Глава 28. Возвращеніе

Д’Артаньян был поражен страшной тайной, доверенной ему Атосом. Многое в этом разсказе, однако, остаюсь еще для него непонятным. Прежде всего — это разсказывал совершенно пьяный человек другому полупьяному, и между тем д’Артаньян, несмотря на то, что голова его была отуманена двумя или тремя бутылками бургонского, проснувшись на следующий день, живо помнил всякое слово, сказанное Атосом: так это запечатлелось у него в мозгу. Это пробуждало в нем еще более сильное желание добиться истины, и он пошел к своему другу с твердым намерением возобновить вчерашний разговор; но он нашел Атоса совсем другим человеком, т. е. самым осторожным и скрытным.

Впрочем, мушкетер предупредил его желание.

— Вчера я был очень пьянь, любезный д’Артаньян, сказал он, пожимая руку: — я почувствовал это сегодня: у меня нехорош язык, и пульс лихорадочный. Держу пари, что я наговорил кучу нелепостей.

Говоря это, он так пристально глядел на своего друга, что последний пришел в замешательство.

— Совсем нет, отвечал д’Артаньян: — сколько мне помнится, вы говорили только о самых обыкновенных вещах.

— Не может быть! Мне казалось, что я разсказал нам одну из самых плаченных историй.

И он продолжал смотреть на молодого человека, точно желая прочесть у него в глубине сердца.

— Право же, нет; верно, я был еще пьянее вас, потому что ничего не помню.

Атос не удовольствовался этим ответом.

— Вы, вероятно, заметили, мой друг, что опьянение действует на людей различно: у одних является веселое настроение, у других — грустное; на меня в пьяном виде нападает тоска, так что, когда я напиваюсь, у меня является мания разсказывать самые мрачные истории, какия только втемяшила в мою голову глупая кормилица. Это мой недостаток; недостаток важный, я в этом сознаюсь, но все-таки я хороший гуляка!

Атос говорил это таким спокойным, естественным тоном, что д’Артаньян начал колебаться.

— Действительно, возразил молодой человек, стараясь уловить во всем этом истину: — теперь я припоминаю, точно во сне, что мы говорили о повешенных.

— Вот видите, сказал Атос, побледнев, но все-таки стараясь улыбаться: — я был в этом уверен: повешенные — это мой кошмар!

— Да, да, продолжал д’Артаньян: — теперь я вспомнил… Да, речь шла… постойте… речь шла о женщине…

— Видите, ответил Атос, делаясь от бледности почти прозрачным: — это моя главная история об одной белокурой женщине, и когда я о ней разсказываю, это значит, что я мертвецки пьян.

— Да, именно так, вы разсказывали историю белокурой женщины, высокой, красивой, с голубыми глазами

— Да, и повешенной.

— Своим мужем, бывшим важным сеньором, одним из ваших знакомых, продолжал д’Артаньян, смотря пристально на Атоса.

— Так и есть! Видите, как легко повредить репутаци человека, когда не помнят, что говорят, сказал Атос, пожимая плечами, как будто сожалея самого себя. — Решительно я не стану больше пить, д’Артаньян, это дурная привычка.

Д’Артаньян промолчал.

Атос вдруг переменил разговор.

— Кстати, сказал он: — благодарю вас за лошадь.

— Нравится она вам? спросил д’Артаньян.

— Да, но это невыносливая лошадь.

— Вы ошибаетесь: я сделал на ней по меньшей мере десять миль в полтора часа, и она, повидимому, нисколько не устала, точно объехала вокруг площади Св. Сюльпиция.

— Если так, вы заставляете меня пожалеть о ней.

— Пожалеть?!

— Да, потому что я с ней разстался.

— Как так?

— Вот как было дело: сегодня утром я проснулся в шесть часов. Вы еще спали, как убитый, и я не знал, что делать. Я был в самом дурацком состоянии духа от вчерашнего кутежа. Я сошел в большую залу и увидел, что один из англичан торгует у барышника лошадь, так как его собственная вчера пала. Я подошел к нему и, видя, что он предлагает сто пистолей за рыжевато-бурую лошадь, я сказал ему, что у меня тоже есть продажная лошадь.

« — И отличная даже, сказал он: — я ее видел вчера когда слуга вашего друга держал ее в поводу.

« — Стоит ли она по-вашему сто пистолей?

« — Да, а вы разве отдадите ее за эту цену?

« Нет, но я проиграю ее вам.

« — Вы мне ее проиграете?

« — Да.

« — В какую игру?

« — В кости.

«Сказано — сделано, и я проиграл лошадь, но все-таки я отыграл чапрак».

Д’Артаньян слегка нахмурился.

— Это вам неприятно? спросил Атос.

— Да, я вам в этом признаюсь, сказал д’Артаньян: — по этой лошади нас должны были узнать во время сражения — это был залог, воспоминание; вы худо сделали, Атос.

— Эх, мой друг, поставьте себя на мое место, возразил мушкетер: — мне было страшно скучно, да, сказать по-чести, я не люблю английских лошадей. Ну, а если речь идет о том; чтобы быть кем-нибудь узнанным, то для этого довольно и седла: оно довольно заметно. Относительно же лошади мы найдем какое-нибудь извинение, чтобы объяснить её исчезновение. Чорт возьми, лошадь, ведь, может и околеть; допустим, что моя околела от сапа или чесотки.

Морщины на лице д’Артаньяна не сгладились.

— Мне очень неприятно, продолжал Атос: — что вы, повидимому, очень дорожили этой лошадью, тем более, что я еще не все вам разсказал.

— Что же вы еще сделали?

— Когда я проиграл свою лошадь, — девять против десяти, — у меня явилось желание проиграть и вашу.

— Вы и остались, надеюсь, только при одном желании?

— Напротив, я тотчас же привел свое намерение в исполнение.

— Вот так славно! вскричал встревоженный д’Артаньян.

— Я стал играть на нее и проиграл.

— Мою лошадь?

— Вашу: семь против восьми, не доставало только одного очка… Вам известна пословица…

— Атос, вы просто с ума сошли, клянусь вам!

— Мой милый! вам следовало бы сказать мне это вчера, когда я разсказывал вам мои глупые истории, но не теперь. Я проиграл ее с седлом и вообще со всем её прибором.

— Это ужасно!

— Постойте, это еще все-таки не все. Из меня вышел бы превосходный игрок, если бы я только не был так настойчив и не увлекался бы, но я увлекаюсь, как это бывает со мной тогда, когда я пью; итак, я увлекся…

— На что же вы могли продолжать игру — у вас ничего не оставалось?

— Напротив, напротив, мой друг: у нас еще оставался брильянт, который блестит на вашем пальце и который я заметил еще вчера.

— Этот брильянт! вскричал д’Артаньян, быстро хватаясь за палец.

— А я в них большой знаток, потому что когда-то сам имел их, я и оценил его в тысячу пистолей.

— Надеюсь, сказал д’Артаньян, полумертвый от страха: — что вы не упомянули ни слова о моем брильянте?

— Напротив, милый друг; вы понимаете, что этот брильянт оставался нашим единственным источником: с ним я мог отыграть лошадей и все приборы, и даже больше — денег на дорогу.

— Атос, вы заставляете меня дрожать! вскричал д’Артаньян.

— Я сказал о вашем брильянте моему партнеру, который тоже его заметил. Зачем же, чорт возьми, любезный друг, вы носите на вашем пальце целую звезду и еще хотите, чтобы на нее по обращали внимания! Это ни с чем несообразно.

— Доканчивайте, мой милый, доканчивайте! торопил д’Артаньян: — вашим хладнокровием, клянусь честью, вы меня просто убиваете.

— Мы разделили ваш брильянт на десять частей — в сто пистолей каждую.

— Вы смеетесь и испытываете меня! сказал д’Артаньян, который от гнева готов был вцепиться себе в волосы.

— Нет, я вовсе не шучу! Я очень бы хотел видеть вас на моем месте: пятнадцать дней я не видел человеческого лица и просто одурел в сообществе однех бутылок!

— Это вовсе не достаточная причина, чтобы играть на мой брильянт! ответил д’Артаньян, судорожно сжимая руку.

— Выслушайте же до конца; десять ставок, по сту пистолей каждая, без права отыгрываться; в тринадцать игр я проиграл все, в тринадцать игр; это число было для меня всегда роковым — тринадцатого июля…

— Чорт возьми! вскричал д’Артаньян, вставая из-за стола; слушая эту историю, он забыл о вчерашней.

— Имейте терпение. У меня составился план. Англичанин оригинал; я видел, как утром он разговаривал с Гримо, и Гримо сообщил мне, что он предлагал ему перейти к нему в услужение. Я поставил на ставку Гримо, моего молчаливого Гримо, разделив его тоже на десять частей.

— Вот так ставка! сказал д’Артаньян, невольно разражаясь смехом.

— Самого Гримо, понимаете ли вы это?! Разделив Гримо на десять частей, который весь не стоит и одного червонца, я отыгрываю все. Скажите-ка теперь, что настойчивость — не добродетель?

— Честное слово, это очень смешно! вскричал утешенный д’Артаньян, хватаясь от смеху за бока.

— Вы понимаете, что, почувствовав, что мне везет, я тотчас же принялся играть снова на брильянт.

— Ах, чорт возьми! сказать д’Артаньян, снова хмурясь.

— Я отыграл ваш чарпак, седло, затем вашу лошадь, затем свое седло, свою лошадь, затем снова проиграл. Одним словом, я отыграл ваше седло и затем свое. Вот на чем мы остановились. Игра была чудная, и я дальше не пошел.

Д’Артаньян вздохнул свободно, как будто у него гора свалилась с плеч.

— Наконец брильянт останется при мне? робко спросил он.

— Неприкосновенным, любезный друг; и еще уцелели седло вашего буцефала и мое.

— Но что же мы будем делать с седлами без лошадей?

— Я вот что придумал на этот счет…

— Атос, вы приводите меня в ужас.

— Слушайте, д’Артаньян, вы давно не играли?

— Да у меня и нет охоты играть.

— Нечего зарекаться. Вы давно не играли, и потому, я уверен, вам непременно повезет.

— Ну, и что же дальше?

— А то, что англичанин и его товарищ еще здесь. Я заметил, что он очень жалел о седлах, а вы, кажется, очень жалеете о своей лошади. На вашем месте я поставил бы седло против лошади.

— Да он не захочет играть на одно седло.

— Поставьте оба зараз: я не такой эгоист, как вы.

— Вы бы так сделали? сказал нерешительно д’Артаньян: уверенность Атоса начинала и на него производить свое действие.

— Честное слово — в один миг.

— Но дело в том, что раз уж лошади проиграны, мне очень бы хотелось сохранить по крайней мере седла.

— Играйте тогда на ваш брильянт.

— О, что касается этого — никогда, никогда!

— Чорт возьми! сказал Атос: — я предложил бы вам сыграть на Гримо, но так как мы на него уже играли, то англичанин, может быть, не захочет снова играть на него.

— Положительно, любезный Атос, я предпочитаю больше ничем не рисковать.

— Это жаль, холодно заметил Атось: — англичанин начинен пистолями. Эх, Боже мой! попробуйте один раз, только один раз на счастье!

— А если я проиграю?

— Вы выиграете.

— Однако, если проиграю?

— Ну, что же: мы отдадим седла.

— Идет, согласился д’Артаньян.

Атос пошел искать англичанина и нашел его в конюшне, где тот разсматривал седла завистливыми глазами. Случай был самый подходящий. Он предложил ему следующия условия: 2 седла против лошади или сто пистолей — на выбор.

Англичанин быстро сообразил, что два седла стоили сами по себе триста пистолей, и ударил по рукам.

Д’Артаньян дрожащей рукой бросил кости: выпало три очка; его бледность испугала Атоса, который, впрочем, сказал только:

— Какое несчастье, товарищ, ваши лошади будут с седлами.

Торжествующий англичанин не потрудился даже повернуть кости; он так был уверен в своем выигрыше, что бросил их на стол, не глядя на них; д’Артаньян отвернулся, чтобы скрыть свою досаду.

— Вог-те на! сказал Атос спокойным голосом: — вот один из необыкновенных случаев в игре в кости, я видел это только четыре раза в своей жизни: два очка!

Англичанин взглянул и был поражен удивлением; д’Артаньян взглянул и был радостно поражен.

— Да, продолжал Атос, — четыре всего раза: один раз у г. де-Креки, другой раз у меня в имении, в моем замке… когда у меня был еще замок, в третий раз у де-Тревиля, где это всех поразило, и, наконец, в четвертый раз в кабаке, где он выпал на мою долю и где я проиграл сто луидоров и ужин.

— В таком случае вы возьмете вашу лошадь? спросил англичанин,

— Конечно, отвечал д’Артаньян.

— И не дадите мне отыграться?

— У нас было условлено — не отыгрываться, вы помните.

— Это правда, лошадь будет возвращена вашему слуге.

— Погодите минуту, сказал Атос: — если позволите, я скажу только одно слово моему другу.

— Говорите.

Атос отвел в сторону д’Артаньяна.

— Ну, сказал д’Артаньян: — что вам еще от меня нужно, искуситель? Вы хотите, чтобы я продолжал игру?

— Нет, я хочу, чтобы вы разсудили.

— Что?

— Вы вернете себе лошадь, не правда ли?

— Без сомнения.

— И напрасно, я взял бы сто пистолей; вы знаете, что ставкой была лошадь или сто пистолей, на ваш выбор.

— Да.

— Я бы взял сто пистолей.

— Ну, что ж, а я возьму лошадь.

— И вы прогадаете, повторяю вам это; что мы будем делать вдвоем с одной лошадью — не можем же мы вдвоем сесть на одну лошадь? Не захотите также вы унизить меня, поехав рядом со мной на своем великолепном боевом коне. Я бы, не колеблясь ни минуты, взял сто пистолей; нам нужны деньги, чтобы возвратиться в Париж.

— Я очень стою за эту лошадь, Атос.

— И вы неправы, мой друг; лошадь может оступиться, споткнуться и попортить себе ногу; лошадь, случается, поест из той же колоды в конюшне, где раньше ела лошадь, зараженная сапом: вот вам тогда и лошадь, и сто пистолей погибли; хозяин, к тому же, обязан кормить свою лошадь, тогда как сто пистолей, наоборот, сами кормят хозяина.

— Но как мы вернемся?

— На лошадях наших слуг, чорт возьми! По нашей наружности всякий все-таки узнает, что мы знатные люди.

— Нечего сказать, хороший вид будем мы иметь на рыжих клячах, в то время как Арамис и Портос будут гарцовать на своих конях!

— Арамис! Портос! вскричал Атос и разразился смехом.

— Что такое? спросил д’Артаньян, не понимая причины такой веселости своего друга.

— Хорошо, хорошо, будемте продолжать, сказал Атос.

— Итак, по вашему мнению?..

— Взять сто пистолей, д’Артаньян; со ста пистолями мы отлично попируем до конца месяца; нам пришлось много потрудиться, и очень не мешало бы немного отдохнуть.

— Отдохнуть мне! О, нет, Атос! как только я приеду в Париж, сейчас же примусь за поиски этой бедной женщины.

— Так что же? Разве вы думаете, что при этом лошадь вам будет полезнее, чем луидоры? Возьмите сто пистолей, мой друг, право, возьмите сто пистолей.

Д’Артаньяну недоставало только какой-нибудь причины, чтобы сдаться, а эта причина показалась ему как нельзя более убедительной. К тому же, настаивая слишком долго на своем, д’Артаньян опасался показаться Атосу эгоистом. Итак, он согласился получить сто пистолей, которые англичанин ему тут же и отсчитал.

После этого больше ни о чем не думали, как только о возвращении. Мир был подписан, что обошлось в шестьдесят пистолей — цена старой лошади Атоса; д’Артаньян и Атос взяли лошадей Плянше и Гримо, а слуги отправились в дорогу пешком, неся седла на головах.

Как ни плохи были лошади наших друзей, но они скоро опередили своих слуг и приехали в Кревкер. Издали они увидели Арамиса, грустно облокотившагося на окно и смотревшого, как сестра Анна в «Синей Бороде», на поднимавшуюся на горизонте пыль.

— Эй, Арамис! что вы там делаете? закричали ему два друга.

— Ах, это вы, д’Артаньян и Атос, отвечал молодой человек: — я размышлял о том, с какой быстротой исчезают все блага на этом свете, и моя английская лошадь, которая умчалась и исчезла в облаках пыли, послужила мне живым примером непрочности всего немного. И вся наша жизнь заключается в трех словах: Elit, est, fuit (будет, есть, было).

— Объясните, что это означает? спросил д’Артаньян, который начал догадываться об истинном смысле этих слов.

— Это значит, что меня просто одурачили при продаже моей лошади: шестьдесят луидоров за лошадь, которая, судя по её бегу, может делать по пяти миль в час.

Д’Артаньян и Атос разразились смехом.

— Любезный д’Артаньян, продолжал Арамис: — не сердитесь на меня очень, нужда не руководится законами; к тому же я первый наказан за это, так как подлый барышник надул меня по крайней мере на пятьдесят луидоров. Ах, вы все очень бережливые люди, вы возвращаетесь на лошадях ваших слуг, приказав ваших дорогих лошадей вести в поводу шагом, не торопя их.

В эту самую минуту фургон, еще несколько времени тому назад показавшийся по Амьенской дороге, остановился, и из него вышли Гримо и Плянше с седлами на головах. Пустой фургон возвращался в Париж, и слуги условились за свой проезд поить фургонщика в продолжение всей дороги.

— Что это значит? спросил Арамис при виде их: — ничего больше, кроме седел?

— Теперь вы понимаете? заметил Атос.

— Друзья мои, это совершенно то же, что случилось и со мной. Я сохранил седло просто инстинктивно. Эй, Базен! Принеси-ка мое новое седло и положи вместе с седлами этих господ.

— А что вы сделали с вашими духовниками? спросил д’Артаньян.

— Я пригласил их, мой милый, на другой день обедать; мимоходом сказать — здесь отличное вино; я напоил их как нельзя лучше, и тогда священник запретил мне снимать мундир, а иезуит стал просить меня принять его в мушкетеры.

— Без всяких диссертаций, вскричал д’Артаньян: — без диссертаций! Я требую уничтожения диссертаций.

— С тех пор, продолжал Арамис, — я веду очень приятную жизнь. Я начал поэму в одностопных стихах; это довольно трудно, но вся суть именно в преодолении трудностей. Мысль поэмы прелестна; я прочитаю вам первую песнь — в ней всего четыреста строчек и это займёт всего одну минуту.

— Я бы вам посоветовал, любезный Арамис, заметил д’Артаньян, ненавидевший стихи почти так же, как и латынь: — к трудностям присоединить и краткость, тогда вы по крайней мере можете быть уверены, что у вашей поэмы два достоинства.

— Она воспевает, продолжал Арамис, — самые приличные страсти — вы сами это увидите. Так, значит, друзья мои, мы возвращаемся в Париж? Браво, я готов! Мы опять увидимся с нашим добрым Портосом. тем лучше. Вы не верите, что я соскучился по нем, этом дылде-дуралее! Вот он уже наверное не продал бы своей лошади, даже и за целое царство. Мне очень хотелось бы видеть на его лошади с новым седлом. Я уверен, что он будет возседать, точно Великий Могол.

После часового отдыха, чтобы дать возможность передохнуть лошадям, Арамис расплатился по счету, поместил Базена в фургон к двум его товарищам, и все отправились в путь за Портосом.

Его застали уже вставшим с постели и не таким бледным, каким видел его д’Артаньян в первое свое посещение. Он сидел за столом, на котором было наставлено всего в таком изобилии, точно обед был приготовлен для четверых, хотя за столом сидел только один он. Обед состоял из вкусно и хорошо приготовленных мясных блюд в большом разнообразии, отборных вин и превосходных фруктов.

— Ах, чорт возьми, сказал он, вставая навстречу: как кстати, господа, вы приехали; я только что принялся за суп, и вы отобедаете со мной.

— О, о, произнес д’Артаньян: — уж не Муекетон ли своим лассо выловил все эти бутылки, фрикандо и филей?..

— Я подкрепляюсь, отвечал Портос: — я подкрепляюсь; ничто так не ослабляет, как эти дьявольские вывихи: С вами, Атос, случалось это когда-нибудь?

— Никогда; я только помню, что во время нашей стычки в улице Керру я получил удар шпагой, который, по прошествии дней пятнадцати или восемнадцати, производил на меня точно такое же действие.

— Наверно этот обед приготовлен не для вас одних, Портос? спросил Арамис.

— Нет, я ожидал кое-кого из соседей, которые только что прислали сказать мне, что они не будут; вы их замените, и я ничего не потеряю от этой замены. Гей, Мускетон! стульев и еще столько же вина.

— Знаете ли вы, что мы теперь едим? спросил Атос через десять минуть.

— Как что! отвечал д’Артаньян: — что до меня, то я ем в настоящую минуту телятину, приправленную баклажанами и мозгами.

— А я — бараний филей, сказал Портос.

— А я — кусок пулярки, отозвался Арамис.

— Вы ошибаетесь, господа, важно заметил Атос: — вы едите конину.

— Полноте! сказал д’Артаньян.

— Конину?! удивился Арамис с чувством отвращенья.

Один Портос ничего не говорил.

— Да, конину, не правда ли, Портос, что мы едим конину? Может быть, даже и с чапраком?

— Нет, господа, седло и все принадлежности уцелели, отвечал Портос.

— Честное слово, мы исе стоим друг друга, сказал Арамис: — можно подумать, что мы все сговорились.

— Что же делать, объяснил Портос: — лошадь своей красотой конфузила всех, и я не хотел унижать посетителей.

— А ваша герцогиня все еще на водах, не так ли? спросил д’Артаньян.

— Да, все еще там… К тому же, мне показалось, что она так понравилась губернатору провинции, одному из тех джентльменов, которых я ждал сегодня к обеду, что я ее подарил ему.

— Подарил? вскричат д’Артаньян.

— Ах, Боже мой! Да, подарил, именно так, подарил, сказал Портос: — потому что она наверно стоила полтораста луидоров, а этот скаред дал мне только восемьдесят.

— Без седла? спросил Арамис.

— Да, без седла.

— Заметьте, господа, сказал Атос: — Портос сбыл свою лошадь еще выгоднее всех нас.

При этих словах все прыснули от смеха, что немало удивило бедного Портоса; но ему тотчас же объяснили причину подобной веселости, в которой он, по своему обыкновению, принял очень шумное участие.

— Значит, мы все теперь при деньгах? спросил д’Артаньян.

— Кроме меня, отвечал Атос: — я нашел испанское вино Арамиса настолько вкусным, что приказал положить шестьдесять бутылок такого же вина в фургон к слугам, что очень порастрясло мои финансы.

— Представьте себе, отозвался Арамис: — что я отдал все до последнего динария в церковь Мондидье и иезуитам в Амьене; у меня были некоторые обязательства, которые я должен был выполнить: заказные обедни за себя и за вас, господа, которые будут отслужены, и я не сомневаюсь, что они окажутся нам полезны.

— А как вы полагаете, сказал в свою очередь Портос: — мой вывих ничего мне не стоил? Не считая раны Мускетона, для лечения которой я принужден был звать хирурга два раза в день, и он брал с меня двойную цену под тем предлогом, что этому глупому Мускетону удалось получить пулю в такое место, которое обыкновенно показывается только аптекарям. Я ему советовал не позволять себя на будущее время ранить в такия места.

— Ну, ну, произнес Атос, обменявшись улыбкой с д’Артаньяном и Арамисом: — я вижу, что вы отнеслись великодушно к бедному малому, как и следует доброму барину.

— Одним словом, продолжал Портос: — за уплатой издержек у меня все-таки наберется добрых тридцать пистолей.

— А у меня пистолей десять, сказал Арамис.

— Однако, заметил Атос: — да мы, оказывается, настоящие Крезы. Сколько у вас, д’Артаньян, остается еще от ста пистолей?

— От моих ста пистолей? Во-первых, я дал из них вам пятьдесят.

— Вы думаете?

— Ну, вот!

— Ах, да! я вспомнил.

— Затем я заплатил шесть пистолей в гостиннице.

— Что за скотина этот хозяин! За что вы дачи ему шесть пистолей?

— Да вы же сами сказали мне, чтобы я дал их ему.

— Правда, я слишком добр. Сколько же в остатке?

— Двадцать пять пистолей.

— А у меня, сказал Атос, вытаскивая несколько монет из своего кармана: — у меня…

— У вас — ничего.

— Верное слово, или так мало, что не стоить даже и присоединять к общей сумме.

— Теперь сосчитаемте, сколько у нас у всех денег?

— У вас, Портос?

— Тридцать пистолей.

— Арамис?

— Десять пистолей;

— А у вас, д’Артаньян?

— Двадцать пять.

— Это составляет всего? спросил Атос.

— Четыреста семьдесят пять ливров! отвечал д’Артаньян, умевший считать как Архимед.

— По приезде в Париж у нас останется еще добрых четыреста, заметил Портос, — и, кроме того, еще седла.

— А наши эскадронные лошади? задал вопрос Арамис.

— Ну, что же! Из четырех лошадей наших слуг мы обратим двух в господских и разыграем их на узелки; четырехсот ливров хватит еще на поллошади для одного из не имеющих оной, затем все поскребушки из наших карманов мы дадим д’Артаньяну, у которого счастливая рука: он пойдет отыграться на них в один из игорных домов — вот и все.

— Однако, давайте обедать, сказал Портос: — это успокаивает.

Четыре друга, нетревожась с этой минуты относительно своего будущого, оказали честь обеду, остатки которого были предоставлены Мускетону, Базену, Плянше и Гримо.

По приезде в Париж д’Артаньян нашел у себя письмо от де-Тревиля, которым сообщалось ему, что, по его просьбе, король оказал ему милость и изъявил согласие на принятие д’Артаньяна в мушкетеры. Так как это было для д’Артаньяна главной мечтой его жизни, кроме, конечно, желание найти г-жу Бонасье, то он, весь сияющий, побежал к своим товарищам, с которыми только что разстался за полчаса перед тем и которых он застал очень печальными и озабоченными. Они собрались на совет к Атосу, что всегда означало, что обстоятельства были очень круты.

Де-Тревиль уведомил их, что его величество принял твердое решение объявить войну 1-го мая, вследствие чего им немедленно предстояло заняться своей экипировкой в походу.

Четыре философа с удивлением глядели друг на друга; де-Тревиль не шутил, когда дело касалось дисциплины.

— А во сколько, но-вашему, обойдется экипировка? спросил д’Артаньян.

— Ах, и не говорите, отвечал Арамис; — мы только что сделали разсчет, кладя на все со скупостью спартанцев, и каждому из нас нужно полторы тысячи ливров.

— Четыре раза пятнадцать составляет шестьдесят, итого — шесть тысяч ливров, сосчитал Атос.

— Мне кажется, заметил д’Артаньян, — что, полагая по тысяче ливров на каждого — правда, что, я разсчитываю не как спартанец, а как прокурор…

Слово «прокурор» осепило Портоса.

— Стойте, мне пришла идея! вскричал он.

— Это все-таки что нибудь: а у меня нет даже и тени никакой, хладнокровно оказал Атос; — а вот д’Артаньян, господа, тот, от счастья поступить отныне в наши ряды, потерял разсудок; тысячу ливров! Да я объявляю, что для меня только одного нужно две тысячи.

— Четырежды две — восемь, сказал тогда Арамис; и так, нам нужно восемь тысяч ливров для нашей экипировки; правда, у нас есть уже седла.

— Даже больше, заметил Атос, когда д’Артаньян, отправившийся благодарить де-Тревиля, запер за собой дверь, и даже сверх этого — прекрасный бриллиант, который блестит на пальце нашего друга. — Чорт возьми! д’Артаньян слишком добрый товарищ, чтобы ставить своих друзей в затруднительное положение, когда сам носит на своем среднем пальце драгоценность, с помощью которой можно выкупить и короля.