Глава 33. Субретка и госпожа

Несмотря на все упреки совести и мудрые советы Атоса, д’Артаньян с каждым днем все более и более влюблялся в милэди и аккуратно каждый день отправлялся ухаживать за ней, причем самонадеянный гасконец был убежден, что рано или поздно она непременно ответит ему взаимностью.

Придя туда однажды вечером, веселый, как человек, ожидающий исполнения своих радужных надежд, он встретился с субреткой в воротах. На этот раз хорошенькая Кэтти не удовольствовалась тем, что только задела его мимоходом, а взяла его нежно за руку.

— Отлично, подумал д’Артаньян: — вероятно, госпожа поручила ей передать мне что-нибудь; она назначить мне какое-нибудь свидание, чего не сочла возможным сделать лично.

И он взглянул на прелестного ребенка с видом несомненной победы.

— Мне очень хотелось бы сказать вам два слова, господин офицер… пробормотала субретка.

— Говори, мое дитя, говори, сказал д’Артаньян: — я слушаю.

— Здесь это невозможно: то, что я хочу сообщить вам, очень долго разсказывать, и к тому же это большой секрет.

— В таком случае как же быть?

— Не согласится ли господин офицер последовать за мной? робко спросила Кэтти.

— Куда угодно, мое прелестное дитя.

— Так пойдемте.

И Кэтти, не выпускавшая руки д’Артаньяна, увлекла его по маленькой темной винтовой лестнице и, взобравшись ступенек на пятнадцать, отворила дверь.

— Взойдите, сударь, сказала она: — здесь мы будем одни и можем переговорить.

— Но чья же это комната, мое прелестное дитя? спросил д’Артаньян.

— Моя, сударь; она сообщается с комнатой госпожи вот через эту дверь. Но будьте спокойны, она не может нас услышать: она никогда не ложится ранее двенадцати часов.

Д’Артаньян бросил взгляд вокруг себя. Маленькая, чистенькая комнатка, убранная со вкусом, была прелестна, но, помимо его воли, взоры его обращались к той двери, которая, по словам Кэтти, вела в комнату милэди.

Кэтти догадалась, что происходило у него на душе, и вздохнула.

— Так вы очень любите мою госпожу, сударь?

— О, больше, чем могу это высказать! Кэтти, я от неё без ума.

Кэтти вздохнула еще раз.

— Ах, сударь, сказала она: — это очень жаль.

— А что ж ты, чорт возьми, находишь в этом достойного сожаления? спросил д’Артаньян.

— А то, сударь, сказала Кэтти: — что моя барыня вовсе вас не любить.

— Гм! Разве она поручила тебе сказать мне это?

— О, нет, сударь, но я сама из участия к вам решилась сказать вам это.

— Благодарю тебя, моя добрая Кэтти, но только за твое участие, потому что то, что ты мне доверила, как ты и сама согласишься, не представляет ничего приятного.

— То есть вы окончательно не верите тому, что я вам сказала, не так ли?

— Подобным вещам всегда очень трудно верится, мое прелестное дитя, хотя бы только из самолюбия.

— Так, значит, вы мне не верите?

— Признаюсь, что пока не удостоишь представить мне какого-нибудь доказательства того, что ты говоришь…

— Что скажете вы об этом?

И Кэтти вынула из-за корсажа маленькую записочку.

— Это мне? спросил д’Артаньян, быстро схватывая письмо.

— Нет, другому.

— Другому?

— Да.

— Его имя, его имя! вскричал д’Артаньян.

— Посмотрите на адрес.

— Г. графу де-Варду!

Воспоминание о сцене в Сен-Жермене тотчас же представилось тщеславному гасконцу, и быстрым движением, как промелькнувшая мысль, он разорвал письмо, несмотря на крик Кэтти, испугавшейся при виде того, что он собирался сделать, или, вернее, уже сделал.

— Ах, Боже мой, г. офицер, что вы делаете?

— Я?!… Ничего, отвечал д’Артаньян и прочитал следующее:

«Вы не ответили мне на мою первую записку; не больны ли вы, или вы уже забыли, как вы за мной ухаживали и какие взоры кидали на меня на балу герцогини де-Гиз? Пользуйтесь удобным случаев, граф, и не пропустите его!»

Д’Артаньян побледнел; он был уязвлен в самолюбии и счел себя уязвленным в любви.

— Бедный, милый г-н д’Артаньян! сказала Кэтти полным участия голосом, снова сжимая руку молодого человека.

— Тебе жаль меня, моя добрая крошка? сказал д’Артаньян.

— О, да, от всего сердца, потому что я понимаю, что такое любовь!

— Ты знаешь, что такое любовь? спросил д’Артаньян, посмотрев на нее в первый раз со вниманием.

— Увы, да!

— Ну, в таком случае, вместо того, чтобы жалеть меня, ты сделала бы гораздо лучше, если бы помогла отомстить твоей госпоже.

— А каким образом вы хотели бы отомстить ей?

— Я хотел бы покорить ее и занять место моего соперника.

— Я никогда не окажу вам в этом помощи, г. офицер, с живостью возразила Кэтти.

— Почему так? спросил д’Артаньян.

— По двум причинам.

— По каким?

— Во-первых, потому, что моя госпожа никогда вас не полюбит.

— Почему ты это знаешь?

— Вы до глубины сердца оскорбили ее.

— Я! Чем моиъ я оскорбить ее, когда с той минуты, как я познакомился с ней, я ползаю у её ног, как раб; разъясни мне, пожалуйста.

— Я скажу это только тому, перед кем открою всю мою душу.

Д’Артаньян взглянул на Кэтти вторично. У молодой девушки было столько свежести и красоты, что многие герцогини поменялись бы охотно за это с ней коронами.

— Кэтти, сказал он: — если ты хочешь, позволь мне прочитать, что у тебя на душе, за этим дело не станет, мое прелестное дитя.

И с этими словами он поцеловал ее, вследствие чего бедный ребенок покраснел, точно вишня.

— О, нет, вскричала Кэтти, — вы меня не любите! Вы сами только что сказали мне, что любите мою госпожу.

— И это мешает тебе открыть мне вторую причину?

— Вторая причина та, г. офицер, сказала Кэтти, сделавшаяся смелее от поцелуя, а затем и ободренная выражением глаз молодого человека: — что в любви каждый стоит за себя.

Только тогда д’Артаньян вспомнил томные взгляды Кэтти, встречи с ней в передней, на лестнице, в коридоре, прикосновение руки каждый раз, как он встречал ее, и затаенные вздохи, но, поглощенный только одним желанием понравиться её знатной барыне, он пренебрегал субреткой: кто охотится за орлом, тот не обращает внимания на воробья. Но на этот раз наш гасконец с первого раза понял всю выгоду, которую он может извлечь из любви, в которой Кэтти так наивно, или так безстыдно, призналась ему: перехватывание писем, адресованных графу Варду, постоянные сношения с домом, свободный вход во всякий час в комнату Кэтти, смежную с комнатой госпожи. Вероломный, что не подлежит сомнению, он мысленно жертвовал уже молодой девушкой для того, чтобы доброй волей или силой добиться любви милэди.

— Так ты хочешь, милая Кэтти, чтобы я представил тебе доказательство моей любви, в которой ты сомневаешься?

— Какой любви? спросила молодая девушка,

— Любви, которую я готов почувствовать к тебе.

— А какое же этому доказательство?

— Хочешь, я проведу с тобою сегодня вечером все время, которое я обыкновенно провожу с твоей госпожой?

— О, да, сказала Кэтти, хлопая в ладоши, — очень хочу.

— Коли так, прелестное дитя, сказал д’Артаньян, усаживаясь в кресло, — поди сюда, я хочу сказать тебе, что ты самая хорошенькая субретка, какую мне приходилось когда-либо видеть.

И он так нежно и так убедительно уверял ее в этом, что бедное дитя, ничего другого и не желавшее, как только верить этому, — поверило… Впрочем, к большому удивлению д’Артаньяна, хорошенькая Кэтти не очень-то скоро поддалась его обольщению.

Время в атаках и самозащите проходит скоро. Пробило полночь, и в комнате милэди раздался звон колокольчика,

— Великий Боже! вскричала Кэтти, — меня зовет барыня! Уйди, уйди скорее.

Д’Артаньян встал, взял шляпу, как бы повинуясь, но затем быстро отворил половинки большого шкафа вместо того, чтобы говорить дверь, и спрятался там между платьями и пеньюарами милэди.

— Что вы делаете? спросила Кэтти.

Д’Артаньян, заранее вынувший из шкапа ключ, заперся изнутри, ничего не ответив.

— Заснули вы там, что ли? кричала ей милэди резким голосом: — что вы не идете, когда я звоню?

Д’Артаньян услышал, как порывисто отворилась дверь, ведущая в комнату милэди.

— Иду, милэди, иду! закричала Кэтти, устремляясь навстречу милэди.

Обе вошли в спальню, и так как дверь осталась отворенной, д’Артаньян мог слышать, как милэди все еще продолжала бранить горничную. Затем она, наконец, успокоилась, и разговор зашел о нем, пока Кэтти помогала раздеться своей госпоже.

— Итак, сказала милэди: — я не видела сегодня вечером нашего гасконца.

— Как, сударыня, сказала Кэтти: — разве он не приходил? Неужели он начал ветреничать, не достигши еще счастья?

— О, нет! наверно ему помешал и задержал его де-Тревиль или Дезессар. Я в этом не ошибусь, Кэтти, и знаю, что этого-то я держу в руках

— Что же вы с ним сделаете, сударыня?

— Что я с ним сделаю!.. Будь спокойна, Кэтти, между этим человеком и мною есть что-то, чего он не знает… Я чуть не лишилась через него доверия его высокопреосвященства… О, я отомщу за себя!

— Я думала, что вы, сударыня, его любите?

— Я люблю его?! я его ненавижу! Дурак, в руках которого была жизнь лорда Винтера, и он не убил его и лишил меня трехсот тысяч ливров дохода!

— Правда, ваш сын — единственный наследник дяди, и до его совершеннолетие вы бы пользовались всем его состоянием.

Д’Артаньян дрожал до мозга костей, слыша, как это нежное создание упрекает его резким, пронзительным голосом, изменить который в разговоре ей стоило больших усилий, в том, что он не убил человека, к которому она, повидимому, относилась дружески.

— Да я уже и отомстила бы ему, продолжала милэди: — если бы, не знаю почему, кардинал не велел мне щадить его.

— О, да! Но вы, сударыня, нисколько не пощадили ту маленькую женщину, которую он любил.

— Ах, да! жену торговца из улицы Могильщиков! Разве он еще не забыл об её существовании? Да, сказать правду, я хорошо отомстила.

Холодный пот выступил на лбу д’Артаньяна: эта женщина была просто какое-то чудовище!

Он снова стал прислушиваться, но, к несчастию, туалет был окончен.

— Хорошо, сказала милэди: — ступайте к себе и постарайтесь завтра непременно получить ответ на то письмо, которое я вам дала.

— К графу Варду? спросила Кэтти.

— Конечно, к графу Варду.

— Вот этот господин, сказала Кэтти, — кажется мне, напротив, совсем другим, чем бедный г. д’Артаньян.

— Уходите, сказала милэди: — я не люблю разсуждений.

Д’Артаньян слышал, как затворилась дверь, и затем милэди заперлась на две задвижки; со своей стороны Кэтти так тихо, как только могла, повернула ключ у себя в двери. Тогда д’Артаньян отворил дверцы шкапа.

— Ах, Боже мой! совсем тихо сказала Кэтти: — что с вами, как вы бледны?

— Отвратительное существо! прошептал д’Артаньян.

— Молчите, молчите и уходите, сказала Кэтти: — одна только перегородка отделяет мою комнату от комнаты милэди, и из одной слышно все, что говорится в другой.

— Именно поэтому-то я и не выйду отсюда, сказал д’Артаньян.

— Как?! сказала Кэтти, покраснев.

— Или, по крайней мере, уйду… немного позже.

И он привлек Кэтти к себе…

Это было начало мести милэди. Д’Артаньян понял, что правы, когда говорят, что мщение — божественное наслаждение. К тому же, будь у д’Артаньяна хоть немного затронуто сердце, он удовольствовался бы этой новой победой, но им руководили только гордость и тщеславие.

Впрочем, должно сказать ему в похвалу, что, пользуясь своим влиянием на Кэтти, он прежде всего постарался узнать от неё, что сделалось с г-жей Бонасье, но бедная девушка клялась д’Артаньяну всеми святыми, что она положительно ничего не знает, так так её госпожа посвящает ее только на половину в свои тайны; одно она может сказать наверно, что г-жа Бонасье не умерла.

Относительно того обстоятельства, вследствие которого милэди чуть не потеряла доверие кардинала, Кэтти ничего не могла сообщить, но на этот счет д’Артаньян знал больше её самой, так как видел милэди на корабле, которому был запрещен выезд, в ту самую минуту, как он покидал Англию: он догадался, что, без сомнения, дело шло о брильянтовых наконечниках. Но что ему было во всем этом совершенно ясно, так это действительная, глубокая, закоренелая ненависть к нему милэди за то, что он не убил её зятя.

Д’Артаньян на другой день пришел к милэди. Последняя была в самом дурном расположении духа, и д’Артаньян догадался, что причина этого — неполучение ответа от графа Варда, раздражаншее ее. Вошла Кэтти, но милэди отнеслась к ней очень грубо. Взгляд, брошенный Кэтти на д’Артаньяна, говорил; «видите ли, как я страдаю за вас».

Впрочем, к концу вечера прекрасная львица смягчилась; она с улыбкой слушала нежную болтовню д’Артаньяна и позволила ему даже поцеловать руку. Д’Артаньян ушел от неё, не зная, что и думать; но это был малый, которому не легко было вскружить голову, и потому, продолжая ухаживать за милэди, он составил в своей голове целый план. Он нашел Кэтти у дверей и, как и накануне, поднялся к ней в комнату. Кэтти сильно бранили, обвиняя ее в безпечности. Милэди не могла объяснить себе молчание графа Варда и приказала ей придти к себе в девять часов утра, чтобы отправить ему третье письмо. Д’Артаньян взял с Кэтти слово, что она придет к нему на другой день и принесет письмо; бедная девушка обещала все, что требовал от неё её любовник: она точно обезумела. Все произошло так же, как и накануне: д’Артаньян заперся в шкап, милэди позвала к себе горничную, разделась, отослала Кэтти и заперла дверь. Как и накануне, д’Артаньян вернулся к себе домой только в пять часов утра.

В одиннадцать часов к нему пришла Кэтти; у неё в руках была новая записка от милэди. На этот раз бедный ребенок даже и не пытался противиться д’Артаньяну; она позволила ему делать все, что он хотел, потому что она и телом и душой всецело принадлежала прекрасному солдату.

Д’Артаньян распечатал письмо и прочел следующее:

«Вот уж третий раз я пишу вам, чтобы сказать, что я люблю вас. Берегитесь, чтобы в четвертый я не написала вам, что я вас ненавижу. Если вы раскаиваетесь в своем поступке относительно меня, молодая девушка, которая передаст вам эту записку, скажет вам, каким образом порядочный господин может заслужить мое прощение».

Д’Артаньян несколько раз краснел и бледнел, читая эти строки.

— О! вы все еще ее любите! сказала Кэтти, ни на одну минуту не спускавшая глаз с молодого человекг

— Нет, Кэтти, ты ошибаешься: я ее больше не люблю, но я хочу ей отомстить за её презрение ко мне.

— Да, я знаю о вашем мщении, вы уж говорили мне об этом.

— Не все ли это тебе равно, Кэтти! Ты хорошо знаешь что я люблю только тебя одну.

— Как это можно знать?

— Узнаешь по тому презрению, с каким я отнесусь к ней.

Кэтти вздохнула.

Д’Артаньян взял перо и написал:

"Милостивая государыня!

«До настоящей минуты я сомневался, что ваши оба письма предназначались для меня — до такой степени я считал себя недостойным подобной чести; к тому же я чувствовал себя настолько нехорошо, что во всяком случае не решался ответить вам. Но сегодня я принужден поверить вашему ко мне доброму расположению, так как не только одно ваше письмо, но и ваша горничная подтверждает, что я любим вами. Ей не нужно говорить и учить меня, как порядочный человек может заслужить прощение. Итак, я сам приду сегодня вечером в одиннадцать часов испросить себе прощенье. Опоздать хоть одним днем в моих глазах было бы теперь равносильно новому оскорблению вам

Тот, кого вы сделали самым счастливым человеком на свете

Граф де-Вард».

Это письмо было подложное и, кроме того, крайне не деликатное; по понятиям нашего времени, оно было даже позорное, но в ту эпоху люди не были так взыскательны, как теперь. И между тем д’Артаньян чувствовал, что, несмотря на все неуважение к ней, безумная страсть влекла его к этой женщине. Какая-то опьянявшая страсть, смешанная с презрением, одним словом, как угодно, — страсть или жажда мести.

План д’Артаньяна был очень прост: через комнату Кэтти он хотел пройти в комнату милэди и воспользоваться первой минутой удивления, стыда и ужаса, чтобы восторжествовать над ней; может быть, это и не удастся ему, но надо было на что-нибудь решиться и рискнуть. Через восемь дней начнется война, и нужно было уезжать: у д’Артаньяна не было времени тянуть с любовью,

— Возьми, сказал молодой человек, передавая Кэтти еапечатанную записку, — отдай это письмо милэди — это ответ Варда.

Бедная Кэтти побледнела как смерть: она догадывалась, что заключалось в письме.

— Послушай, милое дитя, сказал ей д’Артаньян: — ты понимаешь, что надо же, чтобы все это так или иначе кончилось; милэди может узнать, что ты передала первую записку моему лакею, вместо того, чтобы отдать ее лакею графа, и что я распечатал и две другия, предназначенные де-Варду; тогда милэди тебя прогонит, и ты ее знаешь, что она не такая женщина, чтобы этим и ограничить свое мщение.

— Увы! сказала Кэтти, — а для кого я подвергалась всему этому?

— Для меня, я это хорошо знаю, моя красавица, сказал молодой человек: — за то я очень тебе и благодарен, клянусь.

— Но что же, наконец, заключается в вашей записке?

— Милэди тебе скажет это.

— Ах, вы меня не любите! вскричала Кэтти, — и я очень несчастна.

На этот упрек есть ответ, на который женщины всегда даются в обман: д’Артаньян ответил так, что Кэтти осталась в страшном заблуждении. Впрочем, она очень плакала, прежде чем решилась передать письмо милэди, но наконец она все-таки решилась — это все, чего желал д’Артаньян.

К тому же он обещал вечером рано уйдти от её госпожи и придти к ней.

Это обещание окончательно утешило бедную Кэтти.