Глава 29. Охота за экипировкой

Из всех четырех друзей, более других был озабочен, конечно, д’Артаньян, хотя ему, как гвардейцу, было гораздо легче экипироваться, чем мушкетерам, бывшим всегда на виду; но наш юноша-гасконец был, как, без сомнения, могли заметить, очень бережлив и почти скуп, хотя вместе с тем (объясните себе такия противоречия!) высокомерием превосходил даже Портоса. К этой заботе удовлетворить своему тщеславию у д’Артаньяна в ту минуту присоединилась еще другая, менее эгоистическая забота. Из сведений, которые ему удалось собрать относительно г-жи Бонасье, он не узнал ничего нового. Де-Тревиль говорил о ней королеве, но королеве было ничего не известно об участи её камеристки, и хотя она и обещала велеть искать ее, но это обещание было нечто очень неопределенное и нисколько не успокоило д’Артаньяна. Атос не выходил из своей комнаты; он решился не рисковать и не делать ни шагу для своей экипировки.

— Нам остается 15 дней, говорил он своим друзьям, — и если по прошествии этого времени я ничего не найду, или, лучше сказать, если ничто не найдет меня само, то я, будучи хорошим католиком, не пущу себе пули в лоб, но пойду искать ссоры с четырьмя гвардейцами его высокопреосвященства или с восемью англичанами, и буду драться до тех пор, пока не найдется хоть один, который убьет меня, что при таком количестве противников непременно случится. Тогда скажут, что я умер за короля, и таким образом я исполню свой долг службы, не имея надобности экипировываться.

Портос продолжал прохаживаться из угла в угол, заложив руки за спину, и, покачивая головой, повторял:

— Я приведу в исполнение свое намерение.

Арамис, озабоченный и на этот раз плохо завитый, не говорил ничего. Из этих печальных подробностей можно видеть, какое отчаяние водворилось в обществе товарищей.

С своей стороны слуги, как кони Ипполита, разделяли печаль господ. Мускетон заготовлял запасы сухариков; Базен, всегда склонный к набожности, не выходил из церкви; Плянше следил за тем, как летают мухи, а Гримо, которого даже общая печаль не могла заставить нарушить обет молчания, наложенный на него господином, вздыхал так тяжело, что, казалось, должны были расшевелиться камни.

Трое друзей, — кроме Атоса, который, как мы уже сказали, поклялся и шагу не делать для своей экипировки, — выходили рано утром и возвращались домой очень поздно. Они блуждали по улицам и смотрели на мостовые, ища, не обронил ли кто нибудь из прохожих кошелька. Можно было подумать, что они выслеживают какие нибудь следы, — с таким вниманием они осматривали все там, где проходили. Встречаясь, они бросали отчаянные взгляды друг на друга, точно спрашивая: нашел ли ты что нибудь?

Так как Портосу первому пришла какая-то идея и он настойчиво держался за нее, то он первый и начал действовать. Этот почтенный Портос был человек решительный. Д’Артаньян заметил однажды, что он направился к церкви Сен-Ле, и инстинктивно пошел за ним: Портос вошел в храм, закрутив усы и пригладив эспаньолку, что означало у него всегда, что у него в голове зародились какия нибудь завоевательные намерения. Д’Артаньян из предосторожности спрятался, и Портос думал, что его никто не видит. Д’Артаньян вошел в церковь вслед за ним. Портос прислонился к колонне с одной стороны, а д’Артаньян, оставаясь незамеченным, прислонился с другой.

В это время как-раз говорили проповедь, церковь была полна народу. Портос воспользовался случаем и стал в лорнет разсматривать дам: благодаря тщательным заботам Мускетона, внешность его далеко не соответствовала отчаянному положению и не выдавала его; правда, его фетровая шляпа была немножко потерта, перо чуть-чуть полиняло, вышивки немножко были помяты, кружева немного изорваны, но в полумраке все эти маленькие подробности оставались незамеченными и Портос оставался прежним красавцем-Портосом.

Д’Артаньян заметил на скамейке, ближайшей к колонне, где стояли, прислонившись, Портос и он, особу несколько перезревшую, немного желтую, сухую, но выглядывавшую из-под своей черной шляпы бодро и высокомерно. Взоры Портоса повременам робко останавливались на этой даме и затем блуждали в пространстве церкви. С своей стороны дама, краснея, от времени до времени бросала быстрый взгляд на ветренного Портоса, и тогда глаза Портоса тотчас же начинали в смятении блуждать. Было ясно, что такое поведение страшно оскорбляло даму в черной шляпе, потому что она до крови кусала себе губы, чесала себе кончик носа и безпокойно двигалась на своем месте. Видя все это, Портос снова покрутил усы, еще раз пригладил эспаньолку и начал делать знаки какой-то прекрасной даме, сидевшей около клироса, которая была не только прекрасна, но, без всякого сомнения, очень знатная особа, так как за ней стоял негритенок, принесший подушку, на которую она встала на колени, и горничная, державшая небольшой футляр для молитвенника, украшенный гербом.

Дама в черной шляпе следила за каждым взглядом Портоса и заметила, что его взоры останавливались на даме с бархатной подушкой, негритенком и горничной. Тем временем Портос вел очень осторожную и хитрую игру: он подмигивал глазами, клал пален на губы, делал убийственные улыбки, которые положительно бесили отверженную красавицу. Она кончила тем, что во время молитвы «Mea culpa» ударила в себя в грудь и, вздохнувши, издала звук «гм!» так громко, что все присутствовавшие, даже дама, стоявшая на красной подушке, обернулись в её сторону. Портос выдержал характер: он отлично понял, в чем дело, но сделал вид, что ничего не слышал.

Дама с красной подушкой произвела сильное впечатление на даму в черной шляпе, потому что она была чрезвычайно красива, и последняя видела в ней действительно опасную соперницу; она произвела большое впечатление и на Портоса, который нашел ее гораздо красивее, чем дама в черной шляпе; она произвела большое впечатление и на д’Артаньяна, признавшого в ней даму, которую он видел в Мение, Калэ и Дувре и которую его преследователь, человек с рубцом, называл милэди.

Д’Артаньян, не теряя из виду даму с красной подушкой, продолжал следить за приемами Портоса, который его очень занимал; он догадывался, что дама в черной шляпе была прокуроршей из Медвежьей улицы, тем более, что церковь Сень-Ле была неподалеку от упомянутой улицы. Он вывел из того заключение, что Портос хотел отомстить ей за пренебрежение им в Шантильи, когда прокурорша так упорно отказалась придти ему на помощь. Д’Артаньян заметил, что никто не отвечал на любезности Портоса. Это были только одни химеры и мечты, но для слепой любви, для настоящого чувства ревности разве существует какая-нибудь действительность, кроме иллюзий и химер? Проповедь кончилась; прокурорша направилась к кропильнице со святой водой. Портос ее опередил и вместо одного пальца опустил в чашу всю руку. Прокурорша просияла, предполагая, что Портос так старается для неё, но она скоро разочаровалась, увидень свою жестокую ошибку: когда она была от него всего в трех шагах, он отвернулся, попрежнему устремив пристальный взгляд на даму с красной подушкой, которая встала и приближалась, в сопровождении негритенка и горничной. Когда дама с красной подушкой проходила мимо Портоса, он вынул из кропильницы мокрую руку: прекрасная молельщица своей изящной рукой дотронулась до большой руки Портоса, с улыбкой осенила себя крестным знамением и вышла из церкви. Это было слишком для прокурорши: она не сомневалась уже больше, что между этой дамой и Портисом завязался роман. Если бы она была знатной дамой, она упала бы в обморок, но так так она была только прокуроршей, то ограничилась тем, что сказала мушкетеру со сдержанным гневом:

— А, г. Портос, а мне вы и не предлагаете святой воды?

Портос при звуке этого голоса сделал такой удивленный вид, как будто бы он проснулся после столетнего сна.

— Г-жа Кокенар! вскричал он: — вы ли это? Как поживает ваш муж, любезный Кокенар? Он все так же скуп, как прежде? Где ж у меня были глаза, что я даже не заметил вас в продолжение двух часов, во время проповеди.

— Я была в двух шагах от вас, отвечала прокурорша: — но вы не заметили меня, так как все время ваши взоры были устремлены только на красивую барыню, которой вы подали святую воду.

Портос сделал вид, что смутился.

— Ах! сказал он, — и вы заметили…

— Надо быть слепой, чтобы этого не заметить.

— Да, с небрежным видом сказал Портос: — эта герцогиня одна из моих приятельниц, с которой очень трудно мне видеться из-за ревности её мужа и которая дала мне знать, что она будет сегодня исключительно для того, чтобы видеть меня, в этой маленькой жалкой церкви, находящейся в глухом переулке.

— Г. Портос, не будете ли вы добры предложить мне руку на пять минуть: мне надо бы поговорить с вами.

— Конечно, сударыня, сказал он, подмигивая глазом, как игрок, который подсмеивается, какого дурака он из себя состроит.

В эту минуту д’Артаньян, следуя за милэди, проходил мимо и, бросивши взгляд на Портоса, заметил его торжествующий вид.

— Эге! сказал он сам себе: — этот наверно будет экипирован к сроку.

Портос, под руку с прокуроршей, дошел до монастыря св. Маглуара, очень пустынного, огороженного места, с вертящимися крестами с двух противоположенных сторон, у входа и у выхода. Днем там можно было встретить только нищих, располагающихся тут поесть, да играющих детей.

— Итак, г. Портос, вскричала прокурорша, когда она уверилась, что никто из посторонних, кроме обычных посетителей этого места, её не увидит и не услышит: — итак, вы, оказывается, великий покоритель сердец!

— И, г-жа Кокенар?! отвечал Портос с притворным удивлением. Из чего вы это заключаете?

— А все ваши подмигивания, а святая вода? Эта дама с негритенком и горничной, по меньшей мере, должна быть какая-нибудь принцесса.

— Бог мой! вы ошибаетесь, ответил Портос: — это просто герцогиня.

— А этот скороход, который ожидал ее у двери, и эта карета с кучером в парадной ливре на козлах?

Портос не видел ни скорохода, ни кареты, но ревнивый глаз г-жи Кокенар разглядел все.

Портос пожалел, что с первого раза не назвал даму с красной подушкой принцессой.

— Ах вы, балованное дитя всех красавиц, Портос! сказала, вздыхая, прокурорша.

— Но, отвечал Портос, — вы понимаете, что с наружностью, которою меня одарила природа, у меня никогда нет недостатка в счастливых приключениях.

— Боже мой, как мужчины скоро все забывают! заметила прокурорша, поднимая глаза к небу.

— Мне кажется, не так скоро, как женщины, ответил Портос: — потому что, наконец, сударыня, я могу сказать, что я сделался нашей жертвой, когда, раненый, умирающий, я очутился без хирургической помощи; я — отпрыск знатной фамилии, доверившийся вашей дружбе, едва не умер: во-первых, от рань, а затем от голода в какой-то грязной гостинице в Шантильи, и вы ни разу не удостоили меня ответом на мои страстные письма, которые я писал вам.

— Однако, Портос… прошептала прокурорша, чувствовавшая, что, судя по поведению самых знатных дам того времени, она была неправа, поступивши так.

— Я, который пожертвовал для вас баронессой…

— Я это хорошо знаю.

— Графиней…

— Портос, будьте великодушны.

— Герцогиней…

— Портос, не огорчайте меня.

— Вы правы, я не буду продолжать.

— Во всем виноват мой муж, который не хочет и слышать о том, чтобы давать деньги.

— Г-жа Кокенар, сказал Портос: — вы помните первое письмо, которое вы мне написали и которое запечатлелось у меня в памяти?

Прокуроша тяжело вздохнула.

— Я тоже скажу вам, сказала она: — что сумма, которую вы просили, была очень велика.

— Г-жа Кокенар, я оказал вам предпочтение. Мне стоило только написать герцогине… я не хочу называть её имени, потому что не в моем обыкновении компрометировать репутацию женщины, — но я знаю, мне стоило только написать ей, и она тотчас прислала бы мне полторы тысячи.

Прокурорша прослезилась.

— Клянусь вам, Портос, что вы меня страшно наказали, и если вы когда нибудь в будущем опять очутитесь в таком положении, вам стоит только обратиться ко мне…

— Перестаньте, г-жа Кокенар, сказал Портос, как бы возмущенный её последними словами, — не будемте прошу вас, говорить о деньгах, это унизительно.

— Итак, вы меня больше не любите! проговорила медленно и грустно прокурорша.

Портос сохранял торжественное молчание.

— Так вот как вы мне отвечаете? Увы, я понимаю.

— Подумайте об обиде, которую вы мне нанесли, сударыня: она запечатлелась здесь, сказал Портос, крепко прижимая руку к сердцу.

— Я ее заглажу, полноте же, мой милый Портос!

— Ну, что я у вас просил? продолжал Портос, пожимая плечами с добродушным видом: — только дать мне взаймы. Во всяком случае, я не какой-нибудь дурак, и знаю, что вы небогаты, г-жа Кокенар, а ваш муж принужден, как пиявка, прижимать бедных просителей, чтобы выжать у них несколько жалких талеров. О! если бы вы были графиней, маркизой или герцогиней, это было бы другое дело, и тогда вам этого нельзя было бы простить.

Прокуроршу это задело за живое.

— Так знайте же, г. Портос, вспылила она: — что мой сундук, хотя он только сундук прокурорши, может быть, гораздо туже набить, чем сундуки нсех ваших желанных красавиц.

— В таком случае вы мне нанесли двойную обиду, заметил Портос, освобождая свою руку из руки прокурорши: — потому что если вы богаты, г-жа Кокенар, то ваш отказ совсем непростителен.

— Я назвала себя богатой, сказала прокурорша, спохватившись, что она слишком увлеклась: — но меня не надо понимать буквально. Я собственно не богата, а у меня хорошия средства.

— Послушайте, сударыня, прошу вас, не будемте больше говорить об этом. Вы меня не поняли, всякая симпатия между нами угасла.

— Неблагодарный!

— Ах, я вам советую еще жаловаться.

— Отправляйтесь же к вашей прекрасной герцогине, я вас больше не удерживаю.

— У-ух! Да она уж вовсе не в таком отчаянии, как я думал.

— Послушайте, г. Портос, я вас спрашиваю в последний раз: любите ли еще вы меня?

— Увы, сударыня, сказал Портос самым грустным тоном, на какой только был способен: — когда мы отправимся на войну, где, предчувствие говорит мне, я буду убит, где…

— Ах, не говорите таких вещей! вскричала прокурорша, разражаясь рыданиями.

— Что-то мне говорит, что будет так, продолжал Портос еще более грустным голосом.

— Скажите лучше, у вас опять новый роман.

— Нет, говорю вам откровенно. Никакой новый предмет меня не занимает, и даже я чувствую, что тут, в глубине моего сердца, что-то говорит в вашу пользу, но через 15 дней, как вы знаете, или, может быть, даже и не знаете, начнется эта неизбежная война, я буду страшно занять моей экипировкой. Затем я должен съездить к моим родным в Бретань, чтобы достать сумму, необходимую для моей экипировки.

Портос заметил, что прокурорша колеблется между любовью и скупостью.

— А так как, продолжал он, — герцогиня, которую вы видели в церкви, имеет поместья рядом с моими, то мы и отправимся вместе. Путешествия, вы знаете, кажутся гораздо менее длинными, когда их совершают вдвоем.

— А разве у вас нет друзей в Париже, г. Портос? спросила прокурорша.

— Я думал, что они есть у меня, сказал Портос, принимая попрежнему меланхолический вид: — но я убедился в том, что ошибся.

— У вас есть друзья, г. Портос, есть! вскричала прокурорша в каком-то порыве, который ее вдруг охватил: — приходите завтра ко мне: вы — сын моей тетки, следовательно мой двоюродный брат; вы приехали из Нуаена, из Пикардии; у вас несколько процессов в Париже и нет прокурора. Запомните вы все это?

— Как нельзя лучше, сударыня.

— Приходите к обеду.

— Очень хорошо.

— И ни в чем не уступайте моему мужу, человеку очень хитрому, несмотря на свой 76 лет.

— 76 лет, чорт возьми! Славные годы, проговорил Портос.

— Вы хотите сказать — большие годы, г. Портос. А потому с минуты на минуту можно ждать, что мой бедный старичок оставит меня вдовой, продолжала прокурорша, бросив многозначительный взгляд на Портоса. — К счастью, по нашему свадебному контракту, все переходит к тому, кто переживет.

— Все? переспросил Портос.

— Все.

— Я вижу, что вы очень предусмотрительны, милая г-жа Кокенар, сказал Портос, нежно сжимая руку прокурорши.

— Значит, мы помирились, милый Портос? произнесла она, жантильничая.

— На всю жизнь, отвечал Портос ей в тон.

— Теперь, до свидания, мой изменник.

— До свиданья, моя очаровательница!

— До завтра, мой ангел.

— До завтра, пламя моей жизни!