Глава 44. На что могутъ пригодиться печныя трубы

Было очевидно, что наши мушкетеры, ничего не подозревая, движимые исключительно только своими рыцарскими, отважными характерами, оказали услугу какой-то особе, которую кардинал удостоивал своего личного покровительства. Теперь оставалось узнать, кто была эта особа? Этот вопрос тотчас же задали себе три мушкетера; затем, видя, что, при всем своем изобретательном уме, ни одно из предположений не дает удовлетворительного объяснения, Портос кликнул хозяина и велел подать игральные кости.

Портос и Арамис сели к столу играть, а Атос в раздумье стал ходить но комнате.

Прохаживаясь таким образом, Атос ходил взад и вперед мимо трубы наполовину сломанной печки, другой конец которой выходил в комнату верхнего этажа; каждый раз, проходя мимо, он слышал звуки голосов, которые наконец привлекли его внимание. Атос подошел ближе и разслушал несколько слов, которые, без сомнения, настолько заинтересовали его, что он сделал знак двум своим товарищам замолчать, а сам наклонился и приложил ухо к нижнему отверстию трубы.

— Послушайте, милэди, говорил кардинал. — дело очень серьезное; сядьте и поговорим.

— Милэди, прошептал Атос.

— Я вас слушаю, ваше высокопреосвященство, с большим вниманием, ответил женский голос, заставивший содрогнуться мушкетера.

— Маленькое английское судно, капитан которого мне предан, ожидает вас при устье Шаранты у форта де-ля-Пуант; оно завтра же снимется с якоря.

— В таком случае, мне нужно ехать туда сегодня ночью?

— Сию же минуту, то есть как только вы получите мои инструкции. Два человека, которых вы найдете у двери при выходе, будут служить вам конвоем; вы подождете, я выйду первым, а затем спустя полчаса после меня и вы выйдете в свою очередь.

— Хорошо, монсиньор, а теперь вернемся к поручению, которое вы хотите возложить на меня, и так как я продолжаю дорожить доверием вашего высокопреосвященства и желаю оправдать его, удостойте меня изложить его ясно и точно, чтобы я не могла сделать никакой ошибки.

Между двумя собеседниками на минуту водворилось глубокое молчание; было очевидно, что кардинал вперед взвешивал и обдумывал свои выражения, а милэди напрягала все свои умственные способности, чтобы понять и запечатлеть в своей памяти будущия слова его.

Атос воспользовался этой минутой, чтобы попросить своих двух товарищей запереть изнутри дверь, и знаком подозвал их, чтобы они слушали вместе с ним.

Оба мушкетера, любившие комфорт, принесли каждый себе по стулу, а также и для Атоса. Все трое сели, наклонили головы и стали прислушиваться.

— Вы поедете в Лондон, продолжал кардинал. — Приехавши туда, вы отправитесь к Букингаму.

— Я должна заметить вашему высокопреосвященству, сказала милэди: — что после случая с брильянтовыми наконечниками, в чем герцогь всегда подозревал меня, его светлость относится ко мне недоверчиво.

— На этот раз речь идет вовсе не о том, чтобы домогаться его доверия, а вы явитесь к нему открыто и честно в роли посредницы.

— Честно и открыто? повторила милэди с выражением неописанного лукавства.

— Да, честно и откровенно, повторил кардинал тем же тоном: — все эти переговоры должны произойти открыто.

— Я в точности исполню инструкции вашего высокопреосвященства и только ожидаю их.

— Вы явитесь к Букингаму от моего имени и скажете ему, что мне известны все его приготовления, но что это нисколько меня не безпокоит, потому что при первом его движении я погублю королеву.

— Поверит ли он, что ваше высокопреосвященство в состоянии привести в исполнение эту угрозу?

— Да, у меня есть доказательства.

— Необходимо ли, чтобы я могла представить ему эти доказательства?

— Без сомнения; вы ему передадите, что я опубликую донесение Боа-Робера и маркиза де-Ботрю о свидании герцога с королевой у жены коннетабля в тот вечер, когда она устраивала у себя бал-маскарад; вы его уверите, наконец, чтобы он нимало не сомневался в том, что мне все известно: он был там в костюме Великого Могола, который намеревался надеть герцог де-Гиз и у которого он купил его за три тысячи пистолей…

— Хорошо, монсиньор.

— Мне известны все подробности, как он вошел и затем вышел ночью из дворца, куда проник к костюме итальянского предсказателя и гадальщика; вы ему скажете еще, чтобы он не сомневался в верности моих сведений, что на нем было надето под плащом белое платье, усеянное черными блестками, мертвыми головами и костями, крест-накрест, так как в случае, если бы его узнали, он хотел выдать себя за привидение Белой дамы, которая, как всем известно, показывается в Лувре каждый раз перед каким-нибудь важным событием.

— Это все, монсиньор?

— Передайте ему, что мне также известны все подробности приключения в Амьене, что я велю составить из него небольшой роман, ловко, интересно написанный, с планом сада и с портретами главных действующих лиц этой ночной сцены.

— Я передам ему это.

— Передайте ему еще, что Монтегю в моих руках, что Монтегю в Бастилии, и хотя у него, правда, не нашли никакого письма, но пытка может заставить его сказать все, что он знает, и… даже то, чего не знает.

— Слушаю.

— Наконец, прибавьте, что его светлость, поспешив покинуть остров Ре, забыл в своей квартире некое письмо г-жи де-Шеврез, в особенности компрометирующее королеву, так как оно не только служить доказательством того, что её величество может любить врагов короля, но что она еще составляет заговоры против Франции. Вы хорошо запомнили все, что я вам сказал, не правда ли?

— Ваше высокопреосвященство можете сами в этом убедиться: ночь в Лувре, вечер в Амьене, арест Монтегю, письмо г-жи де-Шеврез.

— Совершенно верно, совершенно верно; у вас прекрасная память, милэди.

— Но, возразила та, к кому относился лестный комплимент, — если, несмотря на все эти доводы, герцог не уступит и будет продолжать угрожать Франции?

— Герцог влюблен как сумасшедший или, скорее, как дурак, сказал Ришелье с глубокой горечью, — как рыцари старого времени. Он и предпринял эту войну только для того, чтобы заслужить благосклонный взгляд своей дамы. Если он узнает, что эта война будет стоить чести, а может быть и свободы даме его сердца, как он выражается, ручаюсь вам, что он очень обратит на это внимание.

— Но все-таки, продолжала милэди с настойчивостью, доказывавшей, что ей хотелось точно знать все, что от неё требовалось, — если он будет упорствовать?

— Если он будет упорствовать, повторил кардинал. — Это невероятно!

— Это возможно.

— Если он будет упорствовать… его высокопреосвященство сделал паузу и продолжал: — если он будет упорствовать, тогда я буду надеяться на одно из тех событий, которые изменяют исторический порядок в государствах.

— Если бы ваше высокопреосвященство соблаговолили указать мне на одно из таких событий в истории, сказала милэди, — может быть тогда я разделила бы вашу уверенность в будущее.

— Если так, слушайте! отвечал Ришелье. — В 1610 году, когда блаженной памяти король Генрих IV, побуждаемый почти такими же причинами, какия заставляют действовать и герцога, собирался захватить Фландрию и Италию, чтобы одновременно с двух сторон поразить Австрию, разве не случилось тогда событие, которое спасло Австрию? Почему бы королю Франции не быть таким же счастливым, как император?

— Ваше высокопреосвященство говорит об ударе ножа в улице Ферронери?

— Именно так.

— Ваше высокопреосвященство не боится, что казнь Равальяка наводит ужас на тех, кому хоть на одну минуту пришла бы мысль последовать его примеру?

— Во все времена и во всех государствах, в особенности, когда в этих государствах господствуют религиозные раздоры, найдутся фанатики, которые ничего так не желают, как сделаться мучениками. Стойте, мне пришло в голову, что именно теперь пуритане очень озлоблены против герцога Букингама, и их проповедники считают его антихристом.

— Так что же? спросила милэди.

— А то, продолжал кардинал самым равнодушным тоном: — что в настоящую минуту дело идет о том, чтобы найти, например, женщину, красивую, молодую, ловкую, которая хотела бы за себя отомстить герцогу. Такая женщина может встретиться: герцог — человек, имеющий успех у женщин, и если он зажег многия сердца любовью к себе своими клятвами в вечном постоянстве, то в то же время он возбудил много ненависти своей постоянной неверностью.

— Без сомнения, холодно проговорила милэди, — такая женщина может встретиться.

— Если так, подобная женщина, вложивши нож Жака Клемана или Равальяка в руки фанатика, спасла бы Францию.

— Да, но она сделается сообщницей убийцы.

— А разве кому-нибудь известны сообщники Равальяка или Жака Клемана?

— Нет, потому, может быть, что они занимали слишком высокое положение, чтобы осмелиться привлечь их к ответственности: ведь не для всякого сожгут палату суда.

— Так вы думаете, что пожар палаты суда произошел не случайно? спросил Ришелье таким тоном, точно он говорил о чем-нибудь, не имеющем ни малейшого значения.

— Я лично, монсиньор, ничего не думаю, я сообщаю факт — вот и все; я говорю только, что если бы я была мадемуазель де-Монпансье или королевой Марией Медичи, то я принимала бы меньше предосторожностей, чем теперь, будучи просто лэди Кларик.

— Совершенно справедливо, но чего же вы желали бы?

— Я хотела бы иметь приказ, в котором бы вы утвердили вперед все, что я сочту нужным сделать для блага Франции.

— Но прежде всего надо отыскать женщину, которая, как я сказал, согласилась бы отомстить за себя герцогу.

— Она найдена, сказала милэди.

— Затем остается отыскать того фанатика, который послужит орудием правосудия Божия.

— Он найдется.

— Когда он будет отыскан, тогда и настанет время получить приказ, о котором вы только что говорили.

— Ваше высокопреосвященство правы, согласилась милэди, — и я была виновата, полагая, что поручение, которым вы меня удостоиваете, не ограничивается только тем, что вы мне сказали, то есть: объявить только его светлости от имени вашего высокопреосвященства, что вам известны разные переодеванья, с помощью которых ему удалось достичь сближения с королевой на балу, данном женой коннетабля; что вы имеете доказательства тому, что королева согласилась на свидание в Лувре с известным итальянским астрологом, который был не кто иной, как герцог Букингам; что вы прикажете написать небольшой интересный роман по поводу приключения в Амьене, с планом сада, где оно произошло, и с портретами действующих лиц; что Монтегю в Бастилии и что пытки могут принудить его сказать такие вещи, которые он забыл; наконец, что у вас в руках некое письмо г-жи де-Шеврез, найденное в квартире его светлости, которое страшно компрометирует не только ту, которая написала его, но и ту, от чьего имени оно написано. Затем, если он, несмотря на все это, все-таки будет упорствовать и так как этим ограничивается мое поручение, то мне останется только молить Бога совершить чудо, чтобы спасти Францию. Это все так, не правда ли, монсиньор, и тогда мне нечего больше делать?

— Совершенно так, сухо сказал кардинал.

— А теперь, продолжала милэди, казалось, не замечая перемены тона кардинала, — а теперь, получив все инструкции вашего высокопреосвященства, касающияся ваших врагов, позволите ли вы мне, монсиньор, сказать вам два слова относительно моих?

— Так у вас есть враги? спросил Ришелье.

— Да, монсиньор, враги, против которых мне нужна ваша поддержка, потому что я приобрела их на службе вашего высокопреосвященства.

— Кто же это? спросил герцог.

— Во-первых, некая маленькая интриганка г-жа Бонасье.

— Она в Мантской тюрьме.

— Она там была, возразила милэди: — но королева выпросила у короля приказ, вследствие которого ее перевели в монастырь.

— В монастырь? спросил герцог.

— Да, в монастыре.

— В какой?

— Мне это неизвестно; это держат в глубокой тайне.

— Я это узнаю.

— Ваше высокопреосвященство сообщите мне, в каком монастыре эта женщина?

— Я не вижу к этому никакого препятствия.

— Хорошо… Но у меня есть еще теперь другой враг, гораздо более опасный, чем эта маленькая г-жа Бонасье.

— Кто?

— Её любовник.

— Его имя?

— О, ваше высокопреосвященство знает его хорошо! вскричала милэди, увлекаясь гневом: — это наш общий с вами злой гений: это тот самый, благодаря которому в схватке гвардейцев вашего высокопреосвященства победа осталась на стороне гвардейцев короля; это тот, который нанес три удара де-Варду, вашему гонцу, и который был главной причиной неудачи в деле с брильянтовыми наконечниками; это, наконец, тот, который, узнав, что я похитила г-жу Бонасье, поклялся убить меня.

— А-а! произнес кардинал, — я знаю, о ком вы говорите.

— Я говорю об этом негодяе д’Артаньяне!

— Это смелый малый, заметил кардинал.

— Поэтому-то и следует его опасаться, что он очень смел.

— Надо бы иметь доказательство его сношении с Букингэмом.

— Доказательство? вскричала милэди, — у меня их десять!

— В таком случае погубить его самая легкая вещь на свете; представьте мне эти доказательства, и я отправлю его в Бастилию.

— Хорошо, монсиньор, но затем?

— Кто попадает в Бастилию, для того не существует будущого!

Затем кардинал сказал глухим голосом:

— Ах, чорт возьми! если бы мне такь же легко было избавиться от моего врага, как вам от ваших, и если бы вы у меня просили о милости для подобных людей!..

— Монсиньор, предложила милэди, — хотите меняться жизнь за жизнь, человек за человека: отдайте мне этого, я отдам вам другого.

— Я не знаю, что вы хотите сказать, возразил кардинал, — и даже не хочу этого знать, но я хочу сделать вам приятное и не вижу никакого препятствия исполнить вашу просьбу относительно этой низкой твари, тем более, что этот маленький д’Артаньян, по вашим словам, вольнодумец, дуэлист и изменник.

— Безчестный человек, монсиньор, безчестный.

— Подайте мне бумагу, перо и чернила, сказал кардинал.

— Вот все, монсиньор.

Наступило минутное молчание, доказывавшее, что кардинал обдумывал выражениям которых должно было быть написано письмо, или уже писал его; Атос, не упустивший ни одного слова из их разговора, взял за руку своих двух товарищей и отвел их на другой конец комнаты.

— Ну! сказал Портос, — что тебе надо и отчего ты не даешь нам дослушать конца разговора.

— Тс! сказал шопотом Атос: — мы узнали все, что нам нужно было узнать; к тому же, я не мешаю вам дослушать конец, но я должен уйти,

— Ты должен уйти!? спросил Портос: — но если кардинал тебя спросит, что нам ему ответить?

— Нам нечего ждать его вопросов, вы первые ему скажете, что я уехал для рекогносцировки дороги, так как некоторые выражения нашего хозяина навели меня на подозрение, что дорога не безопасна; к тому же я скажу несколько слов конюху кардинала, а остальное касается меня, не.безпокойтесь об этом.

— Будь осторожен, Атос! посоветовал Арамис.

— Будьте покойны, ответил Атос, — вы знаете, я человек хладнокровный.

Портос и Арамис опять заняли места у печной трубы.

Атос вышел на виду у всех, нисколько не скрываясь, отвязал лошадь, привязанную с лошадьми его товарищей к ставням, убедил в четырех словах конюха в необходимости авангарда, чтобы осмотреть дорогу для обратного пути, со вниманием осмотрел затравочный порох в пистолете, взял шпагу в руки и отправился по дороге в лагерь.