деньги.

На следующий день, в восемь часов утра, лакей Дезессара принес д’Артаньяну мешок с золотом, в котором было семь тысяч ливров. Это была цена брильянта королевы.