Глава 40. Ужасное видѣніе

Кардинал локтем оперся на рукопись, подпер щеку рукой и с минуту глядел на молодого человека. Ни у кого не было такого глубоко-проницательного, испытующого взгляда, как у кардинала Ришелье, и д’Артаньян почувствовал, как этот взгляд пронзил его насквозь.

Тем не менее, он имел довольно решительный вид и, держа в руке фетровую шляпу, без излишней гордости, но и без излишнего смирения, ожидал, что будет от него угодно его высокопреосвященству.

— Милостивый государь, обратился к нему кардинал, — не один, ли вы из беарнских д’Артаньянов?

— Да, монсиньор, ответил молодой человек.

— В Тарбе и его окрестностях много отраслей д’Артаньянов, продолжал кардинал, — к которой вы принадлежите?

— Я — сын того д’Артаньяна, который участвовать в религиозных войнах вместе с великим королем Генрихом, отцом его величества.

— Именно так. Это вы, приблизительно месяцев семь или восемь тому назад, приехали с родины искать счастия в столице?

— Да, монсиньор.

— Вы приехали через Менг, где с вами что-то случилось; я хорошо не знаю, что именно, но что-то было.

— Монсиньор, отвечал д’Артаньян, — со мной вот что случилось…

— Не нужно, не нужно, остановил его кардинал с улыбкой, указывавшей, что ему отлично известна вся история, которую д’Артаньян хотел ему разсказать: нас рекомендовали де-Тревилю, не правда ли?

— Да, монсиньор, но именно во время этого несчастного приключения в Менге…

— Письмо было потеряно?.. Да, я это знаю, сказал его высокопреосвященство: — де-Тревиль искусный физиономист и узнает людей с первого взгляда; он поместил вас в роте своего зятя, г. Дезессара, обнадежив, что со временем вы поступите в мушкетеры?

— Монсиньор имеет точные сведения, сказал д’Артаньян.

— С тех пор у вас было много всяких приключений: однажды вы прогуливались позади Шартрезского монастыря, когда было бы лучше вам не ходить туда; затем вы совершили путешествие на Форжеские воды, они остались в стороне, а вы продолжали свой путь. Очень просто, у вас были дела в Англии.

— Монсиньор, сказал смущенный д’Артаньян, — я ехал…

— На охоту в Виндзор, или куда-нибудь в другое место, это ни до кого не касается; я знаю это потому, что моя обязанность все знать. По возвращении вы были приняты одной августейшей особой, и я с удовольствием вижу, что вы сохранили вещь, которую она вам дала на память.

Д’Артаньян живо поднес руку к брильянту, данному ему королевой, и повернул камнем внутрь, но было уже слишком поздно.

— На следующий день после этого у вас был де-Кавуа, продолжал кардинал: — он приходил просить вас пожаловать во дворец; вы не отдали ему этот визит и поступили дурно.

— Монсиньор, я боялся, что навлек на себя немилость вашего высокопреосвященства.

— Но за что? За то, что вы исполнили приказание вагшего начальства с такою ловкостью и храбростью, с которою не сделал бы этого другой? Вы боялись навлечь на себя мою немилость, когда вы заслуживали только позвалы! Я наказываю только тех, которые не повинуются, но не тех, которые, как вы, исполняют приказания… слишком хорошо… В доказательство этого вспомните то число, когда я присылал звать вас к себе, и поищите в вашей памяти, не случилось ли чего-нибудь с вами в тот самый вечер. Это был именно тот вечер, когда произошло похищение г-жи Бонасье.

Д’Артаньян задрожал: он вспомнил, что полчаса тому назад бедная женщина, проехала мимо него, увлекаемая, без сомнения, той же силой, которая была причиной её исчезновения.

— Наконец, продолжал кардинал, — так как с некоторых пор я ничего не слышу о вас, мне захотелось знать, что вы поделываете. К тому же, вы обязаны мне некоторой признательностью: вы сами заметили, как вас щадили во всех обстоятельствах.

Д’Артаньян почтительно поклонился.

— Это было сделано, продолжал кардинал, — не только по чувству естественной справедливости, но еще и в виду некоторого плана, который у меня был относительно вас.

Удивление д’Артаньяна все более и более возрастало.

— Я имел в виду изложить вам этот план в тот день, когда вы получили мое первое приглашение. К счастью, ничего не потеряно от этого замедления, и сегодня я сообщу вам его. Сядьте вон там, напротив меня, г. д’Артаньян: вы дворянин достаточно благородной крови, чтобы слушать меня не стоя.

И кардинал показал рукой на стул молодому человеку, который был так удивлен всем происходившим, что повиновался только по второму знаку своего собеседника.

— Вы храбры, г. д’Артаньян, продолжал его высокопреосвященство, — и благоразумны, что еще лучше. Я люблю людей с умом и сердцем; не пугайтесь, сказал он, улыбаясь, — говоря: людей с сердцем, я подразумеваю людей храбрых, но хотя вы и молоды и несмотря на то, что вы едва вступаете в свет, у вас много сильных врагов; если вы не будете осторожны, они вас погубят.

— Увы! монсиньор, ответил молодой человек, — и очень легко, без сомнения, потому что они сильны и имеют хорошую поддержку, между тем как я один.

— Да, это правда, но, несмотря на то, что вы одиноки, вы уже много сделали и сделаете еще гораздо больше, я не сомневаюсь в этом. Впрочем, я полагаю, что вы нуждаетесь в руководителе на том смелом жизненном пути, на который вы вступили, потому что, если я не ошибаюсь, вы приехали в Париж с честолюбивым намерением — составить себе карьеру и разбогатеть.

— В мои годы у людей бывают иногда безумные надежды, монсиньор.

— Безумные надежды бывают только у дураков, а вы человек умный. Послушайте: что сказали бы вы, если бы я вам предложил сделаться прапорщиком моей гвардии и дал бы роту после войны?

— Ах, монсиньор!

— Вы согласны! не правда ли?

— Монсьньор… пролепетал д’Артаньян в страшном замешательстве.

— Как, вы отказываетесь?! вскричал кардинал с удивлением.

— Я служу в гвардии его величества, монсиньор, и не имею никаких причин быть недовольным.

— Но мне кажется, продолжал его высокопреосвященство, — что мои собственные гвардейцы в то же время и гвардейцы его величества, и в каком бы французском полку они ни служили, все равно — служат королю.

— Ваше высокопреосвященство не так поняли мои слова.

— Вам нужен какой-нибудь предлогь, не правда ли? Я понимаю. Ну что же, этот предлогь у вас есть: производство, открывшаяся кампания, удобный случай воспользоваться предложением, все это для света, а для вас лично — необходимо иметь сильных, надежных покровителей, потому что вам не лишнее будет знать, г. д’Артаньян, что мне представлены большие жалобы на нас: вы далеко не все дни и ночи посвящаете исключительно службе короля.

Д’Артаньян покраснел.

— Впрочем, продолжал кардинал, кладя руку на связку бумаг, — у меня тут целое дело, касающееся вас, но прежде, чем его прочитать, я хотел поговорить с вами. Я вас знаю за человека решительного, и ваша служба, хорошо направленная, вместо того, чтобы вести вас к худому, могла бы принести вам много хорошого. Так подумайте же и решайтесь.

— Ваша доброта смущает меня, монсиньор, ответил д’Артаньян, — и величие души вашего высокопреосвященства заставляет меня чувствовать мое ничтожество, но так как вы, монсиньор, позволяете мне говорить с вами откровенно…

Д’Артаньян приостановился.

— Да, говорите.

— В таком случае я скажу вашему высокопреосвященству, что все мои друзья служат в мушкетерах гвардии короля и что все мои враги, по кккому-то непонятному року, служат у вашего высокопреосвященства; меня неохотно примут тут и худо взглянут там, если бы я согласился на ваше предложение, монсиньоръв

— Не зародилась ли уже у вас та мысль, что я оскорбляю вашу гордость, предлагая вам худшее место, чем вы заслуживаете? сказал кардинал с презрительной улыбкой.

— Ваше высокопреосвященство в сто крат добрее ко мне, чем я этого заслуживаю, и я думаю напротив, что я ничего еще не сделал, чтобы быть достойным такой доброты. Скоро начнется осада Лярошели, монсиньор; я буду служить на глазах у вашего высокопреосвященства. Если я буду иметь счастие вести себя при этой осаде так, что привлеку на себя наше внимание, тогда, по крайней мере, за мной будет какой-нибудь блистательный подвиг, чтоб оправдать покровительство, которым вы захотели меня осчастливить. Все должно совершиться в свое время, монсиньор; может быть несколько позже я буду иметь право сделаться нашим слугой, тогда как теперь это будет иметь вид, будто я продал себя.

— Иначе сказать — вы отказываетесь служить мне, сказал кардинал с досадой, но вместе с тем таким тоном, в котором сквозило некоторое уважение: — оставайтесь же свободным в вашей ненависти и симпатии.

— Монсиньор…

— Хорошо, хорошо, прервач кардинал: — я на вас не сержусь; но хотя вы сами понимаете, что достаточно одних друзей, чтобы защищать и вознаграждать их, а относительно врагов мы ничем не обязаны, тем не менее я вам дам совет: будьте осторожны и держите себя хорошо, г. д’Артаньян, потому что с той минуты, как я перестану охранять вас, я не дам за вашу жизнь ни одной полушки.

— Я постараюсь, монсиньор, ответил гасконец с благородной уверенностью.

— Припомните впоследствии, в ту минуту, как с вами случится какое-нибудь несчастие, сказал Ришелье с ударением, — что я призывал вас к себе и сделал все, чтобы с вами не случилось этого несчастия.

— Что бы ни случилось, отвечал д’Артаньян, положив руку на сердце и низко кланяясь, — я буду чувствовать вечную признательность к вашему высокопреосвященству за то, что вы делаете для меня в эту минуту.

— Итак, мы увидимся с вами, г. д’Артаньян, после кампании, как вы сказали; я буду следить за за потому что я буду там, сказал кардинал, указывая д’Артаньяну на великолепное вооружение, предназначенное для него, — и по нашем возвращении мы сочтемся.

— Ах, монсиньор, не подвергайте меня вашей не милости! вскричал д’Артаньян, — оставайтесь, монсиньор, безпристрастным, если вы находите, что я поступаю достойно порядочного человека.

— Молодой человек, сказал Ришелье, — если я найду возможность сказать нам еще раз то, что я вам сказал сегодня, я обещаю, что я сделаю это.

Эти последния слова Ришелье имели ужасный смысл: они повергли д’Артаньяна в больший ужас, чем угроза, потому что были предостережением: кардинал хотел предохранить его от какого-то несчастия, которое ему угрожало. Он открыл рот, чтобы ответить, но повелительным, высокомерным жестом кардинал дал понять ему, чтобы он удалился. Д’Артаньян вышел, но, переступив порог, он струсил и чуть было не вернулся назад. Однако он вспомнил серьезное и строгое лицо Атоса: если бы он согласился на условия, предложенные кардиналом, Атос не подал бы ему больше руки, он отрекся бы от него.

Боязнь этого удержала его: до такой степени велико влияние действительно сильного характера на все, его окружающее. Д’Артаньян спустился по той же самой лестнице, по которой взошел, и встретил Атоса и четырех мушкетеров, которые ждали его возвращения и начинали уже безпокоиться. Д’Артаньян успокоил их, и Плянше побежал предупредить другие посты, что больше уже не нужно караулить, так как его барин вышел здрав и невредим из кардинальского дворца.

Вернувшись к Атосу, Портос и Арамис справились о причинах этого странного свидания, но д’Артаньян сказал им только, что Ришелье призывал его к себе, чтобы предложить поступить к нему прапорщиком в его гвардию, но он отказался.

— Вы хорошо сделали! вскричали в один голос Портос и Арамис.

Атос сильно призадумался и не ответил ничего, но когда они остались одни, он сказал:

— Вы поступили так, как вам следовало поступить, д’Артаньян, но, может быть, вы сделали большую ошибку.

Д’Артаньян глубоко вздохнул, потому что эти слова вполне согласовались с тайным голосом в глубине его души, нашептывавшим ему, что его ожидают впереди большия несчастия. Весь следующий день прошел в приготовлениях к отъезду; д’Артаньян пошел проститься с де-Тревилем. В то время еще думали, что разлука гвардейцев с мушкетерами будет очень недолгая, так как король в этот самый день присутствовал в парламенте и предполагал выехать на следующий день. Де-Тревиль спросил только д’Артаньяна, не нужно ли ему от него чего-нибудь, но д’Артаньян с гордостью ответил, что у него есть все нужное. Ночью собрались все товарищи гвардейской роты Дезессара и роты гвардейцев де-Тревиля, которые были между собою в дружбе. Они разставались, чтобы свидеться, когда это будет угодно Богу. Ночь прошла так шумно и бурно, как только можно себе вообразит, потому что в подобных случаях озабоченное, грустное настроение духа побеждается только крайнею веселостью и безпечностью.

На другой день, при первых звуках труб, друзья разстались: мушкетеры побежали в отель де-Тревиля, а гвардейцы — в отель Дезессара. Каждый из капитанов тотчас же повел свою роту в Лувр, где король производил смотр.

Король казался грустным и больным, что несколько смягчало его гордый вид. И действительно, накануне в парламенте, во время заседания, у него сделался приступ лихорадки. Тем не менее, он остался при своем решении — выехать в тот же самый вечер, и, несмотря на все сделанные ему предостережения, хотел сделать смотр, надеясь этим усилием с первого шага победить начинавшуюся развиваться болезнь. Когда смотр кончился, гвардейцы выступили одни, так как мушкетеры должны были тронуться в путь только с королем, вследствие чего Портос имел возможность проехаться в своем полном великолепном вооружении в Медвежью улицу. Прокурорша увидела его в новом мундире, на чудной лошади. Она слишком любила Портоса, чтобы такт разстаться с ним, и сделала ему знак сойти с лошади и зайти к ней.

Портос был великолепен: его шпоры гремели, каска блестела, а шпага гордо била по ногам. У Портоса был такой внушительный вид, что у писцов на этот раз не было ни малейшого желания смеяться. Мушкетера ввели в кабинет г. де-Кокенара, маленькие серые глаза которого блеснули гневом при виде кузена, сиявшого во всем новом. Впрочем, одно соображение успокоивало его, а именно: все говорили, что война будет очень тяжелая, и в глубине своего сердца он таил надежду, что Портос будет убит во время войны.

Портос сказал Кокенару несколько любезных слов и простился с ним; г-н Кокенар пожелал ему всякого благополучия. Что касается до г-жи Кокенар, она не могла удержаться от слез, но её печаль не имела никаких дурных последствий, так как была известна её сильная привязанность ко всем родным, из-за которых она имела постоянно горячие споры с мужем. Но настоящее прощание произошло в комнате г-жи Кокенар и было трогательно: до той минуты, пока прокурорша могла следить глазами за своим возлюбленным, она махала платком, высунувшись из окна, точно хотела из него выброситься. Портос принимал все эти изъявление любви, как человек, привыкший к подобным демонстрациям, и только повернув за угол, он приподнял свою фетровую шляпу и помахал ею в знак прощания.

С своей стороны Арамис писал длинное письмо.

К кому? Это было никому неизвестно. В соседней комнате его ждала Кэтти, которая в тот же вечер должна была ехать в Тур.

Атос маленькими глотками доканчивал бутылку испанского вина. Между тем д’Артаньян дефилировал со своей ротой. Прибыв в предместье св. Антония, он весело оглянулся на Бастилию. Но так как он смотрел только на Бастилию, то совсем не заметил милэди, ехавшей на лошади соловой масти; она указывала на него пальцем каким-то двум людям очень подозрительной наружности, которые тотчас же подошли к рядам, чтобы лучше его разсмотреть. На их вопросительные взгляд милэди ответила утвердительным знаком, что это именно он. Затем, уверенная, что не могло быть ошибки при исполнении её приказаний, она ударила лошадь хлыстом и исчезла. Двое неизвестных последовали за ротой и, пройдя предместье св. Антония, сели на приготовленных для них лошадей, которых, в ожидании их, держал слуга без ливреи.