Глава 41. Осада Лярошели

Осада Лярошели была одним из важных политических событий царствования Людовика XIII и одним из великих военных предприятий кардинала. Интересно, даже необходимо, чтобы мы сказали о ней несколько слов. К тому же многие подробности этой осады были так тесно связаны с историей, которую мы разсказываем, что мы не можем пройти их молчанием. Политические причины, которые имел кардинал, предпринимая эту осаду, имели большое значение. Изложим их прежде всего, а затем перейдем к частным причинам, которые имели, может быть, на его высокопреосвященство не меньшее влияние, чем первые.

Из больших городов, данных Генрихом IV гугенотам, как место, вполне обезпеченное от всякой опасности, оставалась только одна Лярошель. Следовательно, нужно было уничтожить это последнее гнездо кальвинизма — опасную закваску, в которой постоянно зарождались внутренния возмущения и к которой примешивались внешние войны.

Недовольные испанцы, англичане, итальянцы, авантюристы всех наций, отставные солдаты, принадлежавшие к разным сектам, сбегались при первом призыве под знамена протестантов, и организовывался род обширной ассоциации, ветви которой распространялись по всей Европе.

Итак, Лярошель, которая приобрела еще большее значение после падения других городов кальвинистов, была очагом междоусобиц и честолюбивых замыслов. И даже еще того более: порт Лярошели оставался последним открытым портом Франции для англичан, и, прекращая в него доступ Англии, её исконному врагу, кардинал довершал дело Иоанны д’Арк и герцога Гиза.

А потому Бассомпьер, бывший одновременно протестантом и католиком: протестантом — по убеждению, католиком — по своему званию командора ордена св. Духа, Бассомпер, немец по рождению и француз сердцем, одним словом, Бассомпьер, начальник отдельного отряда при осаде Лярошели, говорил в присутствии многих других протестантских вельмож, подобных ему:

— Вы увидите, господа, что мы окажемся настолько глупы, что возьмем Лярошель.

И Бассомпьер не ошибся: по пушечному обстреливанию острова Ре он предсказал преследования протестантов, которым они подверглись при Севеннах, а взятие Лярошели было предисловием Нантского эдикта.

Но, как мы уже сказали, на ряду с обширными планами министра, принадлежащими истории, все упрощающей и нивелирующей, летописец поневоле принужден упомянуть и о других более мелких целях человека, влюбленного и ревнивого соперника.

Ришелье, как всем известно, был влюблен в королеву; была ли у него эта любовь просто каким-нибудь политическим расчетом, или это была, совершенно естественно, одна из тех глубоких страстей, какия Анна Австрийская внушала всем, окружавшим ее, — мы не сумеем сказать этого, но во всяком случае было видно из предшествовавших событий этой истории, что Букингам одержал верх над кардиналом в двух или трех случаях, и в особенности в деле с наконечниками, благодаря преданности трех мушкетеров и храбрости д’Артаньяна, жестоко его одурачил.

Итак, для Ришелье важно было не только избавить Францию от врага, но отомстить за себя сопернику; впрочем, мщение должно было быть великим и блистательным, во всем достойным человека, который держит в своих руках вместо шпаги силы целого королевства. Ришелье знал, что, сражаясь с Англией, он сражается с Букингамом, что, торжествуя над Англией, он торжествует над Букингамом; одним словом, унижая Англию в глазах всей Европы, он унижает Букингама в глазах королевы.

Со своей стороны и Букингам, ставя выше всего честь Англии, был руководим совершенно одинаковыми с кардиналом мотивами: Букингам тоже искал честного мщения; он ни под каким предлогом не мог явиться во Францию как посланник, а потому хотел войти туда победителем.

Из этого следует, что настоящей ставкой этой партии, которую оба могущественные государства разыгрывали по прихоти двух влюбленных, был только благосклонный взгляд Анны Австрийской.

Первый успех был на стороне Букингама.

Подойдя внезапно и совершенно неожиданно к острову Ре с девятью кораблями и приблизительно с двадцатью тысячами человек, он напал врасплох на графа де-Туарака, начальствовавшого за короля на этом острове, и после кровопролитного сражения высадился. Скажем, между прочим, что в этой битье погиб барон де-Шанталь; барон оставил после себя маленькую сиротку, восьмимесячную девочку. Эта маленькая девочка была впоследствии г-жа де-Севинье.

Граф де-Туарак отступил с гарнизоном в крепость св. Мартына и оставил сотню людей в маленьком форте, известном под именем форта де-ла-Пре.

Это событие ускорило решимость кардинала, и на то время, пока ни король, ни он не могли отправиться, чтобы принять начальство и руководить осадой Лярошели, которая была уже решена, он послал брата короля, чтобы направить первые действия, и приказал стянуть на театр войны все войска, которыми мог располагать. В отряде, посланном авангардом, и находился наш друг д’Артаньян.

Король, как мы уже сказали, имел намерение тотчас же после, заседания в парламенте последовать за войском, но 23-го июня он почувствовал приступ лихорадки; тем не менее, он все-таки хотел ехать, но дорогой ему сделалось худо и он вынужден был остановиться в Виллеруа.

Когда останавливался король, останавливались и мушкетеры, вследствие чего д’Артаньян, служивший в гвардии, был разлучен, по крайней мере временно, со своими добрыми друзьями — Атосом, Портосомь и Арамисом; это разлука, которая была только неприятна, внушила бы ему, конечно, серьезное безпокойство, если бы он мог знать, какими непредвиденными опасностями он был окружен.

Тем не менее он добрался без всяких приключений до лагеря, расположенного перед Лярошелью, около 10 сентября 1627 года. Все было в том же положении: герцог Букингам со своими англичанами овладел островом Ре и продолжал осаждать, хотя и безуспешно, крепость св. Мартына и форт де-ла-Ире; военные действие открыты были за два или за три дня перед тем из-за небольшого укрепления, только что возведенного герцогом Ангулемским около города. Гвардейцы, под командой Дезессара, расположились на квартирах в Миниме.

Но, как нам известно, д’Артаньян, преобладающей честолюбивой мечтой которого было перейти в мушкетеры, мало дружил со своими товарищами, а потому он очутился одиноким, предоставленный собственным размышлениям!

Эти размышление были далеко не веселого характера: с тех пор, как он приехал в Париж, тому два года назад, он только и сделал, что впутался в политическия дела, а его личные дела не очень-то подвинулись вперед как относительно любви, так и карьеры; единственная женщина, которую он любил, г-жа Бонасье, исчезла, так что он не мог узнать, что с ней сделалось, а карьеры он не только не сделал, но еще умудрился — он, такое ничтожество — сделаться врагом кардинала, то есть человека, перед которым дрожали высшие мира сего, не исключая самого короля!

Этот человек мог его раздавить, а между тем не сделал этого; для такого проницательного ума, каким обладал д’Артаньян, такая снисходительность к нему была просветом, сквозь который он видел лучшее будущее.

Затем он создал себе еще врага, менее опасного думать он, но которым, впрочем, — он инстинктивно это чувствовал, — нельзя было пренебрегать: этот враг — милэди.

Взамен всего этого он приобрел покровительство и благосклонность королевы, но благосклонность королевы в то время служила только лишним поводом к преследованиям, а она, как известно, мало могла защитить от них, примером чему могли служить Шале и г-жа Бонасье

Единственный выигрыш, имевший значение и приобретенный им во все это время, был брильянт, стоивший пять или шесть тысяч ливров, который он носил на пальце, да и то этот брильянт, — предположив, что д’Артаньян в своих честолюбивых замыслах захотел бы его сохранить, чтобы при случае с его помощью найти доступ к королеве, имел пока, раз он не мог сделать из него никакого употребления, не большую ценность, чем булыжники, попадавшиеся ему под ноги.

Мы сказали: чем булыжники, попадавшиеся ему под ноги потому, что д’Артаньян размышлял обо всем этом, одиноко гуляя по неширокой, хорошенькой дорожке, которая вела из лагеря в деревню Ангутен; его размышление завели его дальше, чем он предполагал; день склонялся к вечеру, как вдруг при последнем луче заходящого солнца ему показалось, будто за изгородью блеснуло дуло мушкета.

У д’Артаньяна был зоркий глаз и сообразительный ум; ему сейчас же пришло в голову, что мушкет не мог попасть туда один, сам по себе, и что тот, кто держал его, прятался за изгородью уж, конечно, не с дружеским намерением. Он решился дать тягу, как вдруг по другую сторону дороги, за скалой, он заметил конец другого мушкета.

Очевидно, ему устроили западню. Молодой человек бросил взгляд по направлению первого мушкета и с некоторым безпокойством заметил, что оно было направлено в его сторону; как только он увидел, что дуло мушкета стало неподвижно, он бросился ничком на землю. В эту самую минуту раздался выстрел, и он слышал, как пуля просвистела у него над головой. Нельзя было терять времени; д’Артаньян вскочил на ноги, и в ту же минуту пуля, пущенная из другого мушкета, разбросала в сторону камешки на том самом месте, где он лежал.

Д’Артаньян не был из тех людей, которые безразсудно храбрятся и ищут глупой смерти для того, чтобы о них говорили, что они ни на шаг не отступили; к тому же, здесь не могло быть и речи о храбрости: д’Артаньян просто попался в ловушку.

— Если только будет третий выстрел, подумал он, — я погиб.

И тотчас пустился бежать по направлению к лагерю с той быстротой, которой отличаются уроженцы Беарна, известные легкостью на бегу. Но как скоро он ни бежал, первый из людей, выстреливших в него, успел снова зарядить ружье и пустил ему в догонку пулю, на этот раз так метко, что она пробила его фетровую шляпу, сорвала ее с головы, и шляпа отлетела на десять шагов.

Так как у д’Артаньяна не было другой шляпы, он поднял ее на бегу, прибежал, страшно запыхавшись и ужасно бледный, к себе, сел, не сказав никому ни слова, и задумался.

Этот случай можно было объяснить трояким образом: первое и самое естественное объяснение этого происшествия было, что это — западня, устроенная жителями Лярошели, которые были очень не прочь убить гвардейца его величества, во-первых, уж потому, чтобы иметь одним врагом меньше, а затем у этого врага мог найтись в кармане туго набитый кошелек.

Д’Артаньян снял шляпу, осмотрел со всех сторону дыру, пробитую пулей, и покачал головой. Пуля была пущена не из мушкета, а из пищали, а верность выстрела еще и раньше навела его на мысль, что он был сделан не из обыкновенного оружия: очевидно, это не была военная западня, так как пуля была не калиберная.

Это могло быть и напоминанием кардинала. Читатель помнит, что в ту самую минуту, как д’Артаньян заметил, благодаря последнему лучу заходящого солнца, направленное на него дуло мушкета, он удивлялся долготерпению его высокопреосвященства по отношению к нему.

Д’Артаньян снова отрицательно покачал головой: с людьми, которых он мог уничтожить одним мановением руки, его высокопреосвященство редко прибегал к таким средствам.

Это могло быть мщением милэди, и это было вероятнее всего. Он совершенно безуспешно старался припомнить черты и костюмы убийц: он убежал от них так быстро, что не имел возможности ничего заметить.

— Ах, бедные друзья мои! прошептал д’Артаньян, — где-то вы теперь и как мне вас недостает!

Д’Артаньян провел очень тревожную ночь. Три или четыре раза он просыпался и вскакивал; ему все казалось, что к его кровати подходит какой-то человек, чтобы убить его, но ночь прошла без всякого приключения.

Все-таки д’Артаньян нисколько не сомневался в том, что дело только отложено, а не вовсе прекращено.

Д’Артаньян весь день провел дома, оправдываясь перед самим собой тем, что погода ужасная. На третий день после этого происшествия, в девять часов утра, ударили тревогу: герцог Орлеанский объезжал посты. Гвардейцы бросились к ружьям и выстроились, и д’Артаньян занял свое место в ряду товарищей.

Брать короля проехал вдоль фронта всего полка; затем все старшие офицеры столпились около него для приветствия и, между прочим, вместе с другими подошел Дезессар, капитан гвардии. Минуту спустя д’Артаньяну показалось, что Дезессар сделал ему знак приблизиться к нему; боясь ошибиться, он ждать нового знака своего начальника, и когда знак повторился, д’Артаньян вышел из строя и приблизился, чтобы выслушать приказание.

— Герцог вызывает охотников на рискованное предприятие, которое доставит случай отличиться тем, кто исполнит его, и я вызвал вас с целью предупредить вас, чтобы вы были готовы.

— Благодарю вас, капитан, ответил д’Артаньян, ничего так не желавший, как отличиться в глазах генерал-лейтенанта.

Оказалось, что лярошельцы сделали ночью вылазку и отбили бастион, взятый два дня тому назад королевской армией; предстояло сделать очень опасную рекогносцировку, чтобы узнать, сколько войска охраняет этот бастион.

Через несколько минут герцог возвысил голос и сказал:

— Мне нужно для этого поручения трех или четырех охотников под руководством верного, надежного человека.

— Человек надежный у меня есть, доложил Дезессар, указывая на д’Артаньяна: — а затем вашему высочеству остается только приказать, и пять-шесть таких людей всегда найдутся.

— Вызываются четыре охотника, которые бы согласились идти на смерть со мной! объявил д’Артаньян, поднимая свою шпагу.

Двое из его товарищей-гвардейцев тотчас же выступили вперед, затем к ним присоединились еще два солдата, и требуемое число людей было готово; д’Артаньян отказал всем остальным, не желая нарушать право очереди, чтобы не обходить тех, кто вызвался первым.

Было неизвестно, как поступили лярошельцы после взятия бастиона: очистили ли они его от войска, или оставили там гарнизон, и чтобы проверить это, надо было произвести рекогносцировку вблизи. Д’Артаньян отправился со своими четырьмя товарищами вдоль траншеи: два гвардейца шли с ним рядом, а солдаты позади. Прикрываясь каменной кладкой траншеи, они добрались до бастиона и очутились не далее, как в ста шагах от него. Тогда д’Артаньян обернулся и заметил, что оба солдата исчезли.

Он подумал, что они струсили и остались позади, и скомандовал двинуться далее.

При повороте контр-эскарпа они очутились в шестидесяти шагах от бастиона. Никого не было видно, и бастион казался покинутым.

Трое отчаянно смелых юношей раздумывали, идти ли им вперед, как вдруг облако дыма опоясало гигантские камни бастиона, и с дюжину пуль просвистело вокруг д’Артаньяна и его двух товарищей.

Они узнали, что им было нужно знать: бастион охраняли. Оставаться далее в этом опасном месте было бы безполезной неосторожностью; д’Артаньян и оба гвардейца повернули назад и начали отступать, что скорее походило на бегство.

Подходя к углу траншеи, которая могла несколько защитить их, один из гвардейцев упал, пораженный пулею в грудь. Другой, оставшийся здрав и невредим, продолжал путь к лагерю.

Д’Артаньяну не хотелось покинуть так своего товариша; он наклонился, чтобы поднять его и помочь гы у добраться до пограничной черты, но в эту самую минуту раздались два выстрела: один из них раскроил голову раненому гвардейцу, а другой, пролетев в двух дюймах от д’Артаньяна, ударил в утес.

Молодой человек быстро обернулся, потому что эти выстрелы не могли быть из бастиона, который скрывался за углом траншеи; тогда у него блеснула мысль об отставших солдатах и напомнила позавчерашних его убийц; он решился на этот раз узнать, с кем имеет дело, и с этой целью бросился на тело своего товарища, притворившись убитым.

Он тотчас же увидел, что из-за неоконченного земляного вала, находившагося в тридцати шагах от него, показались две головы: это были два отставших солдата. Д’Артаньян не ошибся: эти два человека вызвались следовать за ним только для того, чтобы убить его, надеясь, что его смерть будет приписана неприятелю. Но все-таки, так как он мог быть только ранен и впоследствии мог донести на них, то они подошли, чтобы покончить с ним; к счастью, обманутые хитростью д’Артаньяна, они не позаботились зарядить ружья.

Когда они были всего в десяти шагах от него, д’Артаньян, который, падая, обратил особенное внимание на то, чтобы не выпустить из рук шпаги, одним прыжком вскочил и очутился перед ними.

Убийцы поняли, что если они убегут в лагерь, не убивши д’Артаньяна, он обвинит их, а потому первой их мыслью было дезертировать к неприятелю. Один из них схватил ружье за ствол и вооружился им, как палицей; он собирался нанести ужасный удар д’Артаньяну, который избежал его, отскочив в сторону, но этим движением он открыл дорогу разбойнику, стремительно бросившемуся к бастиону. Так как лярошольцам было неизвестно, с каким намерением он направляется к ним, то они открыли по нем огонь, и он упал, пораженный пулей, раздробившей ему плечо.

Д’Артаньян со шпагой в руке бросился на второго солдата; борьба продолжалась недолго: негодяй имел для своей защиты только разряженное ружье; шпага гвардейца скользнула по дулу ружья, на этот раз совершенно безполезного оружия, и пронзила бедро убийце, который упал. Д’Артаньян тотчас же приставил ему острие шпаги к горлу.

— О, не убивайте меня! вскричал разбойник, — смилуйтесь, смилуйтесь, г. офицер, и я вам все разскажу.

— Да стоит ли еще твоя тайна, по крайней мере, того, чтобы я оставил тебе жизнь? спросил молодой человекь, сдерживая руку.

— Да, если вы сколько-нибудь цените жизнь! вам всего двадцать два года и вы можете достигнуть всего, будучи таким красивым и храбрым.

— Негодяй, проговорил д’Артаньян: — ну, говори скорее, кто поручил тебе убить меня?

— Женщина, которую я не знаю, но которую называют милэди.

— Если ты не знаешь этой женщины, как можешь ты знать её имя?

— Мой товарищ знал ее и называл так: это с ним она сговаривалась, а не со мной; у него в кармане есть даже письмо этой особы, которое, должно быть, имеет большое значение для вас, судя по тому, что я от него слышал.

— Как же случилось, что ты принимаешь участие в этой ловушке?

— Он предложил мне помочь ему убить вас, и я согласился.

— А сколько она дала вам за это блестящее предприятие?

— Сто луидоров.

— Хорошо еще, заметил молодой человек, смеясь: — что она ценит меня во что-нибудь: сто луидоров — это крупная сумма для таких двух негодяев, как вы, а потому я не удивляюсь, что ты согласился, и тебя помилую, но с одним условием.

— С каким? спросил с безпокойством солдат, видя, что еще не все покончено.

— С тем, чтобы ты достал мне письмо, которое находится у твоего товарища в кармане.

— Ведь это, вскричал разбойник, — только другой способ убить меня! Как же вы хотите, чтобы я достал это письмо под выстрелами бастиона?

— Необходимо, чтобы ты сделал это, или иначе, клянусь тебе, ты умрешь от моей руки!

— Пощадите, г. офицер, сжальтесь надо мной во имя той молодой женщины, которую вы любите и считаете, может быть, мертвой и которая жива! вскричал разбойник, бросаясь на колени и опираясь на руку, так как от потери крови его силы начали уже изменять ему

— А откуда ты знаешь, что есть женщина, которую я люблю, и что я считал эту женщину умершей? спросил д’Артаньян.

— Из письма, которое у товарища в кармане.

— Ты сам теперь видишь, что мне необходимо иметь это письмо; итак, нечего ждать, нечего колебаться, или, как мне ни противно второй раз обагрить мою шпагу кровью такого негодяя, как ты, но я клянусь честью честного человека…

И при этих словах д’Артаньян сделал такой выразительный, угрожающий жест, что раненый встал.

— Остановитесь, остановитесь! вскричал он, от испуга делаясь храбрее, я пойду… пойду!..

Д’Артаньян взял пищаль у солдата, заставил его пройти вперед и начал подталкивать его по направлению к товарищу, покалывая его острием своей шпаги.

Ужасно было видеть этого несчастного, оставлявшого за собой по дороге кровавый след, побледневшого от страха предстоящей смерти, старавшагося дотащиться незамеченным до тела своего сообщника, распростертого в двадцати шагах от него.

Ужасный страх так ясно написан был на его лице, покрытом холодным потом, что д’Артаньян сжалился над ним и, смотря на него с презрением, сказал:

— Ну, так я тебе покажу разницу между человеком храбрым и таким трусом, как ты; оставайся, я пойду сам.

И, проворно осматриваясь кругом и наблюдая за всеми движениями неприятеля, пользуясь всеми средствами к защите, предоставляемыми ему местностью, д’Артаньян добрался до второго солдата.

Было два способа достигнуть цели: обыскать его на месте, или унести, прикрывшись, в виде щита, его телом, и обыскать его в траншее.

Д’Артаньян предпочел последний способ и взвалил разбойника себе на плечи в ту самую минуту, как по нем открыли огонь.

Легкое сотрясение, глухой звук трех пуль, пронизавших тело, последний крик, предсмертная дрожь агонии доказали д’Артаньяну, что тот, кто хотел убить его, спас ему теперь жизнь.

Д’Артаньян снова вернулся в траншею и сбросил тело около раненого, бледного как смерть.

Он тотчас же принялся за осмотр: кожаный бумажник, кошелек, в котором, очевидно, хранилась часть суммы, полученной разбойником, рожок и кости составляли все наследство после умершого.

Он оставил рожок и кости лежать на том месте, где они упали, бросил кошелек раненому и жадно набросился на бумажник.

Между несколькими незначительными бумажками он нашел следующее письмо — то самое письмо, за которым он ходил, рискуя своей жизнью:

«Так как вы потеряли след этой женщины и она находится теперь в полной безопасности в монастыре, куда вы никогда не должны были допустить ее, постарайтесь, по крайней мере, не упустить еще и этого человека: в противном случае вам известно, что я имею большую власть и заставлю вас дорого заплатить за сто луидоров, полученных от меня».

Подписи не было. Тем не менее было очевидно, что письмо это от милэди, вследствие чего д’Артаньян спрятал его, как улику, в безопасное место за углом траншеи, и принялся за допрос раненого. Последний признался, что он взялся со своим товарищем, тем самым, который был только что убит, похитить одну молодую женщину, которая должна была выехать из Парижа через заставу ля-Виллет, но, остановившись на минутку выпить в кабаке, они опоздали на десять минут и пропустили карету.

— Но что же вы сделали бы с этой женщиной? спросил д’Артаньян с томительным ожиданием.

— Мы должны были доставить ее в один отель на Королевской площади, отвечал раненый.

— Да, да, прошептал д’Артаньян: — именно так, к самой милэди.

Тогда молодой человек с ужасом понял, какая страшная жажда мщения толкала эту женщину погубить его и всех тех, кого он любил, и как хорошо были ей известны все придворные интриги, так же, как все было известно ей. Без сомнения, она была обязана кардиналу этими сведениями.

Но он с искренней радостью узнал, что, в конце концов, королева узнала, в какой тюрьме томится г-жа Бонасье за свою преданность к ней, и освободила ее из этой тюрьмы.

Тогда письмо, полученное им от молодой женщины, и её проезд по дороге Шальо, где она промелькнула, как видение, стали ему понятными.

С этой минуты, как предсказал Атос, являлась возможность отыскать г-жу Бонасье: ведь монастырь место не неприступное.

Эта мысль окончательно склонила его к милосердию. Он повернулся к раненому, с безпокойством следившему за выражением его лица, и протянул ему руку.

— Пойдем, сказал он: я не хочу в таком положении покинуть тебя. Обопрись о мою руку и пойдем в лагерь.

— Да, сказал раненый, который не мог поверить такому великодушию: — но не для того ли, чтобы велеть меня повесить?

— Я дал тебе слово, и теперь вторично дарю тебе жизнь.

Раненый опустился на колени и поцеловал ноги своего спасителя, но д’Артаньян, не имевший больше никакой нужды оставаться так близко к неприятелю, прекратил изъявления его благодарности.

Гвардеец, вернувшийся в лагерь после первых выстрелов с бастиона, объявил о смерти своих четырех товарищей, а потому в полку были в одно и то же время и очень удивлены, и очень обрадованы, когда увидели молодого человека целым и невредимым.

Д’Артаньян, для объяснение раны товарища, нанесенной шпагой, выдумал, что на них сделана была вылазка.

Он разсказал о смерти другого солдата и о тех опасностях, которым они подвергались. Этот разсказ обратился для него в настоящее торжество: вся армия говорила о нем целый день, и герцог поручил от себя поздравить его.

Вообще, всякое хорошее дело вознаграждается, и добрый поступок д’Артаньяна имел последствием то, что вернул ему спокойствие, которое он было утратил.

Действительно, с этой минуты д’Артаньян мог быть совершенно спокоен, так как один из его врагов был убит, а другой — предан ему.

Это спокойствие было доказательством того, что д’Артаньян не знал милэди.