Глава 37. Тайна милэди

Д’Артаньян, несмотря на все убедительные и настойчивые просьбы Кэтти, вместо того, чтобы пройти прямо в комнату молодой девушки, вышел из отеля, и сделал это по двум причинам: во-первых, он избежал таким образом упреков, жалоб и просьб, а во-вторых — ему хотелось остаться немного одному, чтобы собраться со своими мыслями и по возможности разгадать мысли этой женщины. Яснее всего для него во всем этом было то, что он любит милэди, какь сумасшедший, и что она его ничуть не любила. Одну минуту д’Артаньян думал, что всего бы лучше сейчас же пойти к себе и написать милэди длинное письмо, в котором признаться ей, что он и Вард были до этой минуты одним и тем же лицом, а следовательно он не может брать на себя убийство Варда, чтоб не совершить самоубийства. Но им в то же время овладело яростное желание мести; он хотел, в свою очередь, овладеть этой женщиной под своим собственным именем, и так как это мщение обещало ему известного рода наслаждение, то он не захотел от него отказаться.

Он пять или шесть раз обошел кругом Королевскую площадь, оборачиваясь через каждые десять шагов, чтобы взглянуть на свет в квартире милэди, который был виден сквозь жалюзи: было очевидно, что на этот раз молодая женщина спешила менее, чем прошлый раз, уйти в свою спальню. Наконец свет исчез.

С этим светом исчезла последняя нерешительность в сердце д’Артаньяна; сердце его радостно билось, голова была точно в огне, он вернулся в отель и стремительно вошел в комнату Кэтти.

Бедная девушка, бледная, как смерть, дрожа всеми членами, хотела остановить своего любовника, но милэди была на страже и, услышав шум при входе д’Артаньяна, отворила дверь.

— Войдите, пригласила она.

Все это было так невероятно цинично, так нагло и безстыдно, что д’Артаньян едва верил тому, что видел и слышал. Ему казалось, что он увлечен в одну из тех фантастических интриг, которые случаются только во сне.

Тем не менее, он быстро вошел к милэди, уступая магнетической силе притяжения, влекущей его к ней, как железо к магниту.

Дверь заперлась за ними.

Кэтти, в свою очередь, бросилась к двери.

Ревность, злоба, оскорбленная гордость, одним словом, все страсти, волнующия сердце влюбленной женщины, побуждали ее открыть истину, но она погибла бы сама, если бы призналась, что принимала участие во всей этой интриге, и кроме того потеряла бы навсегда д’Артаньяна. Это последнее соображение заставило ее принести еще последнюю жертву. Д’Артаньян достиг цели всех своих желаний: в нем любили на этот раз не соперника, а делали вид, что любили его самого. Тайный голос говорил ему в глубине его сердца, что он был не более, как орудие мести, которое ласкали в ожидании, что он свершит убийство, но его гордость, самолюбие, страсть заставляли умолкнуть этот голос, заглушали этот ропот. При этом еще наш гасконец, с известной дозой самоуверенности, которая нам уже известна, сравнивал себя с Вардом и задавал себе вопрос: почему бы, в конце концов, нельзя полюбить и его самого?

Итак, он всецело отдался увлечению данной минуты. Милэди не была уже для него той женщиной с гибельными намерениями, которая за минуту перед тем так пугала его, а пылкой, страстной любовницей, отдавшейся всецело любви, которую, казалось, она сама испытывала. Таким образом прошло приблизительно часа два.

Между тем восторг двух любовников охладел; милэди, руководимая далеко не одинаковыми побуждениями с д’Артаньяном, не могла окончательно забыться; она первая вернулась к действительности и спросила молодого человека, нашел ли он какой-нибудь предлог, долженствующий вызвать столкновение между ним и Вардом, следствием чего должна была произойти на завтра их дуэль.

Но д’Артаньян, мысли которого приняли совершенно иной оборот, позволил себе забыться, как глупец, и любезно ответил ей, что слишком поздно, чтобы думать о дуэлях на шпагах.

Эта холодность к единственному предмету, интересующему ее, испугала милэди, и вопросы её сделались еще настойчивее. Тогда д’Артаньян, никогда серьезно и не помышлявший об осуществлении этой невозможной дуэли, хотел переменить разговор, но это было ему не по силам. Милэди своей железной волей и увлекающим умом, которому трудно было противостоять удерживала его в заранее предначертанных ею гравицах. Д’Артаньян думал, что поступает очень умно, советуя милэди отказаться от составленных ею ужасных замыслов и простить Варда, но при первых сказанных им словах молодая женщина задрожала и отстранилась от него.

— Не боитесь ли вы, любезный д’Артаньян? спросила она резким, насмешливым тоном, странно прозвучавшим в темноте.

— Вы, конечно, этого не думаете, сердце мое! отвечал д’Артаньян: — но что если этот бедный граф Вард окажется менее виновным, чем вы это думаете?

— Во всяком случае, сказала строго милэди, — он меня обманул, и с той минуты, как он меня обманул, он заслужил смерть.

— Ну, так он умрет, если вы его приговорили к этому! произнес д’Артаньян таким твердым, решительным тоном, который милэди приняла за выражение самой непоколебимой преданности.

Она тотчас же придвинулась к нему.

Мы не можем сказать, как скоро прошла эта ночь для милэди, но д’Артаньяну показалось, что он не более каких-нибудь двух часов провел с нею, когда первые лучи начали уже пробиваться сквозь щели жалюзи, и вскоре вся комната озарилась бледным светом начинающагося дня.

Тогда милэди, видя, что д’Артаньян хочет с ней разстаться, напомнила ему данное ей обещание отомстить за нее Варду.

— Я совершенно готов, сказал д’Артаньян: — но только прежде я желал бы удостовериться в одном.

— В чем? спросила милэди.

— В том, что вы меня любите.

— Мне кажется, что я уже доказала вам это.

— Да, и потому я предан вам теперь и телом, и душой.

— Благодарю вас, мой храбрый возлюбленный, но так как я доказала вам любовь мою, то и вы мне, в свою очередь, докажете свою. Не правда ли?

— Конечно. Но если вы в самом деле меня любите, как говорите, сказал д’Артаньян: — разве вы нисколько не боитесь за меня?

— Но чего же мне бояться?

— Ведь я тоже могу быть опасно ранен, даже убит.

— Это невероятно, сказала милэди: — вы такой храбрый и так искусно владеете шпагой.

— Так вы не хотите избрать какую-нибудь другую месть, не требующую пролитие крови? спросил д’Артаньян.

Милэди молча взглянула на своего любовника; бледный свет первых дневных лучей придавал её глазам выражение какой-то особенной мрачности.

— Право, сказала она, — мне кажется, что вы теперь колеблетесь.

— Нет, я не колеблюсь; но, право, мне жал этого бедного графа Варда с тех пор, как вы его не любите, и мне кажется, что всякий человек вследствие одного уже того, что лишился вашей любви, так жестоко наказан, что нет надобности еще его наказывать.

— Кто вам сказал, что я его любила? спросила милэди.

— По крайней мере, я могу думать теперь без особенной самонадеянности, что вы любите другого, сказал молодой человек нежным голосом, — и я повторяю, что принимаю участие в графе.

— Вы? спросила милэди.

— Да, я.

— Но отчего это?

— Потому что я один знаю…

— Что?

— Что он далеко не так виновен или, скорее, не был виновен перед вами, как это кажется.

— В самом деле? сказала милэди встревоженным голосом: — объяснитесь, потому что я положительно не знаю, что вы хотите сказать.

И она посмотрела на д’Артаньяна, который обнимал ее, и её глаза мало-по-малу стали разгораться.

— Да, я человек благородный, сказал д’Артаньян, решившийся покончить, — и с тех пор, как ваша любовь принадлежит мне, с тех пор, как я уверен в ней, — ведь я могу быть уверен в ней, не правда ли?

— Совершенно, но продолжайте.

— Ну, я и чувствую в себе какую-то перемену, и одно признание тяготит меня.

— Признание?

— Если бы я сомневался в вашей любви, я не сказал бы этого, но вы меня любите, моя прелестная возлюбленная, не правда ли, вы меня любите?

— Без сомнения.

— В таком случае, если бы вследствие черезмерной любви к вам я оказался бы в чем-нибудь виноватым перед вами, вы меня простите?

— Может быть.

Д’Артаньян с самой приятной улыбкой сделал попытку приблизить свои губы к губам милэди, но та отстранилась.

— Это признание? сказала она, бледнея: — что это за признание?

— Вы назначали свидание Варду в этот четверг в этой самой комнате, не правда ли?

— Я?! нет! Этого не было, сказала милэди таким решительным голосом и с таким безстрастным лицом, что если бы д’Артаньян не был в этом так уверен, он усомнился бы.

— Не лгите, мой прелестный ангел, сказал д’Артаньян, улыбаясь, — это было бы безполезно.

— Как так? Говорите же! Вы меня уморите!

— О, успокойтесь, вы не виноваты относительно меня, и я уже простил вас.

— Но что ж дальше, дальше!

— Вард не может ничем похвастаться.

— Отчего? Вы сами сказали мне, что это кольцо…

— Это кольцо, моя любовь, у меня. Граф Вард, бывший у вас в четверг, и сегодняшний д’Артаньян — одно и то же лицо.

Безумец ожидал удивления, смешанного с стыдливостью, маленькой бури, которая разразится слезами, но он сильно ошибся, и его заблуждение продолжалось недолго. Бледная и страшная милэди выпрямилась и, оттолкнув д’Артаньяна сильным ударом в грудь, бросилась с постели.

Было уже совершенно светло. Д’Артаньян удержал ее за пенюар из тонкого индийского батиста, чтобы вымолить себе прощение, но она властным и решительным движением сделала попытку вырваться. Тогда батист разорвался, обнажив плечи, и на одном из этих прекрасных, круглых белых плеч д’Артаньян с невыразимым ужасом увидел цветок лилии, эту неизгладимую метку, которую кладет позорная рука палача.

— Великий Боже! вскричал д’Артаньян, опуская пенюар, и, молча, неподвижно, как окаменелый, остался на постели.

Но милэди по одному ужасу д’Артаньяна почувствовала, что она изобличена. Без сомнения, он все видел: молодой человек знал теперь её тайну, тайну ужасную, которая никому не была известна, кроме него.

Она обернулась и взглянула на него не как взбешенная женщина, но как раненая пантера.

— А, презренный, сказала она, — ты мне подло изменил и к тому же у тебяв руках моя тайна! Ты умрешь!

И она подбежала к шкатулке, украшенной инкрустацией, стоявшей у неё на туалете, лихорадочно открыла ее дрожавшей рукой, вынула оттуда маленький кинжал с золотой ручкой, с тонким и острым лезвием, и бросилась на полураздетого д’Артаньяна. Хотя молодой человек, как известно, быль храбр, он был испуган выражением этого разстроенного лица с страшно расширенными зрачками, бледными щеками и с выступившею кровью на губах; он отступил к узкому проходу около кровати, как бы от змеи, подползшей к нему, и когда покрывшаяся потом рука дотронулась до шпаги, он вынул ее из ножен. Но, не обращая внимания на шпагу, милэди старалась влезть на кровать, чтобы нанести ему удар кинжалом, и остановилась только тогда, когда почувствовала острие шпаги на своей груди. Тогда она хотела схватить шпагу руками, но д’Артаньян постоянно отклонял эти попытки и, приставляя шпагу то к её глазам, то к груди, спустился с постели, стараясь ускользнуть в дверь, ведущую к Кэтти.

Тем временем милэди бросилась на него с страшной силой, испуская ужасные крики. Впрочем, все это скорей походило на дуэль, и д’Артаньян мало-по-малу пришел в себя.

— Хорошо, моя красавица, хорошо, говорил он, — но, ради Бога, успокойтесь, иначе я вам нарисую вторую лилию на ваших прелестных щеках.

— Подлый! подлый! вопила милэди.

Д’Артаньян, пытаясь отыскать дверь, все время старался защищаться. На шум, который они производили, — она — опрокидывая мебель, чтобы добраться до него, он — прячась за мебель, чтобы защититься от неё, — Кэтти отворила дверь. Д’Артаньян, постоянно маневрировавший так, чтобы приблизиться к этой двери, был только в трех шагах от неё, и тогда одним скачком он бросился из спальни милэди в комнату горничной и с быстротой молнии запер дверь и всею своею тяжестью уперся в нее, между тем как Кэтти запирала задвижки. Тогда милэди сделала попытку проломать перегородку, отделявшую её комнату, с невероятной для женщины силой и затем, убедившись, что сделать это она была не в силах, начала колоть кинжалом дверь и в нескольких местах пробила ее насквозь; каждый из ударов сопровождался ужасными проклятиями.

— Скорее, скорее, Кэтти, торопил д’Артаньян вполголоса, когда дверь была заперта на задвижку, — выпусти меня из отеля, иначе, если мы дадим ей время опомниться, она велит своим лакеям убить меня.

— Но вы не можете выйти в таком виде, сказала Кэтти: — вы совсем раздеты.

— Это правда, сказал д’Артаньян, только сейчас заметивший костюм, бывший на нем, — это правда, одень меня, как ты можешь; но торопись; понимаешь ли, что дело идет о жизни и смерти!

Кэтти очень хорошо это понимала; она быстро закутала его в женское цветное платье, надела большую шляпу и тальму; она дала ему туфли, которые он надел на голые ноги, и затем повела его по лестнице. И это было сделано во-время: милэди звонила уже и перебудила весь отель. Привратник отворил дверь в ту самую минуту, как милэди, тоже полунагая, кричала в окно:

— Не выпускайте!