Глава 31. Французы и Англичане

В назначенный час все отправились, в сопровождении слугь, за Люксембург, на место, огороженное для коз. Атос дал серебряную монету пастуху чтобы тот удалился, а слугам было поручено сторожить. Вскоре молчаливая группа англичан приблизилась к тому же месту, прошла за забор и присоединилась к мушкетерам. Затем, по английскому обычаю, последовали взаимные представления. Англичане были люди все очень знатных фамилий, а потому странные имена противников показались им не только сомнительными, но даже подозрительными.

— Однако, заметил лорд Винтер, когда ему были названы имена трех друзей, — мы все-таки не знаем, кто вы, и не будем драться с людьми, носящими такия имена: так зовут только пастухов.

— Ваше предположение совершенно верно, милорд: это вымышленные имена, согласился Атос.

— Это в нас возбуждает еще большее желание узнать ваши настоящия имена, ответил англичанин.

— Но вы играли же с нами, не зная наших имен, продолжал Атос, и выиграли у нас лошадей.

— Это правда, но мы рисковали только нашими деньгами, а на этот раз мы рискуем нашей жизнью: играют со всяким, дерутся только с равными.

— Совершенно справедливо, согласился Атос.

Он отвел в сторону того из четырех англичан, с которым должен был драться, и потихоньку сказал ему свое имя.

Портос и Арамис сделали то же самое.

— Удовлетворены ли вы теперь, спросил Атос у своего противника, и считаете ли вы меня достаточно знатным, чтобы оказать мне честь скрестить со мной шпагу?

— Да, ответил англичанин, кланяясь.

— А теперь хотите вы, чтобы я сказал вам еще кое-что? холодно спросил у англичанина Атос.

— Что же именно? спросил англичанин.

— Вы лучше бы сделали, если бы не требовали, чтобы я открыл вам свое имя.

— Почему же?

— Потому что меня считают умершим, у меня есть причины желать, чтобы не знали, что я жив, и потому теперь я буду принужден убить вас, чтобы моя тайна не разнеслась по всему свету.

Англичанин посмотрел на Атоса, думая, что тот с ним шутит, но Атос и не думал шутить.

— Господа, сказал Атос, обращаясь и к своим товарищам, и к противникам, — все ли готовы?

— Да, в один голос ответили англичане и французы.

— В таком случае, начнемте.

И в ту же минуту восемь шпаг блеснули при лучах заходившого солнца, и сражение началось с ожесточением, очень естественным между людьми, бывшими вдвойне противниками.

Атос дрался так правильно и спокойно, точно он был в фехтовальной зале.

Портос, наказанный, без сомнения, за свою излишнюю самонадеянность приключением в Шантильи, действовал на этот раз очень хитро и осторожно.

Арамис, которому предстояло еще окончить третью песнь своей поэмы, очень спешил.

Атос первый убил своего противника: он нанес ему только один удар, но, как он и предупреждал его, удар был смертельный: шпага пронзила ему сердце. Затем Портос положил своего на траву и проколол ему бедро. Так как англичанин после этого более не сопротивлялся и отдал свою шпагу, Портос взял его на руки и отнес в карету.

Арамис так сильно напал и начал теснить своего, противника что тот, отступивши шагов на пятьдесят, кончил тем, что обратился в бегство и исчез, удирая со всех ног при гиканьях слуг.

Д’Артаньян только просто оборонялся, и когда увидел, что его противник страшно утомился, он ловким ударом вышиб у него из рук шпагу. Барон, видя себя обезоруженным, отступил шага два-три назад, но в эту минуту нога у него поскользнулась, и он упал навзничь.

Д’Артаньян одним прыжком очутился около него и, приставив шпагу к горлу, сказал:

— Я мог бы вас убить, потому что вы теперь всем в моих руках, но я оставляю вам жизнь из любви к вашей сестре.

Д’Артаньян был вне себя от радости: ему удалось осуществить план, задуманный им заранее, при мысли об удачном исполнении которого лицо его озарялось улыбкой, о чем мы упоминали в конце предыдущей главы. Англичанин был в восторге, что имел дело с таким сговорчивым противником, сжал д’Артаньяна в своих объятиях, наговорил тысячу любезностей мушкетерам, и так как противник Портоса был уже помещен в карету, а противник Арамиса дал тягу, то все внимание обратили на убитого. В то время, как Портос и Арамис раздевали его, надеясь, что рана окажется не смертельной, из под его кушака выпал толстый кошелек. Д’Артаньян поднял его и хотел отдать лорду Винтеру.

— Но что же вы хотите, чтобы я сделал с этими деньгами? спросил англичанин.

— Вы передалите их его семейству, отвечал д’Артаньян.

— Очень нужна подобная безделица его семейству: он получает 15 тысяч фунтов в год. Оставьте у себя этот кошелек для ваших слуг.

Д’Артаньян положил кошелек к себе в карман.

— А теперь, мой молодой друг, ведь вы позволите, надеюсь, так называть вас? обратился лорд Винтер к д’Артаньяну. — Сегодня же вечером, если только вы хотите, я представлю вас моей сестре, лэди Клирик, потому что я желаю, чтобы она, в свою очередь, отнеслась к вам благосклонно, так как она не особенно худо принята при дворе. Может быть, в будущем слово, замолвленное ею, окажется вам небезполезным.

Д’Артаньян покраснел от удовольствия и поклонился в знак согласия.

В это время Атос подошел к д’Артаньяну.

— Что думаете вы сделать с кошельком? и шепнул он ему тихонько на ухо.

— Но я хотел его передать вам, мой любезный Атос.

— Мне? Но почему так?

— Да просто потому, что вы его убили: это неприятельские доспехи.

— Я — наследник неприятеля! возмутился Атос. — За кого же вы меня принимаете?

— Такой обычай на войне, сказал д’Артаньян: — почему же бы такого обычая не было бы и на дуэли?

— Даже на поле битвы, сказал Атос, — я никогда не пользовался этим.

Портос пожал плечами, Арамис движением губ одобрил Атоса.

— В таком случае, предложил д’Артаньян, — дадим эти деньги слугам, как нам посоветовал лорд Винтер.

— Да, сказал Атос, — отдадим этот кошелек, но не нашим слугам, а прислуге англичан.

Атос взял кошелек и бросил его кучеру:

— Вам и вашим товарищам.

Этот благородный поступок человека, не имевшого за душой положительно ни копейки, поразил даже самого Портоса, и это французское великодушие, которое было разсказано лордом Винтером и его приятелем, произвело на всех сильное впечатление. Только Гримо, Мускетон, Плянше и Базен были недовольны. Лорд Винтер, прощаясь с д’Артаньяном, сообщил ему адрес своей сестры: она жила на Королевской площади, бывшей в то время модным кварталом, в доме № 6. Он обещал сам заехать за ним, чтобы его представить. Д’Артаньян назначил ему свидание в 8 часов у Атоса.

Предстоящее представление милэди очень озабочивало нашего гасконца. Он припомнил, каким странным образом эта женщина была замешана в событиях его жизни. Он был убежден, что она была креатурой кардинала и, тем не менее, его непреодолимо влекло к ней одно из тех чувств, в котором он не мог даже дать себе отчета. Он боялся только одного, чтобы она не узнала его по встречам в Менге и Дувре, потому что тогда она догадалась бы, что он был из числа друзей де-Тревиля, а следовательно телом и душой предан королю, и это неминуемо лишило бы его некоторого преимущества, тогда4как в том случае, если милэди знала его лишь настолько, насколько он ее знает, им мог держаться с ней на равной ноге. Относительно интрижки её с графом де-Вардом наш самонадеянный юноша очень мало заботился, хотя маркиз был молод, красив, богат и в большой милости у кардинала. Ведь чего же нибудь стоили его 20 лет, и в особенности, когда человек еще рожден в Тарбах!

Д’Артаньян начал с того, что оделся самым изящным образом, отправился к Атосу и, по своему обыкновению, все ему разсказал. Атос, выслушан его планы, затем покачал головой и с некоторой горечью посоветовал ему быть осторожным.

— Как? вы только что лишились женщины, которую находили доброй, прелестной, прекрасной во всех отношениях, а теперь уже собираетесь ухаживать за другой!

Д’Артаньян почувствовал справедливость упрека.

— Я любил г-жу Бонасье сердцем, тогда как заинтересован милэди только головой, сказал он: — желая познакомиться с нею, я ищу больше всего возможности разъяснить себе, какую роль она играет при дворе.

— Роль, которую она играет! Но об этом не трудно догадаться после того, что вы мне разсказали. Это какой-нибудь лазутчик кардинала: женщина, которая завлечет вас в западню, где вы лишитесь очень просто головы!

— Знаете что, любезный Атос: мне кажется, что вы все видите в черном свете.

— Мой милый, я не доверяю женщинам. Что делать: я поплатился за это. В особенности не доверяю я блондинкам, а вы мне говорили, что милэди блондинка…

— Да, у неё волосы самого чудного белокурого цвета, какой я когда-либо видел!

— Ах. мой бедный д’Артаньян! пожалел о нем Атос.

— Подождите, я хочу кое-что разъяснить себе; затем, когда я узнаю то, что мне хочется знать, я удалюсь от неё.

Лорд Винтер приехал в назначенный час и, предупрежденный заранее, прошел во вторую комнату, где застал одного д’Артаньяна. Было уже около восьми часов вечера, а потому он сейчас же увел молодого человека.

Их дожидалась внизу щегольская карета, и так как она была запряжена двумя чудными лошадьми, то они в минуту доехали до Королевской площади.

Милэди Кларик приняла д’Артаньяна холодно. Её отель был отделан замечательно роскошно, и хотя в это время большая часть англичан, вследствие объявление войны, оставили Францию, или готовились это сделать, милэди только что сделала у себя в доме новые затраты, и это доказывало, что общая мера, заставлявшая англичан выезжать, нисколько до неё не относилась.

— Вы видите перед собой, сказал, представляя д’Артаньяна своей сестре, лорд Винтер, — молодого человека, который держал в своих руках мою жизнь и не пожелал злоупотребить своими преимуществами, хотя мы были врагами вдвойне, потому, во-первых, их я оскорбил его первый, во-вторых — я англичанин. Поблагодарите же его, сударыня, если вы питаете ко мне какое-нибудь чувство.

Милэди слегка нахмурила брови, едва заметное облачко пробежало по её лицу, а на губах показалась улыбка, настолько странная, что молодой человек, заметив эти три явления, почувствовал дрожь.

Брать не заметил ничего, он отошел в сторону и начал играть с любимой обезьяной милэди, которая потянула его за камзол.

— Милости просим, сказала милэди необыкновенно приятным голосом, составлявшим противоположность с признаками скверного расположения духа, которое только что заметил д’Артаньян: — отныне вы приобрели право на мою вечную благодарность.

Тогда англичанин присоединился к ним и разсказал о дуэли, не упуская ни одной подробности. Милэди слушала его с большим вниманием, но тем не менее легко можно было заметить, что она делала над собой большое усилие, чтобы скрыть впечатление и не показать, что разсказ этот ей вовсе не приятен. Кровь бросилась ей в голову, и она нетерпеливо постукивала своей маленькой ножкой.

Лорд Винтер ничего не замечал. Затем, кончивши разсказ, он подошел к столу, на котором на подносе стояли бутылка с испанским вином и стаканы, наполнил два из них и пригласил д’Артаньяна выпить.

Д’Артаньян знал, что англичанин счел бы для себя большой обидой отказ чокнуться с ним, а потому он подошел к столу и взял предложенный ему стакан. Впрочем, он не терял милэди из виду и в зеркало увидел на её лице большую перемену. Теперь, когда она думала, что её никто не видит, чувство, похожее на жестокость, исказило её черты; она со злостью кусала свой платок. Маленькая хорошенькая субретка, которую д’Артаньян уже видел раньше, вошла в это время; она сказала по-английски несколько слов лорду Винтеру, который тотчас же попросил у д’Артаньяна позволения удалиться, извиняясь, что очень важное дело отзывает, его и поручив ему извиниться за него перед сестрой.

Д’Артаньян обменялся с лордом Винтером пожатием руки и вернулся к милэди. Её лицо с удивительной быстротой приняло опять приятное выражение, и только несколько маленьких красненьких пятнышек на платке указывали на то, что она до крови искусала себе губы.

У неё были прелестные губы, точно коралловые.

Разговор принял веселый оборот. Милэди, казалось, совершенно успокоилась. Она разсказала, что лорд Винтер её кузен, а не родной брать: она вышла замуж за младшого члена семьи, который оставил ее вдовою с ребенком. Этот ребенок был единственным наследником лорда Винтера, если только этот последний не женится. Все это показывало д’Артаньяну, что некоторые обстоятельства из жизни милэди были окутаны покрывалом, но он не видел, что было за этим покрывалом.

Впрочем, после получасового разговора д’Артаньян убедился, что милэди была его соотечественница: она говорила таким чистым, изящным языком, который не оставлял на этот счет ни малейшого сомнения.

Д’Артаньян наговорил всяких любезностей и разсыпался в уверениях своей преданности; на всю эту болтовню нашего гасконца милэди благосклонно улыбалась. Настало время удалиться, д’Артаньян простился с милэди и вышел из гостиной, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете. На лестнице он встретил хорошенькую субретку, которая слегка толкнула его, проходя, и, покраснев до ушей, извинилась таким приятным голосом, что прощение было тотчас получено.

Д’Артаньян на другой день пришел снова и был принят еще лучше, чем накануне. Лорда Винтера, не было дома, и он провел с милэди весь вечер; она, повидимому, принимала самое живое участие в нем, спросила его, кто его друзья и не имел ли он когда-нибудь намерения поступить на службу к кардиналу. Д’Артаньян, который, как уже знают, был очень благоразумный молодой человек для своих 20-ти лет, вспомнил тогда свои подозрения относительно милэди; он отозвался с большим почтением об его высокопреосвященстве и сказал что он не преминул бы поступить в гвардию кардинала вместо того, чтобы поступить в гвардию короля, если бы ему пришлось познакомиться с де-Кавуа раньше, чем он познакомился с де-Тревилем.

Милэди совершенно спокойно переменила разговор и самым равнодушным светским тоном спросила: не был ли он в Англии.

Д’Артаньян ответил, что его туда посылал де-Тревиль по делу ремонта лошадей и что он вывел четырех на образец.

Милэди в продолжение разговора два или три раза закусила себе губы; она имела дело с гасконцем, который вел свои дела осторожно.

Д’Артаньян удалился в тот же самый час, как и накануне. В коридоре он опять встретился с хорошенькой Кэтти — так звали субретку. Она посмотрела на него таким благосклонным взглядом, что ошибиться было невозможно, но мысли д’Артаньяна были поглощены её госпожой, и он положительно не заметил этого.

Д’Артаньян пришел к милэди на другой день и опять на следующий, и каждый вечер милэди принимала его все с большей и большей любезностью.

Каждый вечер то в передней, то в коридоре или на лестнице он сталкивался с хорошенькой субреткой, но, как мы уже сказали, д’Артаньян не обращал никакого внимания на эту настойчивость хорошенькой Кэтти.