Глава 43. Трактиръ Красной Голубятни

Между тем только что приехавший король, который так спешил очутиться лицом к лицу с неприятелем и разделял ненависть к Букингаму с кардиналом, имея на это права гораздо более последнего, хотел сделать все распоряжения, чтобы прежде всего прогнать англичан с острова Ре, а затем ускорит осаду Лярошели, но, против его желания, исполнение его намерений было замедлено несогласием, возникшим у Бассомпьера и Шомберга с герцогом Ангулемским.

Бассомпьер и Шомбергь были маршалы Франции и отстаивали свое право командования армией под начальством короля, но кардинал, опасаясь, что Бассомпьер, будучи в душе гугепотом, будет слишком слабо действовать против англичан и лярошельцев, своих братьев по религии, стоял, напротив, за герцога Ангулемского, которого король, по его настоянию, произвел в генерал-лейтенанты. Следствием этого было то, что Бассомпьеру и Шомбергу, опасаясь, чтобы они не покинули армию, принуждены были дать каждому командование отдельными отрядами: Бассомпьер взял всю северную часть от города, начиная от ля-Ле до Домпьера; герцог Ангулемский — восточную часть, от Домпьера до Периньи, а Шомберг — южную часть, начиная от Периньи до Ангутена. Квартира герцога, брата короля, была в Домпьере, а главная квартира короля была то в Этре, то в ля-Жарри.

Наконец, квартира кардинала была на дюнах, на мосту ля-Пьерра, в маленьком домике без всяких окопов и ретраншементов. Таким образом, брат короля наблюдал за Бассомпьером, король — за герцогом Ангулемским и кардинал — за Шомбергом.

Как только все это было устроено, прежде всего занялись тем, чтобы выгнать англичан с острова. Обстоятельства благоприятствовали. У англичан, — которым, чтобы быть хорошими солдатами, прежде всего необходима хорошая пища, а между тем им нечего было есть, кроме соленой говядины и дурных сухарей, — появилось в лагере очень много больных; притом же море, всегда очень бурливое в это время года у всех берегов океана, каждый день наносило повреждение какому-нибудь маленькому судну, и буквально весь морской берег от Эгльонского мыса до траншеи, после всякого прилива, бывал покрыть обломками парусных и гребных судов; вследствие этого было очевидно, что если бы даже войска короля оставались у себя в лагере, не сегодня, так завтра Букингам, остававшийся на острове Ре только из упрямства, принужден будет снять осаду; но так как де-Туарак донес, что в неприятельском лагере делались все приготовления к новому приступу, то король разсудил, что надо помешать этому, и отдал необходимые приказания для решительной атаки.

Мы не имеем намерения делать подробное описание осады, а, напротив, хотим передать только обстоятельства. имеющия связь с историей, которую мы разсказываем; поэтому мы скажем в двух словах, что предприятие это вполне удалось, к великому удивлению короля и к большей славе кардинала.

Англичане, теснимые шаг за шагом, испытывая поражение при каждой стычке, окончательно разбитые при переходе с острова де-Луа, принуждены были опять сесть на суда, оставив на поле сражения 2 тысячи человек, между которыми было 5 полковников, 3 подполковника, 250 капитанов и 20 знатных дворян, 4 пушки, 60 знамен, которые были доставлены в Париж Клодом Сен-Симоном и с большим торжеством повешены в соборе Божией Матери.

В лагере пели Те Deum, а затем и по всей Франции. Итак, кардинал мог теперь, по крайней мере на время, не опасаться ничего со стороны англичан и свободно продолжать осаду.

Как мы только что сказали, такое положение вещей было лишь временное. Один из посланных герцога Букингама, по имени Монтегю, был взят в плен и у него нашли доказательство существующого между Империей, Испанией, Англией и Лотарингией союза, составленного против Франции.

Даже более: в квартире Букингама, которую он принужден был оставить гораздо скорее, чем предполагал, нашли бумаги, подтверждавшия этот союз, и эти документы, как уверяет кардинал в своих мемуарах, очень компрометировали г-жу де-Шеврез, а следовательно и королеву.

Понятно, на кардинале лежала вся ответственность, так как нельзя быть полновластным министром и не быть ответственным; а потому он день и ночь напрягал все способности своего гениального ума, прислушиваясь к малейшей перемене политического направления в каком-нибудь из великих государств Европы.

Кардиналу была известна деятельность, а в особенности ненависть к нему Букингама; если бы угрожавший Франции союз восторжествовал, все его значение и влияние было бы потеряно: испанская и австрийская политика имели бы своих сторонников при луврском кабинете, где пока они имели только одних партизанов, а он, Ришелье, министр Франции, министр в высшей степени популярный, погиб бы. Король, послушный ему, как малый ребенок, в то же время ненавидел его, как ненавидит ребенок своего учителя, и предоставит его тогда личному мщению своего брата и королевы; итак, он погиб, а с ним, может быть, погибнет и вся Франция. Надо было предотвратить все это.

Потому-то курьеры, число которых все более и более возрастало, день и ночь сменяли один другого в этом маленьком домике на мосту ля-Пьерра, где кардинал основал свою резиденцию.

Это были или монахи, так неискусно носившие свои рясы, что было очень легко догадаться, что они принадлежат по преимуществу к воинственной церкви; или женщины, несколько стесненные своим костюмом пажей, широкие шаровары которых не могли вполне скрыть округленности их форм; наконец, были и крестьяне с грязными руками, но с изящной поступью, в которых за целую версту можно было узнать людей знатных.

Были кроме того еще и такие мало приятные посетители, что два или три раза распространялся слух, будто кардинала чуть-чуть не убили.

Правда, враги его высокопреосвященства поговаривали, что это он сам подсылал неловких убийц, чтобы на случай неудачи иметь право заплатить тем же, но нельзя верить ни тому, что говорят министры, ни тому, что говорят их враги.

Это нисколько, впрочем, не мешало кардиналу, у которого самые злейшие клеветники никогда не оспаривали личной храбрости, предпринимать часто ночные поездки, чтобы передать герцогу Ангулемскому какия-нибудь важные приказания, или чтобы относительно чего-нибудь условиться, сговориться с королем, или, наконец, для того, чтобы переговорить с каким-нибудь гонцом, которого он почему-либо не желал допустит в свою резиденцию.

Мушкетеры, у которых было мало занятий и которых держали не строго, вели веселую жизнь Это тем более было удобно для наших трех друзей, что, будучи в дружеских отношениях с де-Тревилем, они очень легко получали от него личное позволение запаздывать и оставаться где-нибудь вне лагеря после определенного срока.

Однажды вечером, когда д’Артаньян был на часах в траншее и не мог их сопровождать, Атос, Портос и Арамис, верхом на своих боевых конях, завернувшись в походные плащи и держа пистолеты наготове, возвращались все трое из трактира Красной Голубятни, открытого Атосом два дня тому назад на пути из ля-Жарри, по дороге, ведущей в лагерь, будучи постоянно настороже из опасения какой-нибудь западни, как вдруг, приблизительно за четверть мили от деревни Боанар, им послышался лошадиный топот приближавшейся кавалькады, которая ехала им навстречу; все трое тотчас же остановились на средине, прижавшись друг к другу, и стали ожидать; спустя минуту, при свете луны, показавшейся в эту именно минуту из-за облака, они увидели на повороте дороги двух всадников, которые, заметив их, тоже остановились, казалось, советуясь, продолжать ли им путь, или вернуться назад. Эта нерешительность показалась трем друзьям подозрительной, и Атос, сделав несколько шагов вперед, закричал громким голосом:

— Кто идет?

— А вы сами кто? в свою очередь спросил один из всадников.

— Это не ответ, настаивал Атос. — Кто идет? Отвечайте, или мы выстрелим.

— Поостерегитесь сделать то, что вы собираетесь сделать, господа! раздался тогда слегка дрожащий голос, который, казалось, привык повелевать.

— Это какой-нибудь старший офицер, делающий ночной объезд, заметил Атос: — что нам делать, господа?

— Кто вы такие? спросил тот же голос и тем же повелительным тоном: — отвечайте, или вам дорого обойдется ваше непослушание.

— Королевские мушкетеры, отвечал Атос, все более и более убеждаясь в том, что лицо, спрашивавшее их, имело на то полное право,

— Какой роты?

— Роты де-Тревиля.

— Подъезжайте и отдайте мне отчет в том, что вы здесь делаете в этот час?

Три товарища подъехали, слегка повесивши нос, потому что теперь все трое вполне убедились, что имели дело с гораздо более сильными, чем они, предоставляя, впрочем, Атосу заботу отвечать за всех.

Один из двух всадников, тот, который заговорил второй раз, был на десять шагов впереди своего товарища; Атос сделал знак Портосу и Арамису тоже не двигаться вперед и выехал один.

— Прошу извинения, г. офицер, сказал Атос: — но мы не знаем, с кем имеем дело, и вы сами видели, что мы хорошо исполнили обязанности стражи.

— Ваше имя? спросил офицер, закрывший половину лица плащом.

— Кто же вы-то сами, отвечал Атос, начинавший возмущаться таким допросом: — прошу вас дать мне доказательство, что вы имеете право меня допрашивать?

— Ваше имя? вторично спросил всадник, опуская плащ и оставляя лицо открытым.

— Г. кардинал! вскричал мушкетер в изумлении.

— Ваше имя? в третий раз повторил его высокопреосвященство.

— Атос, отвечал мушкетер.

Кардинал сделал знак оруженосцу, который тотчас подъехал.

— Эти три мушкетера поедут за нами, шопотом сказал он: — я не хочу, чтобы знали, что я выезжал из лагеря, а если они поедут за нами, мы можем быть уверены, что они этого не скажут никому.

— Мы дворяне, монсиньор, заметил Атос: — возьмите с нас слово, и ни о чем больше не безпокойтесь. Слава Богу! мы умеем хранить тайны.

Кардинал устремил проницательный взгляд на смелого мушкетера.

— У вас тонкий слух, г. Атос, сказал кардинал: — но теперь выслушайте, что я вам скажу: я вовсе не из недоверия к вам прошу вас следовать на мной, но для моей безопасности; без сомнения, с вами ваши товарищи, гг. Портось и Арамис?

— Точно так, ваше высокопреосвященство, отвечал Атос, между тем как оба оставшиеся позади мушкетера подъезжали со шляпами в руках.

— Я вас знаю, господа, сказали, кардинал: — я вас знаю; я знаю, что вы не из числа моих друзей, и очень сожалею об этом, но я знаю также, что вы благородные и храбрые дворяне и что вам можно довериться. Г. Атос, сделайте же мне честь с вашими товарищами проводить меня, и тогда у меня будет такой конвой, которому позавидует и его величество, если он встретит нас.

Мушкетеры поклонились до шеи лошади.

— Клянусь честью, проговорил Атос, — ваше высокопреосвященство хорошо делаете, что берете нас с собою: мы встретили по дороге страшно подозрительных людей и даже с четырьмя из них имели ссору в Красной Голубятне.

— Ссору, по какому случаю, господа? сказал кардинал: — я не люблю ссор, вам это известно.

— Вот именно поэтому-то я и имею честь предупредить ваше высокопреосвященство о том, что случилось, потому что вы могли бы узнать про нас от других и по ложному доносу сочли бы нас виновными.

— А какие были последствия этой ссоры? спросил кардинал, нахмуривая брови.

— Мой друг Арамис, который стоит в настоящую минуту перед вами, получил легкий удар шпаги в руку, что нисколько не помешает ему, в чем ваше высокопреосвященство можете убедиться сами, быт завтра на штурме, если ваше высокопреосвященство отдаст приказание идти на приступ.

— Но вы не такие люди, чтобы позволить себя ранить безнаказанно, заметил кардинал: — ну, будьте же откровенны, господа, скажите, вы, наверно, за один удар отплатили несколькими; признавайтесь же, вы ведь знаете, что я имею право разрешать от грехов.

— Я, монсиньор, отвечал Атос, — не брал даже и шпаги в руки, но я взял того, с кем имел дело, поперек тела и выбросил его за окно; кажется, что при падении, продолжал Атос несколько нерешительно, — он сломал себе ногу.

— А-а! произнес кардинал; — а вы, г. Портос?

— А я, монсиньор, зная, что дуэль запрещена, схватил скамейку и нанес ею одному из разбойников удар и при этом, кажется, я сломал ему плечо,

— Хорошо, сказал кардинал, — а вы, г. Арамис?

— Я, монсиньор, от природы очень кроткого характера и притом же еще, — что, может быть, монсиньору и неизвестно, — готовлюсь поступить в монахи, — я хотел развести моих товарищей, как вдруг один из этих негодяев изменнически нанес мне удар шпагой в левую руку. Тогда я вышел из терпения, выхватил мою шпагу и в то время, как он снова начал наступать, мне показалось, что, бросившись на меня, он сам наскочил на шпагу; я только помню хорошо, что он упал и, кажется, его унесли вместе с его двумя товарищами.

— Чорт возьми, господа! сказал кардинал, — три человека не в бою, а из-за какой-то ссоры в кабаке жестоко поколочены. А из-за чего вышла ссора?

— Эти негодяи были пьяны, объяснил Атос, — и, зная, что вечером в трактир приехала какая-то женщина, они хотели выломать дверь..

— Выломать дверь, спросил кардинал, — зачем?

— Без сомнения, чтобы учинить над ней насилие. Я имел честь доложить вашему высокопреосвященству, что эти негодяи были пьяны.

— А эта женщина молода и красива? спросил кардинал с некоторым безпокойством.

— Мы её не видели, монсиньор.

— Вы её не видели? а! очень хорошо, сказал с живостью кардинал, — вы хорошо поступили, защитив честь женщины, и так как я сам еду в трактир Красной Голубятни, я узнаю, правду ли вы мне говорите.

— Монсиньор, с гордостью проговорил Атос, — мы дворяне и даже для того, чтобы спасти нашу жизнь, мы не солгали бы!

— Я не сомневаюсь в том, что вы мне сказали, г. Атос, ни одной минуты не сомневаюсь… Но, прибавил он, желая переменить разговор, — эта дама была одна?

— С этой дамой был кавалер, который сидел запершись с ней; надо полагать, что это какой-нибудь трус, так как, несмотря на весь шум, он все таки не показался.

— Не судите строго, говорится в Евангелии, возразил кардинал.

Атос поклонился.

— Хорошо, господа, продолжал его высокопреосвященство. — Теперь я знаю, что мне хотелось знать; следуйте за нами.

Мушкетеры пропустили вперед кардинала, который опять закрыл аищо плащом и двинулся далее, держась на разстоянии восьми или десяти шагов впереди своих четырех провожатых.

Скоро приехали в трактир, где все было тихо и, повидимому, не было никого; без сомнения, хозяин знал, какой знаменитый гость ожидается, и вследствие этого спровадил своих докучливых гостей. За десять шагов до трактира кардинал сделал знак своему конюху и мушкетерам остановиться; оседланная лошадь была привязана к ставню окна; кардинал особенным образом три раза постучался в дверь.

Человек, закутанный в плащ, тотчас же вышел и обменялся несколькими словами с кардиналом, после чего сел верхом и уехал по направлению к Сюржеру; эта дорога вместе с тем вела и в Париж.

— Подъезжайте, господа, сказал кардинал. — Вы сказали мне правду, гг. дворяне, обратился он к трем мушкетерам, — и не я буду виноват, если сегодняшняя наша встреча не принесет вам пользы, а пока следуйте за мной.

Кардинал сошел с лошади, мушкетеры последовали его примеру; кардинал бросил поводья своему оруженосцу, а мушкетеры привязали своих лошадей к ставням.

Хозяин-трактирщик стоял на пороге: для него кардинал был простым офицером, приехавшим на свидание с дамой.

— Нет ли у вас какой-нибудь комнаты в нижнем этаже, где бы эти господа могли подождать меня и погреться у камина? спросил кардинал.

Хозяин отворил дверь большой залы, где недавно вместо очень плохой печки поставили прекрасный большой камин.

— Вот, сказал он.

— Хорошо, произнес кардинал: — войдите сюда, господа, и потрудитесь подождать меня: я ухожу не более как на полчаса.

В то время, как мушкетеры входили в комнату, кардинал без дальнейших разспросов, как человек, который не нуждается, чтобы ему указывали дорогу, поднялся по лестнице.