Глава 35. Ночью всѣ кошки сѣры

Наступил наконец вечер, так нетерпеливо ожидаемый д’Артаньяном и Портосом. Д’Артаньян, как обыкновенно, пришел около девяти часов к милэди.

Он нашел ее в прелестном настроении духа; никогда еще она не принимала его так хорошо. Наш гасконец с первого взгляда догадался, что его записка была передана по назначению и что она произвела свое действие. Вошла Кэтти и подала шербеть. Барыня ласково взглянула на нее и сделала ей самую приятную улыбку; но, увы! бедная девушка имела такой грустный вид, что даже и не заметила благосклонности милэди. Д’Артаньян взглянул на ту и на другую женщину и в душе принужден был сознаться, что природа, создавая их, ошиблась, давши знатной даме низкую и продажную душу, а субретке — сердце герцогини.

В 10 часов милэди стала выказывать некоторое безпокойство, и д’Артаньян понял, что это значило. Она смотрела на часы, вставала, снова садилась, улыбалась д’Артаньяну с таким видом, который ясно говорил: «без сомнения, вы очень любезны, но вы будете еще любезнее, если уйдете!»

Д’Артаньян встал, взял шляпу; милэди дала ему поцеловать руку, и при этом молодой человек почувствовать, как она сжала ее, и понял, что это сделано не из кокетства, а из чувства благодарности за то, что он уходит.

— Она дьявольски его любит, прошептал он и затем вышел.

На этот раз Кэтти нигде не ждала его, ни в передней, ни в коридоре, ни под воротами. Д’Артаньяну пришлось самому отыскать лестницу и маленькую комнатку Кэтти, где она сидела, закрывши голову руками, и плакала.

Она не слышала, как вошел д’Артаньян; молодой человек подошел к ней, взял ее за руки; тогда она разразилась рыданиями. Как д’Артаньян и ожидал милэди, получив письмо, в порыве радости все разсказала своей горничной и затем в награду за поручение, которое она так удачно на этот раз исполнила, милэди дала ей кошелек.

Вернувшись в свою комнату, Кэтти бросила кошелек в угол, где он и оставался открытым, а на ковре, подле него лежали три или четыре золотые монеты.

Бедная девушка, почувствовав ласки д’Артаньяна, подняла голову. Сам д’Артаньян испугался перемены, происшедшей в её лице; она сложила руки с умоляющим видом, но не осмеливалась вымолвить ни слова.

Как ни мало чувствительно было сердце д’Артаньяна, он был тронут этой немой мольбой, но он слишком твердо держался своих планов, и в особенности последнего, чтобы решиться изменить что-нибудь в программе, раньше им предначертанной. Поэтому он не подал Кэтти ни малейшей надежды, что ей удастся поколебать его намерения, а только уверил ее, что поступок его просто следствие одного мщения.

Это мщение, впрочем, должно было достаться ему тем более легко, что милэди, вероятно для того, чтобы скрыть свою стыдливость от любовника, велела Кэтти потушить все свечи в квартире и даже в её собственной комнате: граф де-Вард должен был оставаться до разсвета все в той же темноте.

Через несколько минут слышно стало, как милэди пришла в свою комнату.

Д’Артаньян тотчас же бросился в шкап; едва он успел там спрятаться, как раздался звонок. Кэтти вышла к барыне и затворила дверь, но перегородка, отделявшая обе комнаты, была так тонка, что можно было слышать почти весь разговор двух женщин.

Милэди, казалось, была вне себя от радости; она заставила Кэтти несколько раз повторить себе малейшие подробности предполагаемого свидание субретки с Вардом, как он получил письмо, что он ответил, какое было у него выражение лица и казался ли он очень влюбленным; на все эти вопросы бедная Кэтти, принужденная иметь веселый вид, отвечала задыхающимся голосом, но её госпожа не замечала даже грустного тона её голоса, до такой степени счастье эгоистично. Наконец, так как приближалось время свидания с графем, милэди в самом деле приказала все потушить у себя и велела Кэтти уйти к себе и ввести графа де-Варда тотчас же, как только он придет. Кэтти пришлось ждать недолго. Как только д’Артаньян увидел в щелку своего шкапа, что все погрузилось в мрак, он выскочил из своей засады в ту самую минуту, как Кэтти затворила дверь.

— Что это за шум? спросила милэди.

— Это я, шопотом сказал д’Артаньян, — это я, граф де-Вард.

— Ах! Боже мой, Боже мой! прошептала Кэтти, — он не мог даже дождаться того часа, который сам назначил.

— Ну, что ж, сказала милэди дрожащим голосом, — отчего же он не входит? Граф, граф, прибавила она, — вы ведь хорошо знаете, что я вас жду.

При этом приглашении д’Артаньян осторожно отстранил Кэтти и устремился в комнату.

Если чувства досады и печали мучительны для души, то больше всего должен страдать любовник, выслушивающий под чужим именем уверения в любви, предназначаемые его счастливому сопернику.

Д’Артаньян находился в этом мучительном положении, которого он не предвидел; ревность терзала его сердце, и он страдал почти так же, как и бедная Кэтти, которая в это время плакала в соседней комнате.

— Да, граф, говорила милэди своим приятным голосом, нежно сжимая его руку в своих, — да, я счастлива любовью, которую ваши взгляды и слова выражали мне каждый раз, как мы с вами встречались. Я тоже люблю вас. О, завтра, завтра я непременно хочу получить от вас какое-нибудь доказательство того, что вы обо мне думаете, и так как вы можете меня забыть, возьмите это.

И она сняла с своей руки кольцо и одела его д’Артаньяну.

Д’Артаньян вспомнил, что он видел это кольцо на руке милэди: это был чудный сапфир, с брильянтами кругом.

Первым движением д’Артаньяна было желание возвратить его ей, но милэди прибавила:

— Нет, нет, сохраните это кольцо из любви ко мне. К тому же, приняв его, продолжала она взволнованным голосом, — вы оказываете мне гораздо большую услугу, чем вы думаете.

— Эта женщина полна таинственности, подумал д’Артаньян.

В эту минуту он почувствовал, что готов все ей открыть. Он уже открыл рот, чтобы сказать милэди, кто он такой и с какой мстительной целью пришел к ней, но она прибавила:

— Бедный ангел, которого это гасконское чудовище чуть не убило!

Чудовище — это был он сам.

— Вы все еще продолжаете страдать от ваших ран? продолжала милэди.

— Да, очень, сказал д’Артаньян, не зная хорошо, что ей отвечать.

— Будьте покойны, прошептала милэди, — я отомщу за вас и жестоко.

— Чорт возьми! подумал д’Артаньян, — время довериться еще не совсем наступило.

Д’Артаньяну нужно было некоторое время, чтобы придти в себя от этого разговора, но всякая мысль о мщении, с которою он явился сюда, исчезла совершенно. Эта женщина имела на него какую-то непостижимую власть; он ненавидел и обожал ее в одно и то же время; он никогда не воображал, что два такия противоположные одно другому чувства могут совместиться в одном сердце и образовать такую странную, сатанинскую любовь.

Между тем пробило час; нужно было разстаться. Д’Артаньян, уходя от милэди, не чувствовал ничего, кроме крайнего сожаления о необходимости удалиться; в страстных взаимных поцелуях при прощании назначено было новое свидание на следующей неделе.

Бедная Кэтти надеялась, что ей удастся сказать несколько слов д’Артаньяну, когда он будет проходить чрез её комнату, но милэди проводила его сама в темноте и разсталась с ним только на лестнице.

Надругой день утром д’Артаньян побежал к Атосу. У него завязалась такая странная интрига, что он хотел посоветоваться. Он все ему разсказал; Атос несколько раз хмурил брови.

— Ваша милэди, сказал он ему, — кажется мне какой-то низкой тварью, но тем не менее вы худо делаете, что обманываете ее: теперь у вас, так или иначе, явился злейший враг.

Говоря с ним, Атос со вниманием разглядывать сапфир, окруженный брильянтами, который заменял на руке д’Артаньяна перстень королевы, тщательно спрятанный им в футляр.

— Вы смотрите на это кольцо, сказал гасконец, сияющий гордостью, что он может похвастать перед своими друзьями таким богатым подарком.

— Да, сказал Атос, — оно напоминает мне одну фамильную драгоценность.

— Не правда ли, как оно прекрасно? заметил д’Артаньян.

— Великолепно, ответил Атос, — я никогда не думал, что на свете существуют два сапфира такой чудной воды. Разве вы его променяли на ваш брильянт?

— Нет, сказал д’Артаньян, — это подарок моей прекрасной англичанки, или, скорее, моей прекрасной француженки, потому что хотя я у неё никогда и не спрашивал, но убежден, что она родилась во Франции.

— Вы получили это кольцо от милэди! вскричал Атос таким голосом, в котором ясно замечалось сильное волнение.

— От неё самой: она мне дала его сегодня ночью.

— Покажите же мне кольцо, сказал Атос.

— Вот оно, отвечал д’Артаньян, снимая его со своего пальца.

Атос разсмотрел его и страшно побледнел; затем он попробовал надеть его на безымянный палец левой руки; кольцо пришлось, точно оно было сделано для него.

Облако гнева и мести омрачило обыкновенно столь спокойное лицо Атоса.

— Не может быть, чтобы это было оно; как это кольцо могло очутиться в руках милэди Кларик? А между тем очень трудно допустить, чтобы между двумя драгоценными вещами было такое сходство.

— Вам знакомо это кольцо? спросил д’Артаньян.

— Я думаю, что знаю его, сказал Атос, — но, без сомнения, я ошибаюсь.

И он передал кольцо д’Артаньяну, не переставая глядеть на него.

— Постойте, д’Артаньян, сказал он через минуту, — снимите кольцо с пальца, или поверните его камнем внутрь: оно напоминает мне такия ужасные вещи, что я не в состоянии ни о чем говорить с вами. Вы, кажется, пришли ко мне о чем-то посоветоваться; не говорили ли вы мне, что находитесь в затруднении относительно того, что вам делать? Но погодите… дайте мне опять этот сапфир; тот, о котором я вам говорил, должен быть с одной стороны исцарапан вследствие одного случая…

Д’Артаньян вторично снял с пальца кольцо и подал его Атосу. Атос задрожал.

— Вот, сказал он, — смотрите, не правда ли, как это странно.

И он показал д’Артаньяну ту самую царапину, которая, он помнил, должна была быть на нем.

— Но от кого же вам достался этот сапфир, Атос?

— От моей матери, которая тоже получила его от своей матери. Как я вам и сказал, это старая фамильная драгоценность, которая не должна была никогда выходить из нашего рода…

— И вы ее… продали? робко спросил д’Артаньян.

— Нет, ответил Атос с какой-то странной улыбкой: — я подарил его в одну из любовных ночей, точно так же, как получили его и вы.

Д’Артаньян, в свою очередь, призадумался; ему казалось, что в душе милэди скрывается глубокая, мрачная пропасть.

Взявши кольцо, он не надел его, а положил к себе в карман.

— Послушайте, сказал Атос, взяв его за руку: — вы знаете, люблю ли я вас, д’Артаньян: если бы у меня был сын, я не мог бы любить его больше, чем вас. Послушайте, поверьте мне, откажитесь от этой женщины. Я не знаю её, но что-то ясно говорить мне, что это погибшее созданье и что в ней кроется что-то роковое.

— Вы правы, а потому я разстанусь с ней; я вам признаюсь, что эта женщина пугает даже меня самого.

— Достанет ли на это у вас твердости?

— Достанет, отвечал д’Артаньян: — я готов на это хоть сию минуту.

— Да, дитя мое, вы правы, сказал Атос, сжимая руку гасконца с почти родительской нежностью, — и дай Бог, чтобы эта женщина, только что встретившаяся с вами на жизненном пути, не оставила бы на нем ужасных следов.

Атос поклонился д’Артаньяну, как человек, дающий понять, что ему хотелось бы остаться со своими мыслями наедине.

Вернувшись домой, д’Артаньян застал у себя Кэтти, которая дожидалась его. Если бы бедный ребенок проболел целый месяц лихорадкой, наверное бы он так не изменился, как изменила ее одна эта безсонная и мучительная ночь. Ее послали к мнимому Варду. Её госпожа была без ума от любви, вне себя от радости; она хотела знать, когда её любовник придет к ней на следующее свидание.

Бедная Кэтти, бледная и дрожащая, о леи дал а ответа д’Артаньяна.

Атос имел огромное влияние на молодого человека, и советы друга, присоединившись к голосу его собственного сердца, заставили его решиться — теперь, когда его гордость была спасена и мщение удовлетворено — более не видеться с милэди. Вместо всякого ответа, он взял перо и написал следующее:

«Не разсчитывайте, сударыня, на будущее свидание со мною: со времени моего выздоровления у меня столько развлечений подобного рода, что я должен внести в них некоторый порядок. Когда настанет ваша очередь, я буду иметь честь известить вас об этом.

Целую ваши ручки.

Граф де-Вард».

О сапфире — ни слова: хотел ли гасконец сохранить его в виде орудия против милэди, или — будем откровенны — не оставил ли он его, как последнее средство для экипировки?

Было бы ошибочно судить о фактах той эпохи с точки зрения нравов нашего времени. То, что современный порядочный человек счел бы для себя стыдом, в то время казалось совершенно простым и естественным, и молодые люди лучших фамилий большею частью были на содержании у своих любовниц.

Д’Артаньян передал письмо Кэтти незапечатанным, которая, прочитав его, прежде всего ничего не поняла, и затем, прочитав его вторично, чуть не сошла с ума от радости.

Кэтти не верила своему счастью: д’Артаньян должен был повторить на словах и уверить ее в том, что она уже знала из содержания письма, и как ни была велика опасность при вспыльчивом характере милэди вручить ей эту записку, но она, тем не менее, со всех ног бросилась бежать к Королевской площади.

Сердце лучшей из женщин остается нетронутым печалью своей соперницы.

Милэди с такой же поспешностью распечатала записку, с какой Кэтти принесла ее, но при первых прочитанных ею словах она сделалась прозрачной от бледности, затем смяла бумагу и с гневом в глазах обратилась к Кэтти.

— Что это за письмо? сказала она.

— Это ответ, сударыня, на ваше письмо, сказала вся трепещущая Кэтти.

— Не может этого быть! вскричала, милэди. — Не может быть, чтобы джентльмен мог написать женщине такое письмо.

Затем, вдруг задрожав, она прошептала:

— Боже мой! не узнал ли он… и она остановилась.

Она заскрежетала зубами и сделалась бледна, как труп; хотела сделать шаг, чтобы подойти к окну освежиться, но не могла этого сделать; она протянула только руки, колени подогнулись у неё, и она упала в кресло.

Кэтти вообразила, что ей дурно, и подбежала к ней, чтобы разстегнуть корсаж, но милэди быстро встала:

— Что вам от меня нужно? сказала она, — и зачем вы поднимаете на меня руку?

— Я думала, сударыня, что вам дурно, и хотела помочь вам, ответила горничная, испуганная страшным выражением лица своей госпожи.

— Мне дурно? мне! мне! Разве вы принимаете меня за какую-нибудь слабонервную женщину! Когда меня оскорбляют, я не падаю в обморок, я мщу за себя, слышите ли?

И она сделала Кэтти знак, чтобы та вышла.