Глава 30. Милэди

Д’Артаньян последовал за милэди, не будучи замечен ею: видел, как она села в карету, и слышал, как она приказала своему кучеру ехать в Сен-Жермен.

Было бы совершенно безполезной попыткой поспеть пешком за каретой, запряженной двумя сильными лошадьми, ехавшими рысью. Д’Артаньян вернулся в улицу Феру.

В Сенской улице он встретил Плянше, остановившагося перед лавкой пирожника и, казалось, восторгавшагося брюнеткой самого соблазнительного вида.

Он приказал ему отправиться в конюшню де-Тревиля и оседлать двух лошадей: одну для него, д’Артаньяна, другую для себя, Плянше, и привести их к Атосу. Де-Тревиль раз навсегда предоставил д’Артаньяну право пользоваться его конюшнями. Плянше отправился в улицу Голубятни, а д’Артаньян — в улицу Феру. Атос был у себя дома и печально допивал одну из бутылок знаменитого испанского вина, которое он привез с собой из поездки в Пикардию. Он сделал знак Гримо принести стакан д’Артаньяну, и Гримо, по обыкновению, молча исполнив приказание. Д’Артаньян разсказал тогда Атосу все, что произошло в церкви между Портосом и прокуроршей и что, вероятно, в настоящую минуту их товарищ снаряжается.

— А я, ответил Атос, выслушав разсказ, — я вполне спокоен, что не женщины примут на себя расходы по моей экипировке.

— А между тем при вашей красоте, любезности, знатности, мой любезный Атос, не найдется ни принцессы, ни королевы, могущих устоять против ваших любовных чар.

— Как этот д’Артаньян еще молод! заметил Атос, пожимая плечами, и он сделал Гримо знак принести вторую бутылку.

В эту минуту Плянше скромно просунул голову в полуотворенную дверь и доложил своему господину, что лошади готовы.

— Какие лошади? спросил Атос.

— Лошади, которых мне одолжил де-Тревиль для прогулки и на которых мне хочется прокатиться в Сен-Жермен....

— А что вы собираетесь делать в Сен-Жермене? спросил опять Атос.

Тогда д’Артаньян разсказал ему о своей встрече в церкви и как он нашел женщину, которая вместе с вельможей в черном плаще и с рубцом на виске составляла для него вечную заботу.

— Вы влюблены в эту особу так же, как когда-то были влюблены в г-жу Бонасье, заметил Атос, пожимая презрительно плечами, какь будто бы сожалея о человеческой слабости.

— Я! Вовсе нет! вскричал д’Артаньян, — мне только очень любопытно разъяснить таинственность, которой она окружена. Не знаю почему, но мне кажется, что эта женщина, не смотря на то, что ни я ее, ни она меня вовсе не знаем, будет играть роль в моей жизни.

— В самом деле, вы правы, — я не знаю женщины, которая стоила бы труда ее отыскивать, раз она пропала. Г-жа Бонасье пропала, тем хуже для неё, — пусть сама отыскивается!

— Нет, Атос, нет; вы ошибаетесь, я люблю мою бедную Констанцию более чем когда нибудь, и если бы только я знал, где она — будь это хоть на краю света, — я поехал бы, чтобы освободить ее из рук врагов; но мне неизвестно, где она, и все мои поиски были безполезны. Что-ж делать, поневоле надо развлекаться.

— Развлекитесь же с вашей милэди, мой любезный д’Артаньян; если только это вас может занять — я желаю вам этого от всего сердца.

— Послушайте, Атос, вместо того, чтобы сидеть здесь взаперти, точно под арестом, сядьте-ка на лошадь и поедемте вместе в Сен-Жермен.

— Дорогой мой, я езжу верхом, когда у меня есть лошади, а если их нет — хожу пешком.

— Ну, что же! а я, сказал д’Артаньян, — подсмеиваясь над мизантропией Атоса, который обиделся бы словами его, будь они сказаны кем нибудь другим, — а я не так горд, как вы, и езжу на той, какая попадется. И так, до свиданья, любезный Атос.

— До свиданья, сказал мушкетер, делая Гримо знак, чтоб он откупорил только что принесенную бутылку.

Д’Арганьян и Плянше сели на лошадей и отправились по дороге в Сен-Жермен.

Во всю дорогу, пока они ехали, у молодого человека не выходили из головы слова, сказанные Атосом относительно г-жи Бонасье. Хотя д’Артаньян и не был особенно сантиментального характера, но хорошенькая жена торговца произвела на него глубокое впечатление; он говорил правду, утверждая, что готов был идти на край света искать ее. Но земля — шар, у неё нет краев, а потому он и не знал, в какую сторону отправиться.

А пока он хотел попытаться узнать, кто была милэди. Милэди разговаривала с человеком в черном плаще, следовательно она его знала, а д’Артаньян решил, что именно этот человек в черном плаще вторично похитил г-жу Бонасье, как в первый раз, а потому д’Артаньян лгал только на половину, а это почти уже была и не ложь, когда он говорил, что, пускаясь на поиски милэди, он в то же самое время отыскивает и Констанцию.

Разсуждая таким образом и от времени до времени пришпоривая лошадь, д’Артаньян незаметно доехал до Сен-Жермена. Он только что проехал павильон, где, десять лет спустя, родился Людовик XIV. Он ехал по очень пустынной улице, посматривая направо и налево, в надежде, не нападет ли он на след прелестной англичанки, когда вдруг в первом этаже одного хорошенького домика, не имевшого, но обычаю того времени, ни одного окна на улицу, показалось знакомое лицо. Эта личность прогуливалась по террасе, украшенной цветами. Плянше первый узнал ее.

— Барин, сказал он, обращаясь к д’Артаньяну, — вы не узнаете этого человека, считающого ворон?

— Нет, а между тем я убежден в том, что вижу его не в первый раз.

— Да, да! я думаю, что я не ошибаюсь: это тот бедный Любен, слуга графа Варда, которого вы так ловко отделали месяц тому назад, в Кале, по дороге на дачу губернатора.

— Ах, да! теперь и я его узнал. А как ты думаешь, он узнал тебя?

— Сказать по правде, барин, он так был тогда напуган, что я сильно сомневаюсь, чтобы он сохранил обо мне ясное воспоминание!

— В таком случае, поди, поговори с этим малым, и постарайся узнать из разговора, жив ли его господин.

Плянше сошел с лошади и прямо подошел к Любену, который действительно не узнал его, и слуги начали самым дружелюбным образом разговаривать друг с другом, между тем как д’Артаньян повернул лошадей в маленький переулочек и, объехав кругом дома, вернулся, остановившись позади изгороди из орешника, и стал прислушиваться к их разговору.

После минутного наблюдения, из своей засади позади изгороди, он услышал стук экипажа и увидел, что напротив него остановилась карета милэди. Ошибиться было нельзя — в карете сидела она.

Д’Артаньян пригнулся к шее лошади, чтобы видеть все и не быть замеченным.

Милэди высунула из дверец свою прелестную белокурую головку и отдала какое-то приказание горничной.

Горничная, хорошенькая девушка лет двадцати, двадцати-двух, лишая и проворная, настоящая субретка знатной барыни, соскочила с ножки, на которой она сидела, по обычаю того времени, и направилась к террасе, на которой д’Артаньян видел Любена.

Д’Артаньян следил за субреткой и видел, что она пошла к террасе. Случайно какое-то приказание, отданное извнутри дома, отозвало Любена с террасы, так что Плянше остался один, посматривая по сторонам и выглядывая, куда скрылся д’Артаньян.

Горничная приблизилась к Плянше, которого она приняла за Любена, и, отдавая ему записочку, сказала:

— Вашему барину.

— Моему барину? переспросил удивленный Плянше.

— Да, и очень нужное. Берите же скорее.

И с этими словами она побежала к карете, которую повернули обратно; горничная вскочила на подножку и карета укатила.

Плянше повертел записку в руках, затем, приученный к безпрекословному повиновению, он соскочил с террасы, повернул в переулочек и, пройдя двадцать шагов, встретился с д’Артаньяном, который все видел и шел ему навстречу.

— Вам, барин, сказал Плянше, подавая записку молодому человеку.

— Мне? спросил д’Артаньян; — ты в этом вполне уверен?

— Чорт возьми! уверен ли я в этом! субретка сказала: «Твоему барину». У меня нет другого барина, кроме вас, следовательно… Красивенькая девушка эта субретка, право-слово!

Д’Артаньян развернул записку и прочитал следующее:

«Особа, интересующаяся вами более, чем может это выказать, хотела бы знать, когда вы будете в состоянии совершить прогулку в лесу. Завтра, в гостиннице Шан-дю-Дра-д’Ор, лакей в черной ливрее с красным будет ждать вашего ответа».

— Ого! подумал д’Артаньян, — вот так нетерпенье! Кажется, что я, и милэди справлялись о здоровье одной и той же особы. Ну, что же! Плянше, как поживает добрейший г. де-Вард? так, значит, он не умер?

— Нет, сударь, он жив, и ему настолько хорошо, как только может быть хорошо человеку с четырьмя ранами в теле, ведь вы, не в обиду будь вам сказано, нанесли четыре удара этому джентльмену; он потерял очень много крови и еще очень слаб. Как я и думал, сударь, Любен меня не узнал и с начала до конца разсказал мне наше приключение.

— Отлично, Плянше, ты король слуг; теперь садись на лошадь и догоним карету.

На это потребовалось немного времени: через пять минут они увидели карету на краю дороги; какой-то богато одетый всадник стоял у дверцы кареты.

Разговор между милэди и всадником был настолько оживлен, что никто, кроме субретки, не заметил присутствия д’Артаньяна, когда он остановился по другую сторону кареты.

Разговор происходил на английском языке, которого д’Артаньян не понимал, но по тону молодой человек понял, что прекрасная англичанка очень сердилась, и она закончила жестом, не оставившим ни малейшого сомнения о характере разговора: она ударила своего собеседника веером, и с такой силой, что эта маленькая принадлежность женского туалета разлетелась на тысячу мелких кусков.

Кавалер разразился при этом смехом, что, казалось, привело милэди в отчаяние.

Д’Артаньян счел эту минуту удобною, чтобы вмешаться в разговор; он подъехал с другой стороны к дверце и почтительно снял шляпу.

— Сударыня, сказал он, — не позволите ли вы мне предложить вам мои услуги? Повидимому, этот господин разсердил вас; скажите только слово, и я берусь наказать его за то, что он недостаточно с нами вежлив.

При первых же словах милэди обернулась и с удивлением посмотрела на молодого человека, а когда он кончил, она сказала на чистом французском языке:

— Милостивый государь, я с большой радостью отдалась бы под ваше покровительство, если бы лицо, разсердившее меня, не приходилось мне братом.

— A! в таком случае простите меня, сударыня; вы поймете, конечно, что я не знал этого.

— Чего вмешивается этот скворец! вскричал, наклоняясь к дверцам, господин, которого милэди выдала за своего брата, — и почему он не едет своей дорогой?

— Сами вы скворец, сказал д’Артаньян, в свою очередь нагибаясь к шее лошади и говоря с незнакомцем через дверцы кареты: — я не еду своей дорогой, потому что мне хочется остановиться здесь.

Всадник сказал несколько слов по-английски своей сестре.

— Я говорю с вами по-французски, сказал д’Артаньян, — так сделайте же мне одолжение, отвечайте на том же языке. Вы — брат этой дамы, пусть будет так, но, к счастью, вы не мой брат.

Можно было думать, что милэди труслива, как большинство женщин, и вмешается еще вначале в эту неприятную историю, чтобы помешать ссоре зайти слишком далеко, но, совершенно напротив, она откинулась в глубину кареты и хладнокровно закричала кучеру:

— Пошел домой!

Хорошенькая субретка бросила безпокойный взгляд на д’Артаньяна, красивая наружность которого, видимо, произвела на нее свое действие.

Карета уехала, оставивши противников лицом к лицу; никакая преграда не разделяла их более.

Всадник сделал движение, желая последовать за каретой, но д’Артаньян, гнев которого еще более увеличился, когда он узнал в нем англичанина, выигравшого в Амьене у Атоса лошадь и чуть не выигравшого у него перстень, схватил его лошадь за узду и остановил.

— Эй, сказал он, — вы мне кажетесь еще более похожи на скворца, потому что показываете вид, будто забыли про нашу ссору,

— А-а! сказал англичанин, — это вы, почтенный. Очевидно, вы постоянно играете не в ту, так в другую игру?

— Да, и это мне напомнило, что мне нужно еще у вас отыграться. Увидим, так ли вы хорошо владеете рапирой, как костями.

— Вы прекрасно видите, что я без шпаги; не собираетесь ли вы разыграть храбреца пред безоружным?

— Надеюсь, что она найдется дома; во всяком случае, у меня их две и, если хотите, я одолжу вам одну из них,

— Совершенно напрасно, у меня достаточный запас этого рода оружия.

— Если так, почтенный джентльмен, выберите ту, которая подлиннее, и приходите показать мне ее сегодня вечером.

— Куда прикажете?

— Позади Люксембурга; это одно из самых приятных мест для таких прогулок, какую я вам предлагаю.

— Хорошо, приду.

— В котором часу?

— В шесть.

— Кстати, у вас, вероятно, найдутся два или три друга?

— Есть целых трое, которые сочтут за честь принять участие в этой игре.

— Трое? чудесно! Какое счастливое совпадение: это именно то число, которое мне нужно. А теперь, кто вы такой? спросил англичанин.

— Я — д’Артаньян, гасконский дворянин, служащий в гвардии, в роте Дезессара. А вы?

— Я — лорд Винтер, барон Шеффильд.

— Итак, я ваш покорный слуга, г. барон, хотя у вас такия имена, которые трудно запомнить.

И, пришпорив лошадь, Д’Артаньян галопом помчался по дороге в Париж и проехал прямо к Атосу, как обыкновенно делал в подобных случаях.

Он застал Атоса на большом диване, лежа на котором, тот, по его словам, ожидал, что деньги на обмундировку сами явятся к нему.

Д’Артаньян разсказал Атосу все, что случилось, не упомянув только о письме к де-Варду.

Атос был в восторге, когда узнал, что ему придется драться с англичанином. Мы уже сказали, что это была его мечта. В ту же минуту послали за Портосом и Арамисом и разсказали им о случившемся.

Портос вытащил свою шпагу из ножен и принялся парировать против стены, от времени до времени отступая и делая плие, точно какой-нибудь танцор. Арамис, постоянно занятый своей поэмой, заперся в кабинете Атоса и просил, чтобы его не тревожили до часа, назначенного для дуэли. Атос знаком велел Гримо подать бутылку вина.

Д’Артаньян же был занят составлением небольшого плана, исполнение которого мы увидим впоследствии. Очевидно, это сулило ему какое-нибудь приятное приключение, о чем можно было заключить по улыбке, от времени до времени озарявшей его задумчивое лицо.