Глава 36. Мечты о мщеніи

Вечером милэди отдала приказание ввести д’Артаньяна, как только он придет, по своему обыкновению. Но он не пришел.

На следующий день Кэтти пришла к молодому человеку и разсказала ему все, происшедшее накануне. Д’Артаньян улыбнулся: этот ревнивый гнев милэди был ему мщением.

Вечером милэди была еще более нетерпеливой, чем накануне; она повторила свое приказание относительно гасконца, но, как и накануне, она прождала его совершенно напрасно.

На другой день Кэтти явилась к д’Артаньяну, но далеко уже не такая живая и веселая, как в предшествовавшие дни, а, напротив — в высшей степени грустная.

Д’Артаньян спросил бедную девушку, что с ней, но та, вместо всякого ответа, вынула из кармана письмо и подала его ему.

Это письмо было написано рукою милэди, но только на этот раз оно было адресовано самому д’Артаньяну, а не графу Варду.

Он распечатал письмо и прочел:

«Любезный г. д’Артаньян, нехорошо так редко бывать у своих друзей, в особенности в то время, когда предстоит скоро разстаться с ними надолго. Мой зять и я совершенно напрасно ждали вас вчера и третьягодня. Повторится ли то же самое и сегодня?

Признательная вам лэди Кларик».

— Это очень просто и ясно, сказал д’Артаньян, — и я ожидал этого письма. Мой кредит поднимается по мере того, как кредит графа падает.

— Вы пойдете? спросила Кэтти.

— Послушай, милое дитя, сказал гасконец, старавшийся оправдать себя в своих собственных глазах в том, что он собирался изменить обещанию, данному им Атосу, — ты понимаешь, что было бы неполитично не пойти на такое любезное приглашение. Милэди, видя, что я не прихожу, не поняла бы причины, вследствие которой я прекратил свои посещения; она стала бы кое о чем догадываться, и кто скажет, до чего может дойти месть такой женщины, как она!

— О, Боже мой, сказала Кэтти, — вы умеете представить все в таком виде, что всегда останетесь правы, но вы, наверно, опять станете ухаживать за ней, и если на этот раз вы ей понравитесь под вашим настоящим именем, то это будет гораздо хуже, чем в прошлый раз.

Бедная девушка инстинктивно предугадывала то, что отчасти должно было случиться.

Д’Артаньян стал разуверять ее, насколько мог, и обещал остаться нечувствительным к обольщениям милэди.

Он поручил ей сказать, что он как нельзя более благодарен ей за её доброту и что он исполнит её приказание; он побоялся ответить письменно из опасения, что не сумеет для таких опытных глаз, как у милэди, достаточно изменить свой почерк.

Было ровно девять часов, когда д’Артаньян явился на Королевскую площадь. Очевидно, что слуги, ожидавшие в передней, были предупреждены, потому что как только д’Артаньян появился, раньше еще даже, чем он успел спросить, можно ли видеть милэди, один из них побежал доложить.

— Просите войти, сказала милэди отрывистым голосом, но настолько громко, что д’Артаньян из передней услышал его.

Его попросили войти.

— Меня ни для кого больше нет дома, сказала милэди, — слышите ли, ни для кого.

Лакей вышел.

Д’Артаньян с любопытством взглянул на милэди она была бледна и глаза её имели очень усталый вид, может быть от слез, а может и от безсонницы. Преднамеренно был уменьшен свет в комнатах, но тем не менее молодая женщина была не в состоянии скрыть следы лихорадки, снедавшей ее последние два дня. Д’Артаньян подошел к ней с обычной ему любезностью; она сделала тогда над собой невероятное усилие, чтобы принять его, и никогда еще на её разстроенном, встревоженном лице не появлялось такой любезной улыбки.

На вопрос, предложенный ей д’Артаньяном относительно её здоровья:

— Нехорошо, ответила она, — очень нехорошо.

— В таком случае, сказал д’Артаньяв, — я пришел не во-время; вам нужен, без сомнения, отдых, и я лучше удалюсь.

— О, нет, сказала милэди, — напротив, останьтесь, г. д’Артаньян, ваше любезное общество развлечет меня.

— Ого! подумал д’Артаньян, — она никогда не была такой очаровательной: надо держать ухо востро.

Милэди приняла самый ласковый, дружеский тон, на какой была только способна, и придала необыкновенное оживление разговору. Вместе с тем лихорадка, оставившая было ее на одну минуту, возвратила опять блеск её глазам, румянец — щекам и розовый цвет — губам. Д’Артаньян снова нашел в ней прежнюю Цирцею, очаровавшую его уже своими чарами. Его любовь, казавшаяся ему уже погасшей, была только усыплена и снова пробудилась в его сердце. Милэди улыбалась, и д’Артаньян чувствовал, что готов заслужить себе вечную кару из-за одной этой улыбки.

Была одна минута, когда он почувствовал в себе что-то вроде угрызений совести. Мало-по-малу милэди сделалась более сообщительной. Она спросила у д’Артаньяна, есть ли у него любовница.

— Увы! сказал д’Артаньян самым нежным голосом, на какой был только способен, — можете ли вы быть настолько жестоки, чтобы предлагать мне подобные вопросы, мне, который с тех пор, как увидел вас, только и дышит, и живет вами и для вас.

У милэди появилась странная улыбка.

— Так вы меня любите? спросила она.

— Нужно ли мне говорить вам это и разве вы не заметили сами?

— Напротив, но вы знаете: чем в сердце более гордости, тем труднее оно сдается.

— О, что дается трудно, меня не пугает; я страшусь только невозможного.

— Для действительной любви нет ничего невозможного.

— Ничего?

— Ничего, сказала милэди.

— Чорт возьми! подумал про себя д’Артаньяны — тон совсем переменился. Не влюбилась ли уж в меня эта капризная, женщина и не собирается ли она дать мне лично еще другой такой же сапфир, какой уж дала мне вместо Варда?

Д’Артаньян быстро придвинул свой стул к милэди.

— Посмотрим, сказала она, — что бы вы сделали, чтобы доказать мне любовь, про которую вы говорите?

— Все, чего бы от меня ни потребовали. Приказывайте, и я готов повиноваться,

— Всему?

— Всему! вскричал д’Артаньян, знавший вперед, что, говоря так, он немногим рискует.

— Если так, поговоримте немножко, сказала милэди, в свою очередь придвигая кресло к стулу д’Артаньяна.

— Я слушаю вас, сударыня.

Милэди на минуту призадумалась, как бы колеблясь; затем, точно решившись, она сказала:

— У меня есть враг.

— У вас враг?! вскричал д’Артаньян, притворяясь изумленным. — Господи, возможно ли это? у такой прекрасной и доброй, как вы!

— И враг смертельный.

— В самом деле?

— Враг, оскорбивший меня так жестоко, что между мной и им — война на смерть. Могу ли я разсчитывать на вас, как на помощника?

Д’Артаньян сейчас же понял, чего именно хочет мстительное созданье.

— Можете, сударыня, сказал он с напускной важностью: — моя рука, как и мое сердце, принадлежат вам вместе с моей любовью.

— В таком случае, сказала милэди, — если вы настолько же великодушны, как и влюблены…

Она приостановилась.

— Ну, что же? спросил д’Артаньян.

— А то, сказала милэди после минутного молчания, — что с сегодняшнего дня не говорите больше о невозможности.

— Мне не вынести такого счастья! вскричал д’Артаньян, бросаясь на колени и покрывая поцелуями руки, которых она не отнимала.

— Отомсти за меня этому низкому Варду, думала милэди, стиснув зубы, — и я сумею затем отделаться и от тебя, двойной глупец, живая шпага.

— Отдайся добровольно в мои руки так нагло сначала посмеявшаяся надо мной, лицемерная и зловредная женщина, думал про себя д’Артаньян, — и тогда я посмеюсь над тобою вместе с тем, которого ты хочешь убить моей рукой.

Д’Артаньян поднял голову.

— Я готов, сказал он.

— Так, значит, вы меня поняли, дорогой г. д’Артаньян?

— Я понял бы вас по одному взгляду.

— Итак, вы согласны поднять за меня вашу руку, которая уже доставила вам столько славы?

— Сию же минуту.

— Но я, сказала милэди, — как отплачу я вам за такую услугу; я знаю влюбленных, эти люди никогда даром не делают ничего.

— Вы знаете, что я прошу единственной награды отвечал д’Артаньян, — единственной, достойной вас и меня.

И он нежно привлек ее к себе. Она почти не сопротивлялась.

— Какой корыстолюбивый! сказала она, улыбаясь.

— Ах! вскричал д’Артаньян, действительно увлеченный страстью, которую эта женщина умела разжигать в его сердце, — ах! это потому, что мне так трудно верится в мое счастье, и, постоянно опасаясь, чтобы оно не улетело, как мечта, я тороплюсь поскорее осуществить его.

— Так заслужите же это предполагаемое счастье.

— Я жду ваших приказаний.

— Правду вы говорите? спросила милэди с проблеском последнего сомнения.

— Назовите мне того низкого человека, который мог заставить ваши прекрасные глаза пролить слезы.

— Кто вам сказал, что я плакала?

— Мне показалось…

— Такие женщины, как я, не плачут.

— Тем лучше!.. Но скажите же его имя.

— Не забудьте, что в ею имени — моя тайна.

— Но, все-таки, нужно же мне знать, как его зовут!

— Да, нужно… Вот видите, как я вам доверяю!..

— Вы наполняете меня такой радостью!.. Его имя?

— Вы его знаете.

— Право?

— Да.

— Надеюсь, что это не кто-нибудь из моих друзей? спросил д’Артаньян, притворяясь колеблющимся, чтобы заставить поверить своему неведению.

— А если бы это оказался один из ваших друзей, так вы бы не решились? вскричала милэди, и угроза молнией блеснула в её глазах.

— Нет, будь это хоть мой брат! вскричал д’Артаньян, точно в порыве восторга.

Наш гасконец шел так далеко ничем не рискуя, так как он знал, чем это кончится.

— Мне нравится ваша преданность, сказала милэди.

— Увы! вам только это нравится во мне?

— Я люблю также и вас, вас самих, отвечала она, взяв его за руку.

— Так вы любите меня, вы! вскричал он. — О! если бы это была правда, я с ума бы сошел!

Он заключил ее в свои объятья; она не делала попытки уклониться от его поцелуя, но не ответила на него.

Губы её были холодны: д’Артаньяну показалось, что он поцеловал статую.

Тем не менее, он был упоен счастьем, наэлектризован любовью; ему почти верилось в любовь милэди; ему почти верилось в действительность преступления Варда. Если бы Вард подвернулся в настоящую минуту ему под-руку, он убил бы его. Милэди воспользовалась этой минутой.

— Его зовут… начала она.

— Де-Вард, я знаю! вскричал д’Артаньян.

— Как вы это знаете? спросила милэди, схватив его обе руки и стараясь прочитать в его глазах сокровенные мысли его души.

Д’Артаньян почувствовал, что он позволил себе увлечься и, следовательно, сделал ошибку.

— Скажите, скажите… но скажите же! повторяла милэди, — почему вы это знаете?

— Почему я это знаю? спросил д’Артаньян.

— Да.

— Потому что вчера в одной гостиной, где я встретился с Вардом, он показывал кольцо, полученное, как он говорил, от вас.

— Подлец! вскричала милэди.

Этот эпитет, как легко поймут, отозвался в глубине сердца д’Артаньяна.

— Ну, и что же? продолжала она.

— Я отомщу за вас этому негодяю, произнес д’Артаньян, принимая вид дона Иафета Арменийского.

— Благодарю вас, мой храбрый друг! вскричала милэди, — но когда же я буду отомщена?

— Завтра, сию минуту, одним словом, когда хотите!

Милэди хотела вскрикнуть: «сию же минуту!» но она разсудила, что подобная поспешность была бы большой нелюбезностью относительно д’Артаньяна.

К тому же ей нужно было принять тысячу предосторожностей и преподать тысячу советов своему защитнику для того, чтобы он избежал каких бы то ни было объяснений с графом при свидетелях. Все это было объяснено д’Артаньяну

— Завтра, сказал он, — я отомщу за вас или умру.

— Нет! Отомстите и не умирайте. Он — трус.

— С женщинами, может быть, но не с мужчинами; относительно этого мне кое-что известно.

— Но мне кажется., что в борьбе с ним вы не могли пожаловаться на недостаток счастья?

— Счастье все равно, что куртизанка: вчера оно было мне благоприятно, а завтра может повернуться ко мне спиной.

— Другими словами, вы начинаете колебаться теперь!

— Нет, я не колеблюсь, сохрани меня Бог от этого, но справедливо ли будет послать меня на возможную смерть, не вознаградив меня, по крайней мере, как-нибудь больше, а не одной только надеждой на будущее блаженство?

Милэди ответила ему взглядом, выражавшим:

— И только? — говорите же.

И затем прибавила:

— Это слишком справедливо, произнесла она с нежностью.

— О! вы ангел! вскричал молодой человек.

— Итак, все решено?

— Кроме того, о чем я прошу вас, душа моя.

— Но я ведь говорю вам, что вы можете положиться на мою любовь?

— Я не располагаю завтрашним днем, чтобы дожидаться его.

— Молчите, я слышу шаги брата: не нужно, чтобы он застал вас здесь.

Она позвонила; явилась Кэтти.

— Уйдите через эту дверь, сказала она, отворяя маленькую, потайную дверь, — и возвращайтесь в одиннадцать часов, мы окончим этот разговор; Кэтти вас проведет ко мне.

Бедный ребенок чуть не упал, лишившись чувств, услышав последния слова милэди.

— Что же вы стоите здесь, точно статуя! Проводите г. д’Артаньяна и сегодня вечером, в одиннадцать часов… вы слышали?..

Как кажется, она всегда назначает свои свидания в одиннадцать часов: это её обыкновение.

Милэди протянула ему руку, которую он нежно поцеловал.

— Однако, думал он, уходя и едва отвечая на упреки Кэтти, — не разыграть бы из себя дурака; положительно, эта женщина большой руки мошенница, будем держать себя осторожно.