Глава 34. Экипировка Арамиса и Портоса

С тех пор, как четыре друга принялись каждый охотиться за экипировкой, между ними не было уже более общих собраний. Обедали все отдельно, там, где приходилось, или, вернее, где кто мог. Служба тоже отнимала много драгоценного времени, которое бежало незаметно.

Они только условились хоть один раз в неделю сходиться в квартире у Атоса, так как этот, вследствие данной им клятвы, не переступал за порог своей двери. Они должны были собраться именно в тот день, когда Кэтти приходила к д’Артаньяну. Как только Кэтти ушла, д’Артаньян направился в улицу Ферру.

Он застал Арамиса и Портоса философствующими. Арамис опять начал поговаривать о пострижении. Атос, следуя своему обыкновению, не отклонял и не поощрял его к этому: он стоял за то, чтобы каждому была предоставлена свобода действий. Он никогда не давал никому советов прежде, чем его не просили об этом, да к тому же его надо было еще и очень просить.

— Вообще, советов просят только для того, говорил он: — чтобы не следовать им, а если им следуют, то лишь для того, чтобы было кого упрекнуть впоследствии за то, что посоветовали.

Портос пришел вскоре после д’Артаньяна; таким образом, собрались все четыре друга.

Лица их выражали совершенно различные чувства: на лице Портоса читалось спокойствие, у д’Артаньяна — надежда, у Арамиса — тревога, а лицо Атоса выражало безпечность.

После минутного разговора, в котором Портос дал понять, что некая знатная особа охотно взялась выручить его из затруднительного положения, вошел Мускетон.

Он пришел звать Портоса домой, где — сообщал он жалобным тоном — его присутствие необходимо.

— Не насчет ли моей экипировки? спросил Портос.

— И да, и нет, ответил Мускетон.

— Но, однакоже, разве ты не можешь мне сказать этого?

— Нет, сударь.

Портос встать, простился с друзьями и последовал за Мускетоном.

Минуту спустя на пороге появился Базен.

— Что вам нужно от меня, мой друг? спросил Арамис с той кротостью в голосе, которая замечалась в нем каждый раз, когда его мысли обращались к церкви.

— Какой-то человек ожидает вас, сударь, дома, ответил Базен.

— Человек! Какой человек?

— Нищий.

— Дайте ему милостыню, Базен, и скажите, чтобы он помолился за грешника.

— Этот нищий во что бы то ни стало хочет говорить с вами и уверяет, что вы будете очень довольны, увидевшись с ним.

— Не имеет ли он сказать мне чего-нибудь особенного?

— Да, точно так. «Если г. Арамис», прибавил он, «будет колебаться и не захочет видеть меня, скажите ему, что я из Тура».

— Из Тура? вскричал Арамис. — Тысячу извинений, господа, но, без сомнения, этот человек привез мне известия, которых я ждал.

И, встав, он торопливо вышел.

Остались Атос и д’Артаньян.

— Мне кажется, эти молодцы устроили свои дела. Что вы об этом думаете, дорогой д’Артаньян? спросил Атос.

— Я знаю, что Портос шибко подвигается вперед, сказал д’Артаньян: — а что касается до Арамиса, то, сказать по правде, я о нем никогда не безпокоился серьезно: но вы, мой милый Атос, вы, который так великодушно разделили пистоли англичанина, принадлежащие вам по праву, что станете вы делать?

— Я очень доволен, что убил этого плута, мое дитя, так как я считаю святым делом убить англичанина, но если бы я присвоил себе его пистоли, меня мучило бы раскаяние.

— Полноте, милый Атос! У вас какия-то странные, непостижимые понятия!

— Довольно, довольно об этом. Что это значит: мне говорил г. де-Тревиль, который вчера оказал мне честь, посетив меня, — что вы водитесь с какими-то подозрительными англичанами, которым покровительствует кардинал?

— Я бываю у одной англичанки, у той самой, о которой я вам говорил.

— Ах, да, блондинка, относительно которой я давал вам советы и которым, конечно, вы не последовали.

— Я представил вам на это свои причины.

— Да, вы, кажется, говорили мне, что надеетесь найти тут вашу экипировку.

— Вовсе нет, я убедился, что эта женщина принимала участие в похищении г-жи Бонасье.

— Да, и я понимаю: чтобы отыскать одну женщину, вы ухаживаете за другой; это самый длинный, но за то самый приятный путь к цели.

Д’Артаньян готов быль уже все разсказать Атосу, но его удержало одно обстоятельство: Атос был дворянин, очень строгий в делах, касающихся чести, а в маленьком плане, составленном нашим влюбленным по отношению к милэди, были такия обстоятельства, которые, он был вперед уверен, — не заслужили бы одобрения этого пуританина, а потому он предпочел промолчать, и так как Атос был менее всего на свете любопытен, то откровенность д’Артаньяна этим и ограничилась.

И так, мы оставим двух друзей, не имевших ничего важного передать друг другу, и последуем за Арамисом.

Мы видели, с какой скоростью при известии, что желающий переговорить с ним человек, приехал из Тура, молодой человек последовал или, скорее, побежал впереди Базена и чуть ни в один скачок перескочил из улицы. Ферру в улицу Вожирар.

Придя домой, он действительно застал у себя человека небольшого роста, с умным выражением глаз, но покрытого лохмотьями.

— Вы меня спрашивали? обратился к нему мушкетер.

— Я спрашивал г. Арамиса: это вас так зовут?

— Меня. Вы имеете мне передать что нибудь?

— Да, если вы покажете известный вышитый платок.

— Вот он, сказал Арамис, вынимая из-за пазухи золотой ключик и открывая им маленькую шкатулку черного дерева с перламутровой инкрустацией, — смотрите.

— Отошлите вашего слугу.

Действительно, Базен любопытствовал узнать, что нужно нищему от барина, и не отставал от него ни на шаг и пришел домой почти в одно время с ним, но такая поспешность не принесла ему никакой пользы: по требованию нищого, его барин сделал ему знак удалиться, и волей-неволей пришлось повиноваться.

Когда Базен вышел, нищий бросил беглый взгляд вокруг себя, чтобы убедиться, что никто не может ни подслушать, ни увидеть его и, раскрывши лохмотья, едва стянутые кушаком, он принялся распарывать верхнюю часть камзола и вытащил оттуда письмо.

Арамис вскрикнул от радости, увидев печать, поцеловал надпись и с почти религиозным благоговением распечатал письмо и прочитал его:

«Друг мой, судьба хочет, чтобы некоторое время мы еще были разлучены; но чудные дни молодости потеряны не без возврата. Исполняйте ваши обязанности на войне; я исполняю свои в другом месте. Возьмите от подателя этого письма то, что он вам передаст; ведите себя на войне как достойно прекрасному и благородному дворянину и думайте обо мне, нежно целующей ваши черные глаза».

«Прощайте или, лучше, до свидания».

Между тем нищий все еще продолжал распарывать камзол и вытащил один за другим из-за своих грязных лохмотьев полтораста двойных испанских пистолей, которые он выложил на стол; затем он отворил дверь, поклонился и вышел, прежде чем молодой человек, совершенно ошеломленный, успел сказать ему хоть слово. Тогда Арамис вторично перечел письмо и заметил, что в нем была приписка.

«P. S. Вы можете принять подателя письма: это граф и испанский гранд».

— Золотые мечты! вскричал Арамис. — О, чудная жизнь! да, мы молоды! да, для нас еще настанут счастливые дни! О, тебе, тебе принадлежит моя любовь, моя кровь, моя жизнь, все, все, все, моя прекрасная возлюбленная!

И он страстно целовал письмо, даже не взглянув на золото, блестевшее на столе.

Базен постучался в дверь; у Арамиса не было более причин желать его отсутствия, и он позволил ему войти.

Базен остолбенел при виде такого обилия золота и забыл, что пришел доложить о приходе д’Артаньяна, который из любопытства узнать, что это был за нищий, выйдя от Атоса, пошел к Арамису.

Так как д’Артаньян нисколько не церемонился с Арамисом, то, видя, что Базен забыл доложить о нем, сам о себе доложил.

— Ах, чорт возьми! милый Арамис, сказать д’Артаньян, — если это те сливы, которые присланы вам из Тура, могу поздравить садовника, возделывающого их.

— Вы ошибаетесь, мой любезный, сказать Арамис, же еще скрытничая: — это мой книгопродавец присылает мне деньги за поэму с одностопными стихами, которую я начал еще там.

— А, в самом деле! сказал д’Артаньян; — ну, что же, ваш книгопродавец очень щедр, мой любезный Арамис, вот все, что я могу вам сказать.

— Как, сударь! вскричал Базен, — за поэму платят так дорого! это невероятно! О, барин, вы можете сделать все, что захотите, вы можете сделаться таким же знаменитым, как г. де-Вуатюр и г. де-Бенгерад. Мне это очень нравится: поэт — это почти то же, что аббат. Ах, г. Арамис, сделайтесь же, пожалуйста, поэтом!

— Базен, друг мой, сказал Арамис, — мне кажется, что вы вмешиваетесь в разговор.

Базен понял, что поступил дурно и, опустив голову, вышел.

— А, продолжали, д’Артаньян, улыбаясь; — вы продаете ваши произведения на вес золота; вы очень счастливы, мой друг, но смотрите, будьте осторожны, не потеряйте письмо, которое торчит в вашем мундире и которое вы получили, без сомнения, тоже от книгопродавца.

Арамис покраснел до самых корней волос, запрятал письмо и застегнул камзол.

— Любезный д’Артаньян, сказал он, — мы пойдем, если хотите, к нашим друзьям и, так как я теперь богат, мы с сегодняшнего дня возобновим наши обеды вместе в ожидании, пока и вы тоже разбогатеете.

— Честное слово, с большим удовольствием. У нас уже давно не было приличного обеда, а так как у меня сегодня вечером в виду одно довольно рискованное предприятие, то, признаюсь, я вовсе не против того, чтобы подбодрить себя несколькими бутылками старого бургонского.

— Согласен и на старое бургонское; я тоже отношусь к нему не с ненавистью, сказал Арамис, у которого при виде золото как рукой сняло всякую мысль об отставке.

Положив в карман на всякий случай три или четыре двойных пистоля, он запер остальные деньги в шкатулку черного дерева с перламутровой инкрустацией, где хранился знаменитый платок, служивший ему талисманом.

Оба друга отправились прежде всего к Атосу, который, верный данной им клятве не выходить из дому, взялся распорядиться и велеть принести обед к нему; так как он был большой знаток по части гастрономических тонкостей, то д’Артаньян и Арамис не стали возражать и предоставили ему эту важную заботу.

Они отправились, между тем, к Портосу, но на углу улицы Как встретили Мускетона, который с самым кислым видом гнал перед собой мула и лошадь. Д’Артаньян вскрикнул от удивления, смешанного с радостью.

— Ах, моя желтая лошадка! вскричал он. — Арамис, взгляните на эту лошадь.

— О, какой страшный жеребец, сказал Арамис.

— Ну, что ж, дорогой, отвечал д’Артаньян: — это та самая лошадь, на которой я приехал в Париж.

— Как! вы, барин, знаете эту лошадь? спросил Мускетон.

— Она очень оригинальной масти, заметил Арамис: — я никогда не видал такой.

— Это верно. Потому-то я ее и продал за три экю, и столько, конечно, дали за её масть, потому что весь её остов не стоить и 18 ливров. Но каким образом лошадь эта очутилась в твоих руках, Мускетон?

— Ах, уж и не говорите об этом, барин, отвечал слуга: — эту ужасную штуку устроил муж нашей герцогини!

— Каким образом?

— Да вот как: к нам очень благосклонно относится одна знатная дама, герцогиня… Извините, барин приказал мне. быть скромным и не велел ее называть. Она заставила нас принять небольшой подарок в виде чудного испанского жеребца и андалузского мула — просто загляденье, а муж узнал об этом и перехватил по дороге двух чудных животных, которые были к нам отправлены, и заменил ихь этими ужасными одрами.

— Которых ты и ведешь обратно, сказал д’Артаньян.

— Точно так, ответил Мускетон: — вы сами понимаете, что мы не можем принять подобных лошадей взамен тех, которые нам были обещаны.

— Конечно, нет, чорт возьми, хотя я очень бы желал видеть Портоса на моей буланой лошадке; это дало бы мне ясное понятие о том, как выглядел я сам, когда приехал в Париж. Но мы не будем тебя задерживать, Мускетон, ступай исполнять приказания своего барина, ступай. Он дома?

— Да, сударь, но в очень мрачном расположении духа.

И Мускетон отправился далее, по направлению к набережной Великих Августинцев, между тем как два друга пришли к несчастному Портосу и позвонили. Портос видел, как они проходили двором, и не хотел открыть, так что они звонили совершенно напрасно.

Мускетон продолжал свой путь и, пройдя Новый Мост, погоняя перед собою двух кляч, достиг Медвежьей улицы. Придя туда, он, следуя приказанию барина, привязал лошадь и мула к молотку двери дома прокурора и затем, не безпокоясь об их дальнейшей участи, вернулся домой и доложил Портосу, что поручение его исполнено.

По прошествии некоторого времени две несчастные скотинки, ничего не евшия с самого утра, подняли такой шум, поднимая и опуская молоток двери, что прокурор приказал подростку-писцу пойти и справиться по соседству, кому принадлежат эти лошадь и мул. Г-жа Кокенар узнала свой подарок и сначала не поняла и не знала, что думать об их возвращении, но вскоре посещение Портоса объяснило все.

Гнев, сверкавший в глазах мушкетера, несмотря на все старание сдержаться, испугал его чувствительную возлюбленную. И действительно, Мускетон не скрыл от своего барина о встрече с д’Артаньяном и Арамисом, а также и того, что д’Артаньян в желтой лошади узнал свою беарнскую клячу, на которой приехал в Париж и которую продал за три экю. Портос ушел, назначив свидание прокурорше у монастыря св. Маглуара.

Прокурор, видя, что Портос уходит, пригласил его отобедать с ними, но мушкетер с полным достоинством отказался от этого приглашения.

Г-жа Кокенар с трепетом отправилась к монастырю св. Маглуара, боясь, что ее встретят там упреками, но была обворожена величественными манерами Портоса.

Все упреки и проклятия, на какие только способен мужчина, оскорбленный в своем самолюбии, Портос вылил на покорно склоненную перед ним голову прокурорши.

— Увы! сказала она, — я хотела сделать лучше. Один из наших клиентов торгует лошадьми, он должен деньги в контору и упирается платить. Я взяла у него этого мула и лошадь в счет долга, и он обещал мне королевских лошадей.

— Ну, что ж, сударыня, сказал Портос, — если он вам должен был больше пяти экю, то ваш барышник просто мошенник.

— Ведь никому не запрещено, г. Портос, искать что подешевле, отвечала прокурорша, стараясь оправдаться.

— Нет, сударыня, но те, которые ищут подешевле, должны позволить другим поискать себе более великодушных друзей.

И Портос, повернувшись спиной, хотел удалиться.

— Г. Портос! г. Портос! вскричала прокурорша, — я была неправа, я сознаюсь в этом! мне не следовало торговаться, когда дело шло об экипировке такого кавалера, как вы.

Портос, не отвечая ни слова, сделал второй шаг, чтобы удалиться. Прокурорше показалось, что она уже видит его в блестящем облаке, со всех сторон окруженного герцогинями и маркизами, бросающими к его ногам мешки с золотом.

— Остановитесь, ради Бога, г. Портос! вскричала она, — остановитесь и поговоримте.

— Говорить с вами — для меня одно только несчастье, отвечал Портос.

— Но скажите мне, что вам надо?

— Ничего, потому что просить вас все равно что не просить ни о чем.

Прокурорша повисла на руке Портоса и в порыве горести вскричала:

— Г. Портос, я не имею никакого понятия обо всем этом; разве я понимаю что-нибудь в лошадях? Разве я знаю, какое нужно седло?

— В таком случае, сударыня, нужно было обратиться ко мне, который понимает в этом толк, а вы хотели съэкономничать и обратились к ростовщику.

— Это была ошибка, г. Портос, которую я поправлю, даю честное слово.

— Каким образом?

— Слушайте: сегодня вечером г. Кокенар отправится к герцогу де-Шонь, который присылал за ним. Это для какого-то совещания, которое продолжится по крайней мере часа два; приходите, мы будем одни и сочтемся.

— Слава Богу, наконец-то! Вот это дело, моя милая.

— Вы меня прощаете?

— Увидим.

И они разстались, сказавши друг другу: «до вечера».

— Чорт возьми! подумал Портос, удаляясь, — кажется, наконец-то я доберусь до сундука метра Кокенара!