Глава 32. Прокурорскій обѣдъ

Дуэль, в которой Портос сыграл такую блестящую роль, не заставила его, впрочем, забыть об обеде у прокурорши. На следующий день, около часа дня, Мускетон еще раз оглядел его туалет, все ли в порядке, и Портос направился в Медвежью улицу, чувствуя себя вдвойне счастливым.

Сердце его билось, но это происходило не от нетерпеливой любви, как у д’Артаньяна. Нет, более материальный интерес волновал его: ему удастся, наконец, переступить этот таинственный порог и подняться по той самой лестнице, по которой подымались один за другим старые золотые г-на Кокенара.

Наконец он увидит в действительности сундук, который двадцать раз снился ему во сне: длинный, глубокий сундук, запертый висячим замком с засовом и прикрепленный к полу. Об этом сундуке он так часто слышал, и вдруг прокурорша откроет этот сундук его удивленным взорам своими несколько высохшими, но еще не лишенными изящества и красоты руками. Кроме того, он, безприютный скиталец, не имеющий семьи, солдат, привыкший проводить время в трактирах, кабаках, тавернах, сластена, принужденный по большей части довольствоваться обедом нашаромыжку, — он собирался принять участие в семейном обеде, насладиться домашним комфортом и предоставить себя маленьким заботам хозяев, что еще приятнее, когда последние туги на руку, как говорят старые вояки.

Приходить в качестве кузена каждый день и садиться на хороший обед, разгладить морщины и развеселить жолтое, сморщенное лицо старого прокурора, немножко пощипать перышки у молодых писцов, выучивши их играть в фаро, в гальбит и в ландскнехт, со всеми их тонкостями, и выиграть у них в один час все, что они сберегли за целый месяц, — все это очень улыбалось Портосу.

До мушкетера, правда, доходили с разных сторон не особенно лестные отзывы о прокурорах, как и теперь, впрочем, о них разсказывают: говорили об их скаредности, доходившей до мелочей, о страшном воздержании в пище. Так как, в конце концов, если откинуть излишнюю экономность, которую Портос считал всегда очень неуместной, прокурорша была барыней довольно либеральной для своего звания, то, очень понятно, Портос надеялся, что её дом поставлен на довольно приличную ногу.

При входе в дом у мушкетера явились некоторые сомнения; внешний вид не представлял ничего привлекательного: грязный, вонючий коридор, полутемная лестница, на которую свет проникал с соседнего двора; в первом этаже низкая дверь, обитая огромными гвоздями, как главная входная дверь окружного суда.

Портос постучался; высокий, бледный писец, скрытый под целой копной растрепанных волос, отворил дверь и поклонился с видом человека, привыкшого уважать высокий рост, признак силы, военный мундир, определяющий социальное положение носящого его, и румяное лицо, указывающее на привычку хорошо пожить.

За ним показался писец поменьше ростом, за вторым — следующий, опять побольше и за третьим — подросток лет двенадцати.

Всего — три писца с половиною; это и для того времени служило признаком, что дела идут на славу.

Хотя мушкетер должен был придти только в час, но уже с двенадцати прокурорша начала высматривать и поджидать, надеясь, что сердце, а может быть также и желудок, её возлюбленного ускорит час свиданья.

Г-жа Кокенар вышла из дверей квартиры почти тотчас же, как её гость поднялся по лестнице, и появление почтенной дамы вывело его из затруднительного положения. Писцы с любопытством посматривали на него, и он, не находя, что сказать этой восходящей и нисходящей гамме, молча остановился перед ними.

— Это мой кузен! вскричала прокурорша — Входите же, входите, г. Портос.

Имя Портоса произвело действие на писцов и они засмеялись, но Портос обернулся, и все лица сделались серьезными.

Чтобы достигнут прокурорского кабинета, пришлось пройти переднюю, где находились писцы, и контору, где они обыкновенно занимались; эта последняя представляла нечто вроде какой-то темной, мрачной залы, переполненной, вместо мебели, всякого рода бумагами. Миновав контору, в правой стороне оставили кухню и вошла в гостиную.

Все эти комнаты, примыкавшия непосредственно одна к другой, не произвели на Портоса особенно хорошого впечатления. Все, что говорилось, было слышно через открытые двери, а затем, проходя мимо кухни, он бросил быстрый, испытующий взгляд туда и должен был признаться себе, что, к стыду прокурорши и к своему большому сожалению, он не заметил ни пылающого очага, ни оживления, вообще той суеты, которая обыкновенно царит в обеденный час в святилище людей, любящих хорошо покушать.

Прокурор, вероятно, был заранее предупрежден о посещении, потому что он не выказал ни малейшого удивление при появлении Портоса, который подошел к нему с самым непринужденным видом и вежливо поклонился.

— Как кажется, г. Портос, мы с вами кузены? сказал прокурор и приподнялся, опираясь на ручки камышевого кресла.

Это был дряхлый, сухой старик, завернутый в длинный черный плащ, в котором совершенно скрывалось его хилое тело; его маленькие серые глаза блестели, как два карбункула, и казалось, что только они, вместе с гримасничавшим ртом, оставались единственной частью лица, где еще теплилась жизнь. К несчастию, ноги начинали уже отказываться нести службу всей этой костлявой машине; уже пять или шесть месяцев упадок сил начал давать себя чувствовать, и с этих пор прокурор сделался рабом своей жены.

Кузен был принят с покорностью — и только; не будь Кокенар таким разбитым, всякое родство с Портосом было бы отклонено.

— Да, мы кузены, сказал, не сбиваясь с своей роли, Портос, который, к тому же, никогда и не разсчитывал, что прокурор примет его с восторгом.

— По женской линии, кажется? насмешливо спросил прокурор.

Портос не поняв насмешки, счел это большой наивностью и ухмыльнулся себе в бороду, но г-жа Кокенар, знавшая, что наивный прокурор обладает в своем роде очень редкою сообразительностью, только слегка улыбнулась и сильно покраснела.

Г-н Кокенар с самого прихода Портоса начал бросать безпокойные взгляды на большой шкап, стоявший напротив дубовой конторки. Портос догадался, что этот шкап хотя и не был похож на сундук, который ему грезился во сне, но был именно тем блаженным сундуком, и он поздравлял себя, что действительность была шестью футами выше мечты.

Г-н Кокенар не простер далее своих генеалогических разспросов и, переводя свой тревожный взор со шкапа на Портоса, прибавил только:

— Перед своим отъездом на войну наш кузен, надеюсь, доставит нам удовольствие отобедать с нами один раз, не правда ли, м-м Кокенар?

На этот раз удар попал в цель, и Портос почувствовал его; повидимому, и г-жа Кокенар не осталась к этому нечувствительной, потому что она прибавила:

— Мой кузен не вернется к нам, если найдет, что мы худо к нему относимся; да и без того ему придется слишком мало времени оставаться в Париже, так что это будет зависеть от нашей любезности и уменья упросить его посвятить нам свободные минуты до своего отъезда.

— О, мои ноги, мои бедные ноги, где вы! пробормотал Кокенар, пытаясь улыбнуться.

Эта помощь, подоспевшая к Портосу как раз в ту минуту, когда его гастрономическим надеждам начала угрожать некоторая опасность, внушила мушкетеру чувство величайшей признательности к прокурорше.

Скоро настал час обеда. Тогда все перешли в столовую, большую темную комнату напротив кухни.

Писцы, почувствовавшие, как кажется, в доме непривычное для них веяние, на этот раз выказали пунктуальную аккуратность и держали в руке по табуретке, готовые тотчас же сесть. Видно было, как их челюсти заранее пришли в движение с самыми злостными намерениями.

— Ей-Богу! подумал Портос, бросая взгляд на этих трех голодных (подросток, понятно, не удостоился чести быть допущенным к хозяйскому столу), ей-Богу! на месте моего кузена я не держал бы у себя таких обжор. Можно подумать, что это какие-нибудь потерпевшие крушение, не евшие целых шесть месяцев.

Метр Кокенар явился в столовую в кресле на колесиках, подталкиваемом г-жой Кокенар, которой Портос, в свою очередь, поспешил на помощь и помог довезти мужа до стола.

Как только его ввезли, нос и челюсти его тотчас же, как и у писцов, пришли в движение.

— Ого, сказал он, — какой аппетитный запах у супа!

— Чорт возьми! да что он находить необыкновенного в этом супе? подумал Портос при виде слабого бульона, правда, поданного в большом количестве, но совсем не наварного, в котором кое-где плавало несколько сухариков, точно острова в Архипелаге. Г-жа Кокенар улыбнулась, и по данному ею знаку все поспешили сесть за стол.

Метру Кокенару подали первому, затем Портосу; затем г-жа Кокенар наполнила свою тарелку и разделила сухарики без бульона нетерпеливым писцам.

В эту самую минуту дверь столовой отворилась со скрипом, и через полуотворенные половинки Портос увидел маленького писца, который, не имея возможности принять участия в пиршестве, доедал свой хлеб при двойном запахе кухни и столовой.

После супа горничная подала вареную курицу — роскошь, при виде которой присутствовавшие сделали такие большие глаза, что они готовы были, казалось, лопнуть.

— Видно, что вы любите ваших родных, м-м Кокенар, сказал прокурор, почти с трагической улыбкой: — конечно, этой любезностью мы обязаны вашему кузену.

Бедная курица была худа и покрыта грубой щетинистой кожей, которую, несмотря на все усилия, не могли даже пробить никакие кости: должно полагать, ее долго пришлось искать на шесте, куда она запряталась, чтобы спокойно умереть от старости.

— Чорт возьми! подумал Портос: — вот это ужасно грустно! Я уважаю старость, но я вовсе не дорожу ею, когда она является в виде вареного или жареного блюда.

И он посмотрел вокруг себя, чтобы убедиться, разделяют ли другие его мнение. Оказалось напротив: он увидел только горящие глаза, которые заранее пожирали этот чудный экземпляр курицы, — предмет, возбудивший в нем такое презрение. Г-жа Кокенар придвинула к себе блюдо, ловко отделила две большия черные лапы, которые положила на тарелку своего мужа; отрезала шею и вместе с головой отложила для себя; затем отделила крыло для Портоса и возвратила блюдо горничной, подавшей курицу, которая осталась почти нетронутой и исчезла прежде, чем мушкетер успел уловить разнообразные проявления чувства разочарованности, которое проявляется у людей, испытывающих его совершенно различно, смотря по характеру и темпераменту.

Вместо курицы на столе появилось блюдо бобов, блюдо огромной величины, на котором, вместе с бобами, виднелись несколько бараньих косточек, с первого взгляда как будто бы и казавшихся с мясом, но писцы не поддались на этот обман, хотя сумрачное выражение их лиц и сменилось выражением покорности судьбе.

Г-жа Кокенар раздала это кушанье молодым людям с умеренностью хорошей хозяйки.

Пришла очередь и вина. Г-н Кокенар налил из очень небольшой каменной бутылки по трети стакана каждому из молодых людей, налил почти такую же порцию себе, и бутылка тотчас же перешла на сторону Портоса и г-жи Кокенар.

Молодые люди долили треть стакана вина водой, затем, отпивши из него половину, снова долили водой, и так до конца обеда, когда они пили напиток, рубиновый цвет которого перешел в цвет дымчатого топаза.

Смущенный Портос съел положенное ему куриное крылышко и содрогнулся, почувствовав, что колено прокурорши коснулось его колена. Он тоже выпил полстакана этого вина, которое так берегли, и узнал в нем ужасное местное монтрельское вино.

Г-н Кокенар видел, как вино поглощается не разбавленным, и вздыхал.

— Не скушаете ли вы этих бобов, кузен Портос? предложила г-жа Кокенар таким тоном, который скорее говорил: поверьте мне, лучше их не есть.

— Чорт бы меня взял, если я их только попробую! проворчал потихоньку Портос…

И затем громко добавил:

— Благодарю вас, кузина, я совершенно сыт.

Наступило молчание. Портос не знал, как ему держать себя. Прокурор несколько раз повторил:

— Ах, г-жа Кокенар, поздравляю вас — вы задали нам настоящий пир! Господи! как я наелся!

Г-н Кокенар съел свою тарелку супу, черные куриные лапки и единственную баранью кость, на которой было еще чуть-чуть мяса.

Портос думал, что с ним шутят, и уж начал крутить усы и сдвинул брови, но колено г-жи Кокенар опять нежно дотронулось до него, как бы советуя быть терпеливее. Это молчание и перерыв в обеде, совершенно непонятные для Портоса, имели, наоборот, ужасное значение для писцов: по одному взгляду прокурора, сопровождавшемуся улыбкой г-жи Кокенар, они медленно встали из-за стола, еще того медленнее сложили свои салфетки, затем поклонились и вышли.

— Отправляйтесь, молодые люди, отправляйтесь и займитесь работой, это полезно для пищеварения! важно заметил прокурор.

Как только писцы удалились, г-жа Кокенар встала и вытащила из буфета кусок сыру, айвовое варенье и сладкий пирог, который она собственноручно приготовила из миндаля и меду.

Увидя столько блюд, г-н Кокенар сдвинул брови; Портос же закусил губы, увидя, что остался без обеда.

Он взглянул, не стоит ли еще блюдо бобов на столе, но бобы уже исчезли.

— Настоящий пир! вскричал Кокенар, нервно двигаясь в своем кресле: — настоящий пир! epulae epularum, Лукулл обедает у Лукулла!

Портос посмотрел на бутылку, стоявшую около него, и думал, что на столе вино, хлеб и сыр и ему удастся утолить голод, но вина уже более не было — бутылка оказалась пустой. Супруги Кокенар сделали вид, что не замечают этого.

— Вот тебе на! подумал Портос: — меня уже опередили.

Он съел маленькую ложечку варенья и чуть не завяз зубами в клейком тесте г-жи Кокенар.

— Жертва принесена, подумал он про себя. — И зачем это я надеялся вместе с г-жой Кокенар заглянуть в шкап её мужа!

Г-н Кокенар, насладившись сладостями такого обеда, который он считал излишней роскошью, почувствовал желание отдохнуть.

Портос думал, что он будет отдыхать в этой же комнате, но проклятый прокурор не хотел об этом и слышать; принуждены были отвезти его в кабинет, и он не успокоился до тех пор, пока не очутился против своего шкапа, на край которого, для большей предосторожности, он поставил свои ноги. Прокурорша увела Портоса в соседнюю комнату, и там начались переговоры об условиях перемирия.

— Вы можете приходить к нам обедать три раза в неделю… начала г-жа Кокенар.

— Благодарю, отвечал Портос: — но я не привык чем-либо злоупотреблять, тем более, что я должен позаботиться о своей экипировке.

— Это правда, согласилась прокурорша, грустно вздыхая. — Эта несчастная экипировка!

— Увы, да!

— Но из чего же состоит экипировка в вашем полку, г-н Портос?

— О, из многих вещей. Мушкетеры, как вы сами знаете, отборное войско, и им нужно многое такое, чего вовсе не требуется ни в гвардии, ни у швейцарцев.

— Но все-таки перечислите подробно, что именно нужно и что каждая вещь стоит?

— Это обойдется… сказал Портос, предпочитавший подвести итог, чем дробить на мелочи.

Прокурорша с трепетом ожидала окончание фразы.

— Сколько? Надеюсь, что не больше…

Она остановилась, боясь договорить.

— О, нет, сказал Портос, — не больше двух с половиною тысяч ливров; я думаю даже, что, при некоторой экономии, я обойдусь двумя тысячами.

— Боже, две тысячи ливров! вскричала г-жа Кокенар. — Да это целое состояние!

Портос состроил очень выразительную гримасу, и г-жа Кокенар поняла её значение.

— Попрошу вас назвать мне каждую вещь отдельно, сказала она: — потому что, имея много родных и большую опытность в торговых делах, я почти уверена, что приобрету все вещи вдвое дешевле, чем вы сами.

— Так вы спрашивали об этих подробностях вот с какой целью!

— Да, любезный Портос. Итак, прежде всего, кажется, нужна лошадь?

— Да, лошадь.

— Хорошо, у меня именно есть в виду.

— Значит, сказал Портос сияя, — с лошадью покончено. Мне нужна еще полная сбруя, состоящая из таких вещей, которые может купить только сам мушкетер и покупка которых, к тому же, не превысит трехсот ливров.

— Трехсот ливров!.. Ну, пусть будет триста ливров, согласилась прокурорша вздыхая.

Портос улыбнулся: читатель помнит, что у него было седло от Букингама, а потому эти триста ливров он разсчитывал прямо положить в карман.

— Кроме того, продолжал он: — мне нужна лошадь для моего слуги и чемодан. Об оружии же вам нечего безпокоиться — оно у меня есть.

— Лошадь для слуги? заметила нерешительно прокурорша. — Но это делается только у вельмож, мой друг.

— А не полагаете ли вы, сударыня, гордо сказал Портос: — что я какой-нибудь нищий?

— Нет, я хотела только сказать, что иногда красивый мул может вполне заменить лошадь, и мне кажется, что можно купить красивого мула для Мускетона…

— Пожалуй, я согласен на мула; ваша правда, я видел многих очень знатных испанских вельмож, у которых вся свита ехала на мулах. Но вы понимаете, г-жа Кокенар, что нужен мул, украшенный перьями и погремушками?

— На этот счет будьте спокойны.

— Остается чемодан, сказал Портос.

— И об этом не безпокойтесь! вскричала г-жа Кокенар: — у моего мужа пять или шесть чемоданов, вы выберите себе лучший; в особенности он любил один из них — он так велик, что может вместить в себе целый мир.

— А что, он пустой? наивно спросил Портос.

— Конечно, пустой, также наивно ответила прокурорша.

— А чемодан, который мне нужен, вскричал Портос: — должен быть туго набит, моя милая!

Г-жа Кокенар опять вздохнула. Мольер еще не создавал своего «Скупого»; г-жа Кокенар была, таким образом, предшественницей Гарпагона.

Таким образом последовательно переговорили и об остальной части экипировки, и совещание закончилось тем, что прокурорша обещала выдать восемьсот ливров деньгами и доставить лошадь и мула, которые послужат к прославлению Портоса и Мускетона.

Когда переговоры были покончены, Портос простился с г-жой Кокенар, сделавшей попытку удержать его, состроивши ему глазки, но Портос сослался на то, что он очень занять по службе, и прокурорша должна была уступить его королю.

Портос вернулся к себе домой голодный, в прескверном расположении духа.