Глава 39. Видѣніе

Итак, в четыре часа четверо друзей сошлись у Атоса.

Их заботы об экипировке были покончены, и лицо каждого из них носило следы тайных личных безпкойств, потому что за всяким настоящим счастьем кроется опасение за будущее.

Вдруг вошел Плянше с двумя письмами, адресованными на имя д’Артаньяна.

Одно из них было маленькой длинной формы записочкой, красиво сложенной и запечатанной хорошенькой печатью из зеленого воска, на которой был изображен голубь, несущий зеленую ветку.

Другое было большое, четырехугольного формата послание, украшенное страшными гербами его высокопреосвященства герцога-кардинала.

При виде маленькой записочки сердце д’Артаньяна радостно забилось, потому что ему показалось, что он узнал почерк, и хотя он видел его всего один раз, но память о нем сохранилась у него в глубине сердца.

Итак, он взял маленькое послание и быстро его распечатал.

«Отправляйтесь в будущую среду, — писали ему, — между шестью и семью часами вечера гулять по дороге в Шальо и заглядывайте в проезжающие кареты; но если вы дорожите вашей жизнью и жизнью тех людей, которые вас любят, не произносите ни слова и удерживайтесь от малейшого движения, по которому можно бы было догадаться, что вы узнали ту особу, которая подвергается опасности и идет на всякий риск, чтобы только хоть одну минуту взглянуть на вас».

Подписи не было никакой.

— Это какая-нибудь западня, сказал Атос: — не ходите туда, д’Артаньян.

— А между тем мне кажется, возразил д’Артаньян: — что почерк мне знаком.

— Он может быть подделан, убеждал Атос: — в шесть, в семь часов по дороге в Шальо совершенно безлюдно; это все равно, что идти гулять в лес Бонди.

— Но если бы мы пошли все вместе, сказал д’Артаньян, — чорт возьми! не съедят же нас всех четверых, да еще с четырьмя слугами, лошадьми и со всем оружием.

— И к тому же это был бы удобный случай щегольнуть нашими лошадьми, вмешался Портос.

— Но если это пишет женщина, сказал Арамис, — желающая при этом, чтобы ее не видели, то подумайте, д’Артаньян, что вы ее компрометируете, что вовсе недостойно дворянина.

— Мы останемся позади, сказал Портос, — и он один поедет вперед.

— Да, но немного потребуется времени для того, чтобы выстрелить из пистолета из кареты, едущей в галоп.

— Вот еще! Да в меня и не попадут, возразил д’Артаньян. — Мы догоним тогда карету и убьем всех сидящих в ней. По крайней мере, все-таки несколькими врагами будет меньше.

— Он прав, сказал Портос, — предстоит сражение; надо к тому же испытать наше оружие.

— Ну что же, доставимте себе это удовольствие, сказал Арамис, сохраняя свой кроткий, безпечный вид.

— Как хотите, произнес Атос.

— Господа, сказал д’Артаньян, — теперь четыре часа с половиной, и у нас едва хватить времени поспеть к шести часам на дорогу в Шальо.

— И притом же, если мы выедем слишком поздно, сказал Портос, — нас не увидят, что было бы очень жаль. Пойдемте же собираться в путь, господа.

— Но вы забыли о втором письме, напомнил Атос: — а между тем мне кажется, судя по печати, что оно заслуживает того, чтобы его вскрыли; что касается меня, скажу вам прямо, дорогой д’Артаньян, что оно безпокоит и занимает меня гораздо более, чем маленькая пустая записочка, которую вы с такой нежностью спрятали у себя на сердце.

Д’Артаньян покраснел.

— Вот мы, сказал молодой человек, — и посмотрим, господа, чего желает от меня его высокопреосвященство.

Д’Артаньян распечатал письмо и прочитал:

«Г. д’Артаньяна, гвардейца королевской гвардии, роты Дезессара, просят пожаловать сегодня в восемь часов вечера в кардинальский дворец.

Ля-Гудиньер, капитан гвардии».

— Чорт возьми! заметил Атос, — вот это свидание поважнее первого.

— Я пойду на второе после первого, сказал д’Артаньян: — одно в семь часов, а другое в восемь, на все хватит времени.

— Гми я бы не пошел, сказал Арамис: — порядочный человек не может не пойти на свидание, назначенное ему дамой, но благоразумный и осторожный джентльмен может найти предлог для извинения, чтобы не явиться к его высокопреосвященству, в особенности, когда у него есть некоторое основание предполагать, что его приглашают вовсе не для любезностей.

— Я согласен с мнением Арамиса, сказал Портос.

— Господа, объяснил д’Артаньян: — я уже и раньше через г. Кавуа получил такое же приглашение от его высокопреосвященства, на которое не обратил внимания, и на следующий же день со мной случилось большое несчастие: исчезла Констанция… Что бы ни случилось, я пойду.

— Если вы так решили, идите, сказал Атос.

— А Бастилия? спросил Арамис.

— Ну что же, вы меня из неё освободите, ответил д’Артаньян.

— Без сомнения, сказали в один голос Арамис и Портос с удивительной самоуверенностью, точно дело шло о самой простой вещи, — без сомнения, мы вас освободим, а пока, так как вы должны послезавтра уезжать, вы сделаете лучше, если не станете рисковать попасть в Бастилию.

— Лучше вот что сделаем, посоветовал Атос: — не будем оставлять его одного сегодня целый вечер; каждый из нас будет ждать его у одной из дверей дворца с тремя мушкетерами позади; если мы увидим, что выедет какая-нибудь подозрительная карета с опущенной занавеской и с запертой дверцой, мы нападем на все: давно уж у нас не было стычек с гвардейцами. Кардинал и г. де-Шревиль думают, что нас нет уже в живых.

— Положительно, Атос, сказал Арамис, — вы созданы для того, чтобы быть командиром армии; что вы скажете, господа, относительно этого плана Атоса?

— Превосходно-хорош! ответили молодые люди.

— Итак, сказал Поргос, — я бегу в отель и предупрежу, чтобы они были готовы к восьми часам; общее свидание состоится на площади кардинальского дворца, а вы тем временем велите слугам седлать лошадей.

— Но у меня нет лошади, сказал д’Артаньян: — я пошлю, впрочем, к де-Тревилю взять лошадь.

— Не нужно, сказал Арамис, — возьмите одну из моих.

— Сколько же их у вас? спросил д’Артаньян.

— Три, улыбаясь ответил Арамис.

— Дорогой Арамис, заметил Атос, — вы наверно самый богатый поэт во всей Франции и в Наварре! — Послушайте, Арамис, вы, конечно, не будете знать, что делать с тремя лошадьми, не правда ли? я даже не думаю, что вы сами купили всех трех лошадей?

— Нет, третью привел мне сегодня утром лакей без ливреи, не хотевший сказать, от кого он, и уверял меня, что получил приказание от своего барина…

— Или от своей барыни, прервал его д’Артаньян.

— Не в этом дело… сказал Арамис, краснея, — и который уверял меня, говорю я, что получил приказание от своей барыни доставить лошадь в мою конюшню, не говоря, от кого она прислана.

— Только с поэтами случаются подобные сюрпризы, серьезно заметил Атос.

— В таком случае, сделаемте лучше вот как, сказал д’Артаньян: — на которой лошади вы поедете: на той, что купили, или на той, которую вам подарили?

— Конечно, на той, которую мне подарили… Вы понимаете, д’Артаньян, что не могу же я нанести обиду…

— Неизвестному дарителю, прибавил д’Артаньян.

— Или таинственной дарительнице, поправил Атос.

— Следовательно, купленная вами лошадь больше вам не нужна?

— Почти нет.

— А вы выбрали ее сами?

— И притом осмотревши ее с большим вниманием; безопасность всадника, сами знаете, зависит, главным образом, почти всегда от лошади.

— Так уступите мне ее за ту цену, которую вы за нее заплатили!

— Я только что хотел предложить вам ее, дорогой д’Артаньян, с тем, чтобы вы отдали этот пустяшный долг когда-нибудь со временем.

— А сколько вы за нее заплатили?

— Восемьсот ливров.

— Вот вам сорок двойных пистолей, милый мой друг, сказал д’Артаньян, вынимая их из кармана: — мне известно, что этою монетою вам платят за ваши поэмы.

— Так вы богаты деньгами?

— Богат, страшно богат, мой милый!

И д’Артаньян позвенел в кармане остальными пистолями.

— Пошлите ваше седло в казармы мушкетеров, и лошадь приведут вам вместе с остальными.

— Отлично, но скоро уже пять часов, поспешим.

Четверть часа спустя Портос показался в конце улицы Феру на чрезвычайно красивом испанском жеребце; за ним ехал Мусксетон на маленькой, но очень красивой овернской лошадке. Портос сиял от радости и гордости.

В то же самое время на другом конце улицы появился Арамис на чудном английском скакуне; за ним следовал Базен на руанской лошади, ведя за собой сильную мекленбургскую лошадь: эта предназначалась д’Артаньяну.

Оба мушкетера съехались одновременно: Атос и д’Артаньян смотрели на них из окна.

— Чорт возьми! заметил Арамис: — у вас великолепная лошадь, мой милый Портос.

— Да, отвечал Портос, — это именно та самая лошадь, которую хотели мне прислать сначала, но, желая подшутить, муж заменил ее другой, за что он и был наказан, а я достиг своего.

Плянше и Гримо появились, тоже ведя лошадей своих господ; д’Артаньян и Атос сошли вниз, вскочили в седла, и все четверо товарищей пустились в путь: Атос на лошади, которой обязан был своей жене, Арамис — любовнице, Портос — прокурорше, а д’Артаньян — только своему счастью, лучшей любовнице в мире.

Слуги последовали за ними.

Как и предполагал Портос, кавалькада произвела очень хорошее впечатление, и если бы им попалась по дороие г-жа Кокенар и увидела, какой красивый и важный вид имел Портос, возседая на своем чудном испанском жеребце, она не пожалела бы о кровопускании, произведенном ею в сундуке мужа. Близ Лувра четверо друзей встретили де-Тревиля, возвращавшагося из Сен-Жермена; он остановил их, чтобы поздравить с такой блестящей экипировкой, и эта маленькая остановка в одну минуту собрала вокруг них целую толпу ротозеев.

Д’Артаньян воспользовался этим обстоятельством и сказал де-Тревилю о письме с большой красной печатью и с гербами кардинала; понятно, что о другом он не сказал ни слога.

Де-Тревиль одобрил принятое им решение и успокоил его, сказавши, что если он не явится к нему на другой день, то он сумеет найти его всюду, где бы он ни был. В эту самую минуту часы самаритянки пробили шесть; четыре друга извинились, говоря, что они спешат на свидание, и простились с де-Тревилем. Они проскакали некоторое время галопом и приехали на дорогу в Шальо; день уже склонялся к вечеру, кареты ехали одна за другой; д’Артаньян, стоявший несколько поодаль и охраняемый товарищами, пристально смотрел в глубину карет и не видел ни одного знакомого лица.

Наконец, через четверть часа, когда уже настали сумерки, показалась карета, ехавшая галопом по дороге из Севра; какое-то предчувствие подсказало д’Артаньяну заранее, что в этой карете находилась особа, назначившая ему свидание; молодой человек удивился сам, почувствовав, как сильно забилось его сердце Почти в ту самую минуту из дверцы кареты высунулась женская головка, держа два пальца у рта, как бы советуя молчать или посылая поцелуй; д’Артаньян слегка вскрикнул от радости — эта женщина, или, лучше сказать, это видение, потому что карета промчалась с быстротой молнии, была г-жа Бонасье.

Невольным движением, несмотря на сделанное ему предостережение, д’Артаньян пустился в галоп и в несколько скачков догнал карету, но стекло в дверце кареты было герметически закрыто — видение исчезло.

Д’Артаньян вспомнил тогда данный ему совета: «если вы дорожите вашей жизнью и жизнью тех, кто вас любить, оставайтесь неподвижны, точно вы ничего не видели». Он остановился, дрожа не за себя, но за бедную женщину, которая, очевидно, подвергалась большому риску, назначая ему это свидание.

Карета, продолжая свой путь все с тою же скоростью, въехала в Париж и скрылась.

Д’Артаньян остался на том же месте, страшно смущенный, не зная, что ему делать. Если это была г-жа Бонасье и если она возвращалась в Париж, то для чего было это мимолетное свидание, для чего был этот беглый обмен взглядов, для чего этот брошенный поцелуй? Если, с другой стороны, это была не она, что было тоже возможно, так как в сумерках угасавшого дня было легко ошибиться, если это была не она, то не было ли это началом нападения на него с помощью приманки в лице этой женщины, которую, как было известно, он любил?

Три товарища подъехали к нему. Все трое отлично видели женскую головку, показавшуюся в окошечке кареты, но никто из них, кроме Атоса, не знал г-жи Бонасье. По мнению Атоса, впрочем, это была она, но, менее занятый, чем д’Артаньян, этим хорошеньким личиком, он заметил в глубине кареты еще другое лицо — лицо мужчины.

— Если там в самом деле сидел мужчина, соображал д’Артаньян, — то наверно они перевозят ее из одной тюрьмы в другую. Но что же они хотят сделать с этим бедным созданием и увижу ли я ее когда-нибудь?

— Друг мой, серьезно заметил Атос, — помните, что только с мертвыми нельзя встретиться на земле. Вам кое-что известно, так же, как и мне, относительно этого, не так ли? А потому, если ваша любовница не умерла и если мы ее видели сейчас, рано или поздно вы ее найдете. И, Господи, может быть гораздо скорее, чем вы этого желали бы, прибавил он с той мизантропией, которая была присуща его характеру.

Пробило половину восьмого; карета опоздала на двадцать минут на место назначенного свидания.

Друзья д’Артаньяна напомнили ему, что ему предстоит еще один визит, причем заметили, что еще не поздно и есть время отказаться от него. Но д’Артаньян был упрям. Он забрал себе в голову, что непременно пойдет в кардинальский дворец и узнает, что нужно от него кардиналу. Ничто не могло поколебать его решения.

Они приехали в улицу Сент-Оноре и на площади кардинальского дворца встретили двенадцать приглашенных мушкетеров, ожидавших своих товарищей. Там только им объяснили, в чем дело.

В почтенном полку королевских мушкетеров все знали д’Артаньяна; всем было известно, что со временем он будет зачислен к ним, а потому на него заранее смотрели, как на товарища. Следствием всего этого было то, что каждый из мушкетеров охотно согласился принять участие в деле, для которого их пригласили; к тому же, речь шла о том, чтобы, по всей вероятности, сыграть злую шутку с кардиналом и его людьми, а на подобные похождение эти достойные джентльмены всегда были готовы.

Атос разделил их на три группы: над одной принял начальство сам, над другой поручил командование Арамису и над третьей — Портосу.

Д’Артаньян, в свою очередь, храбро вошел в главную дверь.

Хотя он и чувствовал за собой сильную поддержку, но тем не менее молодой человек не без некоторого волнения поднимался шаг за шагом по ступеням большой лестницы. Его поведение относительно милэди отчасти походило на измену, и он подозревал, что между этой женщиной и кардиналом существуют какия-то политическия сношения; к тому же де-Вард, с которым он не поцеремонился, был одним из преданных людей его высокопреосвященства, и д’Артаньяну было известно, что если кардинал был страшен и безпощаден относительно врагов, то в то же время он был очень привязан к друзьям.

— Если де-Вард разсказал про наше столкновение кардиналу, что очень сомнительно, и если он меня узнал, а это очень вероятно, я должен считать себя человеком почти погибшим, разсуждал сам с собой д’Артаньян, качая головой. — Это совершенно ясно: милэди пожаловалась на меня с тем лицемерно печальным видом, который так к лицу ей, и это преступление переполнило чашу. К счастью, мои добрые друзья внизу и не позволят меня увезти, продолжал он размышлять: — они защитят и не позволят меня увезти. Ведь рота мушкетеров де-Тревиля может одна начать войну с кардиналом, располагающим силами целой Франции и перед которым сама королева безсильна и король не властен. Д’Артаньян, друг мой, ты храбр, ты разсудителен, у тебя много достоинств, но тебя погубят женщины.

С этими печальными мыслями он вошел в переднюю. Он передал письмо дежурному приставу, который провел его в приемную залу и ушел во внутренние комнаты дворца.

В этой приемной зале находились пять или шесть гвардейцев кардинала, которые узнали д’Артаньяна и, зная, что это он ранил Жюссака, посматривали на него с какою-то загадочной улыбкой.

Эта улыбка показалась д’Артаньяну дурным предзнаменованием; только нашего гасконца не легко было напугать, или, лучше сказать, благодаря природному самообладанию, присущему жителям его провинции, он не так-то легко показывал, что творится у него на душе, в особенности, когда это чувство походило на страх; он с гордым видом прошел мимо гвардейцев и, подбоченясь, стал в ожидательную позу, не лишенную величия.

Вошел пристав и знаком пригласил д’Артаньяна следовать за ним. Молодому человеку показалось, что гвардейцы, видя, что он удаляется, стали перешептываться друг с другом. Он прошел по коридору, затем большую залу, вошел в библиотеку и очутился перед человеком, который сидел у бюро и писал.

Пристав ввел его и удалился, не сказав ни слова. Д’Артаньян вообразил сначала, что перед ним какой-нибудь судья, разсматривающий дела, но он скоро заметил, что человек, сидящий у бюро, писал или, вернее, исправлял строки неравной длины, разсчитывая стопы по пальцам. Минуту спустя поэт свернул рукопись, на обертке которой было написано: «Мирань», трагедия в пяти действиях, и поднял голову. Д’Артаньян узнал кардинала…