Глава 27. Жена Атоса

— Остается теперь разузнать об Атосе, сказал д’Артаньян прыгающему Арамису, после того, как он передал ему обо всем, что произошло в столице после их отъезда, а превосходный обед заставил одного из них забыть свой тезис, а другого — усталость.

— Вы, значит, полагаете, что с ним случилось несчастье? спросил Арамис. — Атос так хладнокровен, так храбр и превосходно владеет шпагой.

— Да, без сомнения, никто лучше меня не знает мужество и ловкость Атоса; но я предпочитаю отражать лучше шпагою удары копья, чем палок; я боюсь, что Атосу челядь намяла бока: хамово отродье колотить крепко и не скоро отвязывается. Вот почему, признаюсь вам, я бы хотел тронуться дальше по возможности скорее.

— Я постараюсь ехать с вами, сказал Арамис: — хотя чувствую, что едва ли в состоянии ехать верхом. Вчера я попробовал было постегать себя плетью, которую вы видите на стене, но сильная боль помешала мне продолжать это благочестивое упражнение.

— Это потому, дорогой друг, что никто еще не видел, чтобы старались вылечить мушкетную рану ударами молотка; но вы были больны, а болезнь туманит голову, вследствие этого я и извиняю вас.

— Когда вы думаете выехать?

— Завтра, на разсвете; отдохните возможно лучше этою ночью, а завтра, если будете в состоянии, отправимся вместе.

— Итак, до завтра, сказал Арамис: — хотя вы точно выкованы из железа, но, должно быть, все-таки нуждаетесь в отдыхе.

Утром, когда д’Артаньян вошел к Арамису, он застал его у окна.

— На что вы смотрите? спросил д’Артаньян.

— Я любуюсь на этих трех великолепных коней, которых держат в поводу конюха; путешествовать на таких рысаках — чисто королевское удовольствие.

— Дорогой Арамис, вы испытаете это удовольствие, потому что один из этих коней ваш.

— Ба! А который?

— Какого выберете: я не отдаю предпочтение ни одному из них.

— А богатый чепрак, покрывающий его, тоже мой?

— Без сомнения.

— Смеетесь вы, что-ли, д’Артаньян.

— С той минуты, как вы начали говорить по-французски, я уже не смеюсь больше.

— Эти вызолоченные кобуры, бархатный чепрак и седло, украшенное серебряными гвоздями, мои?

— Да, а та лошадь, которая не стоит на месте, — моя, а гарцующая — Атоса.

— Ну-ну! это — превосходные животные.

— Очень польщен тем, что они вам понравились.

— Это король сделал вам такой подарок?

— Одно верно, — не кардинал. О том, откуда они, не заботьтесь, а примите только к сведению, что одна из них ваша собственность.

— Я выбираю ту, которую держит в поводу рыжий конюх.

— Прекрасно!

— Слава Богу! вскричал Арамис: — я совсем не чувствую боли: сяду верхом с тридцатью пулями в теле. Что за чудные стремена, чорт возьми! Эй Базен! Поди сюда, сию минуту!

Базн, угрюмый и с изнуренным видом, показался на пороге.

— Отточи шпагу, расправь перья на шляпе, вычисти плащ и заряди пистолеты, приказал Арамис.

— О пистолетах нет надобности заботиться, прервал д’Артаньян: — в кобурах имеются уже заряженные.

Базен вздохнул.

— Э, полно, Базен, успокойся, заметил д’Артаньян: — заслужить царство небесное всегда будет время.

— Барин был уже так силен в богословии! произнес чуть не плача Базен: — он бы сделался епископом, а может быть кардиналом.

— Ну, добрый мой Базен, поразмысли-ка немного, для чего необходимо быть духовным лицом? Это не избавляет от обязанности сражаться: тебе хорошо известно, что в случае войны кардинал наденет шишак и возьмет в руки бердыш, а что ты скажешь о монсиньоре де-Ногаре де-ла-Валлет? — он ведь тоже кардинал. Спроси-ка у его слуги, сколько раз приготовлял он ему корпию.

— Увы! вздохнул Базен, — знаю, барин; теперь все на свете перевернулось вверх дном.

Тем временем оба молодых человека и слуга спустились вниз.

— Подержи мне стремя, Базен, приказал Арамис.

Арамис вспрыгнул в седло с тою же легкостью и грациею, как обыкновенно, но после нескольких вольтов и скачков благородного животного, седою, почувствовал невыносимые страдания, побледнел и зашатался. Д’Артаньян, предвидя это, не упускал его из виду, бросился к нему, помог слезть с лошади и отвел назад в комнату.

— Нет, дорогой Арамис, полечитесь, сказал он: — я поеду один на поиски Атоса.

— Вы из бронзы вылиты, заметил ему Арамис.

— Нет, мне просто везет, вот и все. Но как вы будете проводить время до моего возвращения? Не будет уже больше словопрений и богословия… а?

— Будьте покойны, отвечал Арамис: — вы найдете меня готовым ехать с вами.

Они простились, и спустя десять минут д’Артаньян, поручив своего друга Арамиса попечениям Базена и хозяйки, скакал по дороге к Амьену.

Каким образом найдет он Атоса, да и найдет ли?

Положение, в котором он оставил его, было критическое; он легко мог пасть в борьбе. Эта мысль омрачила его чело и вырвала у него несколько вздохов, и в душе он дал клятву отмстить. Изо всех его друзей Атос был самым старшим и, повидимому, менее других подходил к его симпатиям и вкусам.

Между тем он оказывал этому дворянину особенное предпочтение. Благородная и полная достоинства внешность Атоса, проблески величия, пробивавшиеся время от времени из мрачности, в которую он охотно замыкался, это невозмутимо-ровное расположение духа, делавшее его самым покладистым товарищем, непринужденная и язвительная веселость, отвага, которую можно было бы назвать слепою, если бы она не была следствием самого редкого хладнокровия, — все эти качества возбуждали к нему в д’Артаньяне более чем дружбу или уважение, скорее какое-то благоговение.

Действительно, Атос, — в те дни, когда он бывал в хорошем расположении духа, — мог с успехом выдерживать сравнение даже с де-Тревилем, изящным и благородным придворным. Он был среднего роста, но рост этот был замечательно в меру пропорционален, и не раз в борьбе с Портосом он одолевал этого гиганта, физическая сила которого вошла в пословицу между мушкетерами; его голова, с пронизывающими насквозь глазами, прямым носом и подбородком, обрисованным как в бюсте Брута, носила не поддающийся описанию характер величия и прелести; его руки, о которых он совершенно не заботился, приводили в отчаяние Арамиса, холившого свои и употреблявшого для этого миндальное тесто и душистые масла; звук его голоса был убедительный и вместе мелодичный. Но что было совершенно непостижимо в Атосе, старавшемся всегда оставаться в ткни, незаметным, — это знание света и обычаев самого блестящого общества, привычки человека знатного рода, сквозившия против его желания во всех его действиях.

Касалось ли дело пира, Атос устраивал его как никто в свете, разсаживая каждого из приглашенных сообразно его знатности по происхождению или личным достоинствам. Касалось ли дело до геральдики, Атос знал все дворянские фамилии в королевстве, их генеалогию, родственные связи, гербы и происхождение. В этикете ни одна мелочь не была неизвестна ему. Он знал, какия права были у крупных вассалов; ему были известны в совершенстве правила псовой и соколиной охоты, и однажды, говоря об этом великом искусстве, он удивил самого короля Людовика XIII, считавшагося знатоком.

Как все знатные сеньоры той эпохи, он превосходно ездил верхом и владел оружием. Более того, он был так воспитан, что хорошо знал даже схоластические науки, почти незнакомые дворянам того времени, и посмеивался над крохами латыни Арамиса, тогда как Портос делал только вид, что понимает; два или три раза ему случалось даже, к великому изумлению его друзей, когда у Арамиса проскальзывала какая-нибудь ошибка в латинской грамматике, поправлять время в глаголе или падеж в существительном. Честность его была безукоризненна, тогда как в этом веке военные легко заключали полюбовные сделки с религией и совестью, а бедняки — с седьмою заповедью. Атос был, значит, человек необыкновенный.

А между тем эта возвышенная натура, это прекрасное творение, эта тончайшая эссенция, видимо, более имела склонности к животной жизни, как старики — к физическому и моральному безсилию. Атос в часы своего добровольного удаления из общества, — а это случалось с ним часто, — утрачивал свою светлую сторону.

Тогда полубог замирал, и едва оставался обыкновенный смертный. С опущенной головой, тусклым взглядом, тяжелою и утомленною речью, Атос в продолжение долгих часов глядел на бутылку и стакан с вином, или на Гримо, который, привыкши по знакам уже угадывать его приказания, читал в неподвижном взгляде своего господина выражение малейшого желания и немедленно исполнял его.

Если в такие минуты собирались остальные друзья, то одно, много два слова, да и то, видимо, стоившия страшного усилия, составляли вклад Атоса в общую беседу. Взамен Атос пил один за четверых и при этом только более хмурил брови, и им овладевала глубокая грусть.

Д’Артаньян, пытливый и проницательный ум которого мы знаем, при всем желании удовлетворить свое любопытство, не мог объяснить себе ничем причину такого упадка сил, ни подметить что-нибудь, что могло бы бросить луч света. Атос никогда не получал писем и никогда не скрывал своих действий от друзей.

Нельзя было сказать, чтобы вино наводило на него эту грусть; напротив, собственно для того только он и пил, чтобы разогнать ее, хотя лекарство это не помогало, а скорее усиливало его тоску. Нельзя было приписать мрачное настроение его духа игре, потому что, в противоположность Портосу, сопровождавшему песнями или резкими выходками колебание шансов в игре, Атос как при выигрыше, так и при проигрыше оставался одинаково непринужденным. Однажды вечером в кружке мушкетеров он выиграл тысячу пистолей, потом проиграл не только их, но даже вышитый золотом парадный кушак, снова вернул все с прибавкою сотни луидоров, — и все это не заставило его нахмурить прекрасные черные брови хотя бы на полулинию; руки его не утратили своего перламутрового оттенка, а увлекательная беседа его в тот вечер не утратила своей прелести и непринужденности.

Не происходило это, как у наших соседей — англичан, от влияния атмосферических явлений, потому что грусть его вообще более всего усиливалась с наступлением хорошого времени года: июнь и июль были самыми ужасными месяцами для Атоса.

В настоящем у него не было горя; он пожимал плечами, когда заходил разговор о будущем; тайна его была, значить, в прошедшем, как смутно намекали д’Артаньяну.

Эта таинственность, окружавшая Атоса, делала его еще более загадочным; глаза и язык ни разу не выдали его, даже в совершенно пьяном состоянии и несмотря на всю ловкость разспросов.

— Да, размышлял д’Артаньян, — может быть, бедный Атос теперь уже умер, и умер по моей вине, так как я вовлек его в это дело; он не знал ни начала его, не будет знать и результата, и от него ему нет никакой пользы.

— Прибавьте к этому, барин, заметил Плянше: — что, сохранением жизни мы, вероятно, обязаны ему. Помните ли, как он закричал: выбирайтесь на простор, д’Артаньян, я захвачен! И после того, как он разрядил свои пистолеты, как страшно гремел он своею шпагой! Можно было подумать, что это двадцать человек, или, скорее, двадцать взбесившихся чертей!

После этих слов д’Артаньян еще более подгонял лошадь, хотя та и без того мчалась в карьер.

Около одиннадцати часов утра увидели Амьен, а в половине двенадцатого подскакали к дверям злополучной гостиницы.

Д’Артаньян давно уже измышлял, как бы получше отомстить вероломному хозяину, и заранее утешался в мыслях этим мщением. Он вошел в гостиницу, надвинув на глаза шляпу, положивши левую руку на рукоять шпаги, а правой щелкая хлыстом.

— Узнаете ли вы меня? обратился он к хозяину, вышедшему встретить его.

— Не имею еще этого счастия, милостивый государь, отвечал тот, ослепленный блестящим видом д’Артаньяна.

— А! вы меня не узнаете?

— Нет, милостивый государь.

— Ну, так два слова вернут вам намять. Что вы сделали с тем дворянином, к которому, около пятнадцати дней тому назад, вы имели дерзость предъявить обвинение в делании фальшивой монеты?

Хозяин побледнел, так как д’Артаньян принял самую угрожающую осанку, а Плянше подражал ему.

— О, милостивый государь, и не говорите о нем, начал хозяин самым плачевным тоном. — Ах, сударь, как дорого поплатился я за эту ошибку. О, я несчастный!

— Что случилось с этим дворянином, спрашиваю я вас?

— Благоволите выслушать, милостивый государь, и будьте милосердны. Да присядьте, ради Бога!

Д’Артаньян, страшно разгневанный, сел грозным судьею. Плянше горделиво прислонился к его креслу.

— Вот что произошло, милостивый государь, продолжал трясшийся от страха хозяин. — Я узнал вас теперь: вы уехали, когда началась у меня несчастная ссора с тем дворянином, о котором вы спрашиваете?

— Да, вы видите, значит, что ждать вам пощады нечего, если не скажете всей правды.

— Благоволите только выслушать, и вы узнаете всю правду.

— Слушаю.

— Я был предупрежден властями, что в мою гостиницу приедет один знаменитый фальшивый монетчик с несколькими из своих товарищей; все они будут переряжены гвардейцами или мушкетерами. Ваши лошади, ваша прислуга, ваша наружность, одним словом все, было мне описано подробно.

— Далее, далее? торопил д’Артаньян, быстро сообразивший, откуда шли такия точные указания.

— В виду этого я принял, — согласно распоряжению начальства, приславшого мне в подкрепление шесть человек, — такие меры, какия считал необходимыми для того, чтобы обезопасить себя от предполагаемых фальшивых монетчиков.

— Что?! прикрикнул д’Артаньян, которому слово фальшивый монетчик резало уши.

— Простите, милостивый государь, что я говорю такь, но в этом названии именно и заключается мое оправдание. Начальство напугало меня, а вы знаете, что трактирщик должен подчиняться начальству.

— Я спрашиваю вас еще раз, где этот дворянин? что с ним сделалось? Умер он? жив?

— Потерпите, милостивый государь, сейчас дойдем. После вашего внезапного отъезда, добавил хозяин с лукавством, которое не ускользнуло от д’Артаньяна, — этот дворянин, ваш друг, защищался отчаянно. Его слуга, который по непредвиденному несчастию затеял ссору с людьми, присланными властями и переряженными в конюхов…

— А, презренный! вскричал д’Артаньян: — вы были, значит, в заговоре, и я не знаю, что удерживаегь меня уничтожить вас всех.

— О, нет, милостивый государь, мы не все были в затворе, вы это сами увидите. Господин ваш друг (простите, что не называю его по носимому им, без сомнения, почетному имени, но мы не знаем его), господин ваш друг двумя выстрелами из пистолетов вывел из битвы двух человек и начал отступать, защищаясь шпагою, которою он изувечил еще одного из моих людей, а ударом плашмя оглушил и меня.

— Скоро ли ты кончишь, палач? торопил д’Артаньян: — что сталось с Атосом?

— Отступая, как я докладывал вам, он набрел на лестницу в погреб и, воспользовавшись тем, что дверь была отворена, он захватил ключ и забаррикадировался внутри. Будучи уверенными, что он оттуда не уйдет, его оставили в покое.

— Значит, его не хотели убить, а желали взять в плен?

— Правосудный Боже! взять его в плен? он сам заточил себя, клянусь вам. Прежде всего он натворил больших бед: один человек был уложен на месте, двое серьезно ранены. Убитый и оба раненые были унесены товарищами, и я более не слыхал ни о тех, ни о других. Сам же я, как только пришел в себя, отправился к губернатору, которому разсказал обо всем происшедшем и спросил, что делать с пленником. Но губернатор показал вид, точно он упал с облаков; он сказал мне, что совершенно не понимает, о чем я толкую, что приказания, полученные мною, шли не от него, и если я имел несчастие сказать кому нибудь, что он, губернатор, принимал какое либо участие в этой дерзкой стычке, то он прикажет повесить меня. Полагаю, что я ошибся, сударь, задержавши одного вместо другого, а тот, кого следовало захватить, спасся.

— Говори, где Атос? загремел д’Артаньян, нетерпение которого удвоилось от небрежности властей в этом деле, — что с ним сталось?

— Я спешил исправить свои вины по отношению к пленнику, продолжал трактирщик, — и отправился к погребу, чтобы освободить его. Услышав, что ему предлагают выйти на свободу, он объявил, что ему разставляют западню, и стал предписывать свои условия. Я сознаю, что я поставил себя в скверное положение, обвинивши мушкетера его величества, поэтому я почтительно доложил ему, что готов подчиниться условиям.

— Прежде всего, сказал он, — я требую, чтобы мне привели моего слугу в полном вооружении.

Приказание его поспешили исполнить, так как вы отлично понимаете, сударь, что мы были расположены исполнить все, чего захочет ваш друг. Г. Гримо (он назвал его, хотя вообще он не разговорчив) был, значит, сведен в погреб, израненный, в том виде, как он был. Тогда господин его забаррикадировал дверь, а нам приказал оставаться в нашей лавке.

— Да, наконец, вскричаиъ д’Артаньян, — где же он? где Атос?

— В погребе, сударь.

— Как, негодяй, вы держите его до сих пор в погребе?

— Нет, сударь, право, нет! Держать его в погребе?! Вы не знаете, значить, что он натворил там, в погребе? Да если бы вы могли вызвать его оттуда, сударь, так я остался бы благодарен вам до конца жизни, я почитал бы вас за своего святого.

— Так он там? Я его найду там?

— Без сомнения, сударь. Он решился там остаться. Ежедневно ему подают через отдушину на вилах хлеб, а когда он спрашивает, то говядину; но, увы! он употребляет больше всего не хлеб и не говядину! Я было сделал как-то попытку спуститься в погреб с двумя своими работниками, но он пришел в страшную ярость. Я слышал, как он стал заряжать пистолеты, а слуга его — мушкет. А когда мы спросили их, что они намерены делать, господин ответил, что у него и у его слуги сорок зарядов, и что он разстреляет скорее их все до последнего, чем позволит кому-нибудь из нас сойти в погреб. Я пожаловался губернатору, но тот мне ответил, что я получаю по заслугам, и это отучить меня оскорблять благородных путешественников, останавливающихся у меня.

— Значит, с тех пор?.. спросил д’Артаньян, не будучи в состоянии удержаться от смеха при виде жалкой фигуры хозяина.

— С тех пор, сударь, мы ведем самую грустную жизнь, какую только можно себе представить, потому что все наши запасы в погребе: там вино в бутылках и бочках, пиво, масло и пряности, сало и колбасы; а так как нам запрещено спускаться туда, то мы вынуждены отказывать в питье и еде заезжающим к нам путешественникам, вследствие чего трактир наш терпит ежедневно убытки. Если еще неделю ваш друг пробудет в погребе, мы будем разорены.

— Это будет вполне справедливо, дурачина. Разве не ясно было видно ни одной нашей наружности, что мы люди порядочные, а не фальшивые монетчики?

— Да, сударь, вы правы. Позвольте, однако, позвольте! — вот он расходился!

— Его, вероятно, потревожили.

— Да его необходимо потревожить! вскричал хозяин. — К нам только что приехали двое англичан.

— Ну, так что же?

— Англичане любят хорошее вино, как вы знаете, сударь; эти же потребовали самого лучшого. Жена моя спрашивала у г. Атоса позволения удовлетворить этих господ, а он отказал, как всегда. Ну, вот, подымается настоящий содом.

Д’Артаньян услышал сильный шум в стороне погреба. Он встал и, вместе с хозяином, который ломал в отчаянии руки, и Плянше, который держал наготове заряженный мушкет, — приблизился к погребу. Там они застали обоих англичан, которые были возмущены. Они сделали большой переезд и умирали от голода и жажды.

— Да это просто насилие, кричали они на хорошем французском языке, хотя с небольшим иностранным акцентом, — этот сумасшедший не дозволяет добрым людям пользоваться своим же добром. Мы выломаем дверь, и если он в самом деле взбесился — мы убьем его.

— Потише, господа! сказал д’Артаньян, вынимая из-за пояса пистолеты, — вы никого не убьете.

— Ну, ну, слышался из-за двери спокойный голос Атоса: — пускай-ка они покажутся немного, эти людоеды, мы поглядим на них.

Как ни были, повидимому, храбры оба англичанина, они переглянулись, однако, в нерешительности; казалось, что в погребе сидит один из гигантов, голодных леших, героев народных легенд, и проникнуть к нему безнаказанно в пещеру немыслимо.

Наступила на минуту тишина, но, наконец, англичанам сделалось стыдно отступать, и тот который был задорливей из них, спустился на пять или шест ступенек, составлявших лестницу, и ударил в дверь ногой с такою силою, что могла повалиться стена.

— Плянше, сказал д’Артаньян, заряжая свои пистолеты, — я возьму на себя того, который стоить на верху, а ты позаботься о стоящем внизу. Господа! Вы, значит, желаете сражения! Ну, что ж, давайте сражаться.

— Боже мой, закричал из погреба Атос: — я слышу, кажется, д’Артаньяна.

— Да, отвечал д’Артаньян, возвышая в свою очередь голос: — я тут, дорогой друг.

— Превосходно! кричал Атос: — мы обработаем их, этих выламывателей дверей.

Англичане обнажили шпаги, но они были поставлены между двух огней; с минуту они стояли в нерешимости; но, как и в первый раз, гордость взяла верх, и от второго удара ноги дверь треснула во всю вышину.

— Сторонись, д’Артаньян, сторонись, кричал Атос: — сторонись, я стану стрелять!

— Господа! сказал д’Артаньян, которого не покидало хладнокровие, — господа, поразмыслите! Терпение, Атос. Вы впутываетесь в скверное дело и будете пристрелены: я со своим человеком выпустим в вас три выстрела и столько же последует из погреба; после у нас будут шпаги, которыми, могу вас уверить, мой друг и я владеем недурно. Предоставьте мне устроить и ваши, и свои дела. Сейчас вам принесут вино, даю вам слово.

— Если сколько-нибудь осталось, раздался насмешливый голос Атоса.

У трактирщика выступил холодный пот.

— Как, не осталось вина! пробормотал он.

— Конечно, найдется, возразил д’Артаньян: — будьте покойны, вдвоем они не могли выпить весь погреб. Вложите, господа, ваши шпаги в ножны.

— А вы заткните пистолеты за пояс.

— Охотно.

Д’Артаньян первый подал пример. Потом, повернувшись к Плянше, он сделал ему знак разрядить мушкет.

Успокоенные англичане вложили, ворча, шпаги в ножны. Им разсказали историю Атоса, и они согласились, что во всем виноват трактирщик.

— Господа, сказал д’Артаньян, — отправляйтесь в отведенное вам помещение; я отвечаю, что через десять минут вам принесут все, чего вы пожелаете.

Англичане поклонились и ушли

— Теперь я остался один, дорогой Атос, сказал д’Артаньян, — откройте мне, пожалуйста, двери.

— Сию минуту, отозвался Атос.

Послышался страшный треск от падающих бревен и досок: это бастионы и контр-эскарпы Атоса разрушались самим осажденным.

Через минуту дверь распахнулась, и показалась бледная голова Атоса, который быстрым взглядом окинул местность.

Д’Артаньян бросился к нему на шею и нежно поцеловал. Он хотел утащить его из сырого помещения и тогда только заметил, что Атос едва стоит на ногах.

— Вы ранены? спросил он его.

— Ничуть не бывало: я смертельно пьян, — вот и все, и никогда человек не был в более благоприятных обстоятельствах, чтобы напиться. Хвала Богу, хозяин! я один выпил по крайней мере пятьдесят бутылок.

— Умилосердьтесь! вскричал хозяин, — если слуга выпил только половину того, что барин, я разорен.

— Гримо — слуга хорошого дома, и он не позволил себе делать то же, что я. Он пил только из бочки. Постойте, мне кажется, что он забыл воткнуть втулку. Слышете? течет!

Д’Артаньян прыснул со смеху, а хозяина бросило из озноба в жар.

Гримо также показался из-за спины своего господина с мушкетом на плече и трясущейся головой, как у пьяных сатиров на картинах Рубенса. Он спереди и сзади был облит жирною жидкостью, в которой хозяин тотчас распознал свое лучшее оливковое масло.

Вся группа прошла через большой зал и водворилась в лучшей комнате гостиницы, которую д’Артаньян занял по праву сильного.

Хозяин с женой бросились с лампами в погреб, вход в который им был так долго запрещен. Там их ожидало ужасное зрелище.

Укрепления Атоса, в которых он сделал брешь для выхода, состояли из хвороста, досок и пустых бочек, наваленных по всем правилам стратегии. Там и сям видны были, плавающия в лужах масла и вина, кости от съеденных окороков; целая груда побитых бутылок валялась в левом углу погреба, а одна бочка, кран которой не был завернуть, выпускала через него последние капли живительной влаги. Опустошение и смерть, как сказал поэт древности, царили здесь, как на поле брани.

Из пятидесяти колбас, повешенных на брусьях, осталось только десять.

Стоны хозяина и хозяйки проникали сквозь своды погреба, и сам д’Артаньян был взволнован. Атос не повернул даже головы.

Но горе сменила ярость.

Вооружившись вертелом, хозяин в отчаянии бросился в комнату, куда удалились оба друга.

— Вина! — приказал Атос, увидев его.

— Вина! вскричал изумленный хозяин. — Вина! Но вы выпили его у меня более чем на сто пистолей; я человек разоренный, погибший, уничтоженный!

— Ба! сказал Атос, — у нас все время была жажда.

— Если бы вы удовольствовались еще тем, что пили, но вы перебили все бутылки.

— Вы толкнули меня на целую груду их, и она разсыпалась. Это ваша вина.

— Все у меня погибло!

— Масло составляет целебный бальзам для ран, и бедному Гримо нужно же было залечивать себе те, которые вы нанесли ему.

— Колбасы мои съедены!

— В этом погребе масса крыс.

— Вы заплатите мне за все! кричал раздраженный хозяин.

— Ты трижды шут, сказал Атос, приподнимаясь, но тотчас же снова сел: силы стали ему изменять. Д’Артаньян поддержал его и поднял хлыст.

Хозяин попятился, весь в слезах.

— Это выучить вас, заметит д’Артаньян, — держать себя вежливее с путешественниками, посылаемыми вам Богом.

— Богом! нет, не Богом…

— Любезный друг, сказал д’Артаньян: — если вы не перестанете терзать нам уши, мы все четверо запремся в ваш погреб и поглядим, действительно ли убыток так велик, как вы говорите.

— Ну, да, господа, сказал хозяин: — я виноват, сознаюсь; но помилосердствуйте: вы вельможи, а я бедный трактирщик, пожалейте меня.

— Если ты станешь разговаривать таким образом, то растрогаешь мне сердце, и из глаз у меня польются слезы, как текло вино из твоих бочек. Люди не всегда бывают такими извергами, как кажется. Подойди сюда, поговорим.

Хозяин боязливо приблизился.

— Подойди, говорю тебе, и не бойся, продолжал Атос, — Когда я хотел расплатиться с тобою, я положил свой кошелек на стол.

— Да, милостивый сударь.

— В этом кошельке было шестьдесят пистолей; куда девался кошелек?

— Отдан на хранение в канцелярию губернатора; мне сказали, что это была фальшивая монета.

— Ну, заставь возвратить тебе мой кошелек и возьми себе эти шестьдесят пистолей.

— Но, милостивый государь, вы хорошо знаете, что канцелярия губернатора не выпустит того, что попало в её руки. Если бы это была в самом деле фальшивая монета, то еще была бы надежда, но, к несчастию, это настоящая.

— Устраивайся сам, мой любезный, это до меня не касается, тем более, что у меня не осталось ни гроша.

— Послушайте, сказал д’Артаньян: — а старая лошадь Атоса, где она?

— В конюшне.

— Сколько она стоит?

— Самое большое пятьдесят пистолей.

— Она стоит восемьдесят, бери ее, и мы квиты.

— Как! ты продаешь мою лошадь, спросил Атос: — ты продаешь моего Баязета? На чем же я отправлюсь в поход? на Гримо?

— Я привел тебе другого коня.

— Другого?

— И превосходного! вскричал хозяин.

— В таком случае, если есть другой, красивее и моложе, бери старого и давай вина.

— Какого? спросил окончательно просиявший хозяин.

— Того, что в глубине около решетин, его еще остается бутылок двадцать пять; остальные все были разбиты во время моего падения. Принеси бутылок шесть.

— Этот человек — просто сороковая бочка, сказал в сторону хозяин, — если он останется здесь только пятнадцать дней и будет платить за все, что выпьет, я совсем поправлю свои дела.

— Не забудь еще, продолжал д’Артаньян, — подать четыре бутылки того же вина и англичанам.

— Теперь, сказал Атос, — пока принесут вина, разскажи, д’Артаньян, что приключилось с другими. Послушаем.

Д’Артаньян разсказал, как он нашел Портоса в постели с вывихом, а Арамиса — за диспутом с богословами. Разсказ его пришел к концу, когда вошел хозяин с затребованными бутылками вина и окороком, оставшимся, по счастью для него, не спрятанным в погреб.

— Отлично, сказал Атос, наполняя стаканы для себя и для д’Артаньяна, — за здоровье Портоса и Арамиса. Ну, а лично с вами, мой друг, что случилось? Я нахожу, что у вас какой-то зловещий видь.

— Увы!сказал д’Артаньян, это потому, что изо всех нас я самый несчастный.

— Вы несчастны, д’Артаньян? Посмотрим, в чем ваше несчастье? Разсказывайте.

— После, отвечал д’Артаньян.

— После, а почему не сейчас? Потому что вы думаете, что я пьян, д’Артаньян? Знайте же, что никогда у меня голова не бывает светлее, чем в то время, когда я выпью. Говорите же, я весь обратился в слух.

Д’Артаньян разсказал приключение с г-жой Бонасье.

Атос слушал его, не моргнув глазом, а когда тот кончил, заметил:

— Все на этом свете пустяки, пустяки!

Это была поговорка Атоса.

— Вам все пустяки, дорогой Атос! сказал д’Артаньян: — вам это легко, потому что вы никогда не любили.

Потухшие глаза Атоса вдруг вспыхнули, но только ни мгновенье, и снова померкли и приняли то же неопределенное выражение, как прежде.

— Ты прав, отозвался он: — я никогда не любил.

— Скажите же, каменное вы сердце, какое вы имеете право относиться сурово к нам, нежным сердцам?

— Нежные сердца, пронзенные сердца! сказал Атос.

— Что вы говорите?

— Я говорю, любовь — лотерея, и кто выигрывает в эту лотерею — тому капут. В том, что вы проиграли, ваше великое счастье, поверьте мне, дорогой д’Артаньян. Самое искреннее мое пожелание вам, чтобы вы всегда проигрывали.

— Казалось, она меня так любила!

— Только казалось?

— О, нет сомнения, она любила меня.

— Дитя, нет человека, который бы не воображал, как вы, что любовница любит его, и нет человека, которого;любовница не обманула бы.

— Исключая вас, Атос, у которого любовниц не было.

— Это правда, сказал Атос после минутного молчания: — я не имел их никогда. Давайте пить!

— Однако, философ вы этакий, научите меня, поддержите, мне необходимо и утешение.

— Утешение, в чем?

— В моем несчастии.

— Ваше несчастие просто смешно, сказал Атос, пожимая плечами. — Мне очень интересно, что вы скажете, если я разскажу вам одну любопытную историю.

— Случившуюся с вами?

— С одним из моих друзей, — не все ли равно?!

— Разскажите, Атос, разскажите.

— Давайте пить, это будет лучше.

— Пейте и разсказывайте.

— Да, это возможно, сказал Атос, выпивая залпом и снова наполняя свой стакан, — одно дело ничуть не мешает делать другое.

— Я слушаю, сказал д’Артаньян.

Атос сосредоточился и, по мере того как уходил в себя, он все более и более бледнел; он был в том периоде хмеля, когда обыкновенные пьяницы сваливаются и засыпают. Атос бредил наяву. Этот лунатизм пьянства казался чем-то ужасным.

— Вы непременно хотите этого? спросил он.

— Я прошу вас разсказать, сказал д’Артаньян.

— Пусть будет по-вашему. Один из моих друзей, — один из моих друзей, запомните это хорошенько, а не я, — начал Атос, прерывая себя с мрачной улыбкой, — один из графов моей провинции, т. е. Берри, благородный не менее Дандоло или Монморанси, влюбился, в двадцать пять лет, в молодую шестнадцатилетнюю девушку, прекрасную, как сама любовь. Сквозь наивность её лет пробивался острый ум, ум не женщины, а поэта: она не нравилась, а опьяняла. Она жила в небольшом городке, где брать её был священником.

Оба были чужими в стране и приехали неизвестно откуда; никто о них не знал, но никому и в голову не приходило разспрашивать при виде её красоты и благочестия её брата. Как бы то ни было, но все считали, что они хорошого происхождения. Мой друг, бывший владельцем края, мог бы, по своему желанию, соблазнить ее или взять силою но праву сюзерена: кто явился бы на помощь двум иностранцам, никому неизвестным? К несчастию, он был честный человек, женился на ней. Дурак, простофиля, глупец!

— Почему глупец, если он любил ее? спросил д’Артаньян.

— Не перебивайте, сказал Атос — Он привез ее в свой замок, сделал первой дамой в провинции, и, нужно отдать ей справедливость, она держала себя превосходно…

— Ну? спросил д’Артаньян.

— Однажды, когда она была на охоте со своим мужем, продолжал Атос тихим голосом, — она упала с лошади и с ней сделался обморок; граф бросился на помощь, а так как она задыхалась в платье, то он распорол его кинжалом и обнажил ей плечо… Догадайтесь, что у неё было на плече, д’Артаньян? вдруг спросил Атос с взрывом хохота.

— Откуда же я могу знать? отвечав д’Артаньян.

— Цветок лилии: она была заклеймена!

И Атос залпом выпил стакан вина, который держал в руках.

— Ужасно! вскричал д’Артаньян. — Правду ли вы мне только разсказываете?!

— Истину, друг мой: ангел был демоном. Бедная девушка была воровка.

— Как же поступил граф?

— Граф был знатный сеньор и имел на своих землях право верховного и низшого суда; он изорвал все платье на графине, скрутил ей за спиной руки и повесил на дереве.

— Боже мой, Атос, убийство! вскричал д’Артаньян,

— Да, убийство, не более, сказал Атос, бледный, как смерть. — У меня, кажется, нет вина.

И Атос, схватив последнюю бутылку, поднес ее ко рту и опорожнил без передышки, точно это был обыкновенный стакан. Он опустил голову на руки; д’Артаньян, пораженный, стоял перед ним.

— Это вылечило меня от прекрасных, поэтичных и увлекательных женщин, заключил Атос и встал, не думая продолжать апологию графа. — Пошли вам Господь то же самое! Давайте пить!

— Она умерла? пробормотал д’Артаньян.

— Чорт возьми! Да протяните же ваш стакан. Ветчины, дурачина! приказал Атос: — мы не можем пить более.

— А её брат? спросил тихо д’Артаньян.

— Её брат? повторил Атос.

— Да, священник.

— Ах, да, Я послал за ним, чтобы повесить и его, но он предупредил меня и накануне оставил свой приход.

— Узнали ли по крайней мере, кто был этот негодяй?

— Это был, без сомнения, первый любовник и сообщник красавицы, достойный её человек, выдававший себя за священника, быть может, для того, чтобы выдать замуж свою любовницу и обезпечить таким образом свою судьбу. Его бы четвертовали, надеюсь!

— Боже мой, Боже мой! шептал д’Артаньян, совершенно ошеломленный этим ужасными разсказом.

— Кушайте, однако, ветчину, д’Артаньян, она превосходна, заметил Атос, отрезывая кусок и кладя его на тарелку молодого человека. — Какое несчастье, что таких окороков было только четыре в погребе! Я выпил бы пятидесятью бутылками больше.

Д’Артаньян не мог больше поддерживать разговор, который произвел на него удручающее впечатление. Он опустил голову на руки и притворился спящим.

— Молодежь совсем не умеет пить, сказал Атос, смотря на него с сожалением: — а этот еще из наилучших!..