Глава 26. Тезисъ Арамиса

Д’Артаньян ничего не сказал Портосу об его ране и о жене прокурора. Беарнец наш, несмотря на молодость, был малый очень неглупый. Он притворился, что верит всему, что разсказывал ему кичливый мушкетер, будучи убежден, что выведанная против его желания тайна уязвит его самолюбие и гордость и испортит дружбу. Он знал, что всегда имеешь нравственное превосходство над теми, чью жизнь знаешь. Притом, составив себе планы будущих интриг, д’Артаньян решил обратить своих трех товарищей в орудие своей карьеры и был вовсе не прочь заблаговременно соединить в своих руках невидимые нити, посредством которых предполагал управлять своими друзьями.

Между тем в течение всей дороги глубокая грусть сжимала его сердце. Он думал о молоденькой и хорошенькой Бонасье, которая пожертвовала собой, но спешим оговориться, что грусть молодого человека происходила не столько из сожаления об утраченном личном счастии, сколько из боязни, чтобы не случилось какой-нибудь беды с этой бедной женщиной. Для него не было сомнения, что она была жертвой мщения кардинала, а всем было известно, что мщение его высокопреосвященства было ужасно. Каким образом кардинал пощадил его самого, д’Артаньян не понимал, но это открыл бы ему де-Кавуа.

Ничто так не сокращает времени и не укорачивает дороги, как какая-нибудь мысль, поглощающая все чувства и способности занятого ею человека. Внешнее существование кажется тогда каким-то сном, а мысль эта — грезой. Под влиянием её время теряет определенность, а пространство — измерение. Из одного места выезжают, приезжают в другое. Вот и все. О пройденном пути в вашей памяти остается какой-то смутный туман, в котором стушевываются тысячи неопределенных образов деревьев, гор и пейзажей.

Под влиянием подобной галлюцинации, д’Артаньян проехал шесть или восемь лье, которые отделяют Шантильи от Кревкора, тем аллюром, каким угодно было идти самому коню, и положительно не помнил о том, что встречалось или виделось ему на пути к этой деревне.

В ней только он пришел в себя, встряхнулся, и, увидев кабачок, в котором он оставил Арамиса, пустил лошадь рысью и подъехал к дверям. На этот раз встретил его не хозяин, а хозяйка. Будучи хорошим физиономистом, д’Артаньян но одному взгляду на толстую и веселую фигуру этой особы понял, что скрытничать с нею нет никакой нужды, как и опасаться чего-нибудь от такой радостной физиономии.

— Милая моя, спросил д’Артаньян: — не можете ли вы сообщить мне, что сталось с одним из моих друзей, которого мы были вынуждены оставить здесь дней десять тому назад?

— Красивый молодой человек двадцати-трех, двадцати-четырех лет, стройный и любезный?

— Именно так, и раненый в плечо.

— Совершенно верно. Он все еще здесь.

— Милая моя, вскричал радостно д’Артаньян, соскакивая с лошади и бросая уздечку в руки Плянше: — вы воскрешаете меня! Где же дорогой Арамис? я должен скорее обнять его; откровенно сознаюсь, я горю нетерпением видеть его.

— Простите, сударь, но я сомневаюсь, чтобы он мог принять вас сейчас.

— Почему это? Разве у него женщина?

— Господи Иисусе! Что вы говорите, бедный мой мальчик! Нет, он не с женщиной.

— Так с кем же?

— С приходским священником из Мондидье и настоятелем амьенских иезуитов.

— Боже мой! вскрикнул д’Артаньян: — бедному малому, значит, худо?

— Нет, сударь, напротив; но вследствие болезни его осенила благодать Божия, и он решился постричься в монахи.

— Правда, правда, сказал д’Артаньян, — я и забыл что он был мушкетером только на время.

— Вам все-таки угодно, сударь, видеть его?

— Более чем когда-нибудь.

— В таком случае, не угодно ли подняться по правой лестнице во дворе во второй этаж, № 5.

Д’Артаньян бросился по указанному направлению и нашел одну из тех наружных лестниц, которые встречаются еще до сих пор в старых гостиницах. Но добраться до будущого аббата этим путем нельзя было. Проход в комнату Арамиса был оберегаем не менее строго, чем в сады Армиды: Базен дежурил в коридоре и загородил ему проход со стремительностью, оправдываемою тем, что он видел себя наконец достигающим той желанной цели честолюбия, которая далась ему только после многих лет испытаний.

Действительно, всегдашнею мечтою бедняка Базена было находиться в услужении у церковнослужителя, и он ожидал с нетерпением той минуты, когда Арамис променяет, наконец, военное полукафтанье на сутану. Единственно ежедневное уверение молодого человека, что минуты этой ждать недолго, удерживало его на службе у мушкетера — службе, на которой, как говорил он, неминуемо тот погубит свою душу.

Базен был, значит, наверху блаженства, потому что, по всем видимостям, господин его на этот раз устоит в своем намерении. Совокупность физических и моральных страданий произвела так давно желанный эффект; мучаясь одновременно и телом, и душою, Арамис остановил, наконец, свой взгляд и мысли на религии и усмотрел в двух несчастных случаях, приключившихся с ним, как бы предопределение свыше.

Понятно, при таком настроении Арамиса для Базена ничто не могло быть более неприятным, как возвращение д’Артаньяна: этот приезд снова мог отвлечь его господина в вихрь светских помыслов, уже и без того долго увлекавших его.

Он решился мужественно защищать дверь; предупрежденный хозяйкою гостиницы, он не мог уже сказать, что Арамиса нет дома, зато он попробовал убедить д’Артаньяна, что с его стороны было бы верхом нескромности разстраивать благочестивую беседу барина, начатую им с утра, беседу, которая, по мнению Базена, не могла кончиться ранее вечера. Но д’Артаньян и не думал убеждаться красноречивыми розсказнями Базена и, не желая продолжать полемику со слугою своего друга, преспокойно отстранил его одной рукою, а другой повернул дверную ручку пятого нумера. Дверь отворилась, и д’Артаньян вошел в комнату.

Арамис, в черном сюртуке, с головой, причесанной гладко и в кружок, на манер скуфьи, сидел за продолговатым столом, покрытым связками бумаг и громадными in-folio. По правую его руку помещался настоятель иезуитов, а по левую — кюре из Мондидье. Шторы были полуопущены, производя таинственный полусвет, приспособленный к благочестивым грезам.

Все мирские вещи, могущия бросаться в глаза, когда входят в комнату молодого человека, в особенности если он при том еще мушкетер, исчезли как бы волшебством, само собой разумеется, из боязни, что их вид снова может навести господина на греховные мысли. Базен не дал пощады шпаге, пистолетам, шляпе с перьями, вышивкам и кружевам всякого вида и рода. Вместо них д’Артаньян заметил, или ему так показалось, в темном углу нечто вроде бичевальной плети, повешенной на стенном гвозде.

При шуме, который произвел д’Артаньян, отворяя дверь, Арамис поднял голову и узнал своего друга. Но, к удивлению молодого человека, вид его, казалось, не произвел большого впечатления на мушкетера, до такой степени ум его отрешился от земной юдоли.

— Здравствуйте, дорогой д’Артаньян, сказал Арамис: — будьте уверены, что я очень рад вас видеть.

— И я не менее, отвечал д’Артаньян: хотя я еще далеко не уверен, что говорю с Арамисом.

— С ним самим, мой друг, с ним самим. Но что могло дать вам повод сомневаться в этом?

— Я боялся, что ошибся комнатою, полагая сначала, что вошел в помещение какого-нибудь церковнослужителя; потом же, когда я увидел вас в обществе этих господ, мною овладел ужас, так как я подумал, что вы отчаянно больны.

Оба черных человека метнули на д’Артаньяна почти угрожающий взгляд, так как поняли его намерение, но тот нимало этим не смутился.

— Я, может быть, нарушил ваше спокойствие, дорогой Арамис, продолжал д’Артаньян: — судя по тому, что я вижу, вы собираетесь исповедываться этим господам.

Арамис незаметно покраснел.

— Вы можете меня безпокоить?! О, напротив, милый друг, клянусь вам, и в подтверждение этого позвольте сказать вам, что я рад, что вижу вас здравым и невредимым.

— Эге, подается! подумал д’Артаньян.

— Господин этот — мой друг; он избегнул недавно страшной опасности, продолжал Арамис, с умилением показывая на д’Артаньяна рукою обеим духовным особам.

— Восхвалите Господа, отвечали те, одновременно наклоняя голову.

— Я так и поступил, почтенные отцы, отвечал молодой человек, отдавая им в свою очередь поклон.

— Вы приехали кстати, дорогой д’Артаньян, сказал Арамис: — приняв участие в прениях, вы осветите их вашими сведениями. Г. настоятель амьенский, г. кюре Мондидье и я обсуждаем некоторые богословские вопросы, занимающие уже давно наше внимание, и мне было бы чрезвычайно приятно узнать о них ваше мнение.

— Мнение военного человека лишено в этом случае веса, отвечал д’Артаньян, который начал уже безпокоиться оборотом разговора: — и я полагаю, что вы можете довериться учености этих господ.

Оба духовных отвесили поклон.

— Напротив, возразил Арамис, — и ваше мнение будет для нас драгоценно. Вот о чем идет речь: г. настоятель полагает, что моя диссертация должна быть по преимуществу догматической и дидактической.

— Ваша диссертация?! Вы пишете, значит, диссертацию?

— Без сомнения, отвечал иезуит, — для экзамена, предшествующого посвящению, диссертации обязательна.

— Посвящение! вскричал д’Артаньян, который не верил словам хозяйки гостиницы и Базена. — Посвящение!

И он с изумлением глядел на трех лиц, бывших перед ним.

— Итак, вы слышали, д’Артаньян, продолжал Арамис, принявши в кресле прежнюю грациозную позу и любуясь своей белой и пухлой, как у женщины, рукой, которую он приподнял, чтобы оттекла кровь: — г. настоятель хотел бы, чтобы я выбрал тезис догматический; я предпочел бы, однако, идеализировать его. Вот почему г. настоятель предлагал следующий сюжет, еще не разработанный, и в котором я признаю достаточно материала для превосходного развития моих идей: «Utraque manus in benedicendo clericis inferioribus necessaria est».

Д’Артаньян, ученость которого нам уже известна, не более поморщился и при этой цитате, как и при той, какая была произнесена де-Тревилем по поводу подарков, полученных, по предположению последнего, д’Артаньяном от Букингама.

— Что значит, продолжал Арамис, чтобы не ставить своего друга втупик: — обе руки церковнослужителям низшого духовенства необходимы для преподания благословения.

— Восхитительный сюжет! вскричал иезуит.

— Восхитительный и догматический подтвердил кюре, который, будучи почти одинаково с д’Артаньяном силен в латыни, тщательно присматривался к иезуиту, чтобы не отставать от него, и вторил его словам как эхо.

Д’Артаньян же оставался совершенно равнодушным к энтузиазму черных ряс.

— Да, восхитительный! prorsus admirabile! продолжал Арамис: — но он требует глубокого изучения творений отцов церкви и Св. Писания. А я с полнейшим смирением сознался этим духовным ученым, что безсонные ночи в караулах и вообще королевская служба принудили меня немного-таки запустить научные занятия. Я чувствовал бы потому себя более свободным, facilius natans, в теме по своему выбору, которая, по отношению к этим строгим богословским вопросам, играла бы ту же роль, как мораль и метафизика в философии.

Д’Артаньян жестоко соскучился. Кюре не менее.

— Посмотрите, какое вступление! вскричал иезуит.

— Exordium, повторил кюре, чтобы сказать что-нибудь.

— Quemadmodum inter coelorum immensitatem.

Арамис бросил взгляд в сторону д’Артаньяна увидел, что его друг зевал с опасностью вывихнуть себе челюсти.

— Будем говорить по-французски, отец мой, сказал он иезуиту. — Г. д’Артаньян живее будет чувствовать наслаждение нашей беседы.

— Да, я утомился с дороги, сказал д’Артаньян, — и вся эта латынь, признаться, ускользает от меня.

— Согласен, сказал иезуит, пронюхавший уже кое-что, между тем как кюре, преисполненный удовольствия, бросил на д’Артаньяна взгляд, выражавший его полнейшее удовольствие… — Итак, посмотрим, что можно извлечь из такого вступления. Моисей, служитель Бога… он только служитель, вникните хорошо в это!.. Моисей благословляет обеими руками; он заставляет поддерживать свои руки в то время, когда происходят битвы евреев с их врагами; значит, благословляет обеими руками. Затем, евангелист говорит: Imponite manus, а не manum! возлагайте руки, а не руку.

— Возлагайте руки, повторил кюре, делая соответствующий жест.

— У апостола Петра, коего наместники папы, продолжал иезуит, — напротив: porrige digitos, простри персты. Понимаете ли вы теперь, в чем суть?

— Без сомнения, отвечал услажденный Арамис: — хотя это штука мудреная.

— Персты! продолжал иезуит. — Апостол Петр благословлял перстами. Папа, значит, тоже благословляет перстами. А сколькими перстами благословляет он? Тремя: во имя Отца, и Сына, и Св. Духа.

Все перекрестились; д’Артаньян счел нужным последовать их примеру.

— Папа — наместник апостола Петра и олицетворяет три Ипостаси св. Троицы; остальные лица низшей церковной иерархии, ordines inferiores, благословляют именем святых архангелов и ангелов. Самые же низшие церковнослужители, как, например, диаконы, ключари, ризничие и прочие, благословляют кропилами, которые уподобляются безконечному числу перстов. Вот вам упрощенный сюжет. Argumentum omni denudatum ornamento. — Мне хватит его на два таких тома, продолжал иезуит и в своем энтузиазме ударял рукою по творениям св. Иоанна Златоуста in-folio, заставляя под тяжестью их гнуться стол.

Д’Артаньян содрогнулся.

— Конечно, сказал Арамис: — я отдаю справедливость красотам этого тезиса, но в то же время сознаюсь, что он подавляет меня. Я избрал следующий текст, и скажите мне, милый д’Артаньян, понравится ли он вам: Non inutile est desiderium in oblatione, или, еще лучше: в молитве, посвященной Богу, сетования и печаль неприличны.

— Остановитесь, вскричал иезуит: — потому что этот тезис клонится к ереси. Почти подобное же положение проведено в «Augustinus'е» ересиарха Янсения, книге, которая рано или поздно будет сожжена рукою палача. Берегитесь, мой юный друг, вы склоняетесь к ложным доктринам, вы губите себя.

— Вы губите себя, поддакнул кюре, горестно склоняя голову.

— Вы становитесь на известную точку толкования свободной воли, составляющую гибельный соблазн. Вы прямо сходитесь с заблуждениями последователей Пелагия и полупелагиев.

— Но, ваше преподобие… возразил Арамис, несколько ошеломленный градом аргументов, сыпавшихся на его голову.

— Как вы докажете, продолжал иезуит, не давая ему говорить: — что должно сожалеть о мире, когда посвящаешься Богу? Вот загадка: Бог есть Бог, а мир — диавол. Скорбеть о мире значит скорбеть о диаволе: таков мой вывод.

— И мой также, сказал кюре.

— Помилуйте!.. возразил Арамис.

— Desideras diabolum, несчастный! вскричал иезуит.

— Сожалеет о диаволе! О, мой юный друг, возразил кюре со вздохом, — не сожалейте о диаволе, умоляю вас.

Д’Артаньян начал чувствовать, что впадает в идиотизм; ему казалось, что он в сумасшедшем доме, и сам скоро станет таким же сумасшедшим, как те, которых он видит. Ему приходилось молчать, так как он не понимал языка говоривших.

— Выслушайте меня, однако, снова начал Арамис с вежливостью, сквозь которую уже начинало проглядывать нетерпение, — я не говорю, что сожалею: нет, я никогда не произнесу фразы, которая была бы противна понятиям истинной церкви…

Иезуит поднял руки к небу; то же сделал и кюре.

— Нет, но сознайтесь по крайней мере, что недостойно посвящать Господу только то, что уже окончательно опротивело. Прав ли я, д’Артаньян?

— Я полагаю, что так! вскричал тот.

Кюре и иезуит привскочили на стульях.

— Моя точка отправления — силлогизм: мир не лишен обаяния, я оставляю этот мир, следовательно приношу жертву; а св. Писание положительно говорит: принесите жертву Господу.

— Это правда, сказали оба противника.

Арамис, щипля себя за ухо, чтобы оно покраснело, как прежде он встряхивал руки, чтобы они побелели, продолжал:

— Я написал на этот сюжет рондо, которое сообщил в прошлом году г. Вуатюру и получил за него от этого молодого человека тысячу похвал.

— Рондо! пренебрежительно процедил иезуит.

— Рондо! машинально произнес кюре,

— Прочтите его, прочтите, вскричал д’Артаньян: — это нас немного развлечет.

— Нет, так как оно в религиозном духе — это богословие в стихах.

— Эка хватил! вырвалось у д’Артаньяна.

— Вот оно, сказал Арамис с немножко скромным видом, не лишенным некоторого оттенка притворства:

Vous qui plearez un passé plein do charmes, Et qui traînez des jours infortunés, Tout yos malheurs же verront termines Quand à Dieu seul vous offrirez vos larmes, Vous qui plourez.

Д’Артаньян и кюре остались, казалось, довольны. Иезуит упорствовал в своем мнении.

— Убегайте в богословском стиле от мирских вкусов. Что говорит, в самом деле, св. Августин? Severus sitclericorum sermo.

— Да, чтобы проповедь была понятна! пояснил кюре.

Иезуит поспешил перебить своего спутника, видя, что тот перевирает:

— А ваш тезис понравится женщинам, вот и все: он будет иметь такой же успех, как тяжба m-me Патрио.

— На то воля Божья! сказал в восторге Арамис.

— Вы видите, заметил иезуит: — мир еще сильно говорит в вас, altissimà voce. Мир еще владеет вами, мой юный друг, и я трепещу, что благодать не снизойдет на вас.

— Разубедитесь, преподобный отец, я отвечаю за себя.

— Мирская самонадеянность!..

— Я себя знаю, отец мой, мое решение непреложно.

— И вы настаиваете на разработке этого тезиса?

— Я чувствую, что призван обсудить именно этот, а не другой тезис; буду, значит, продолжать разрабатывать его и надеюсь, что завтра вы будете вполне удовлетворены поправками, которые я сделаю в нем согласно вашим указаниям.

— Не спешите работой, сказал кюре: — мы оставляем вас в превосходном настроении.

— Да, нива совсем засеяна, сказал иезуит: — и нам нечего бояться, что какая-либо часть семян упала на камень, или при дороге, и что птицы небесные поклюют остальные, aves coeli comoederunt illam.

— Чтоб чума заела тебя с твоею латынью! проворчал д’Артаньян, чувствовавший, что он совершенно изнемогает.

— Прощайте, сын мой, сказал кюре: — до завтра.

— До завтра, молодой смельчак, произнес иезуит. — Вы обещаете сделаться одним из светил св. церкви; да благоволят только небеса, чтобы свет этот не обратился в пожирающий пламень.

Д’Артаньяна, грызшого себе уже целый час от нетерпение ногти, начинал разбирать голод. Черные рясы встали, поклонились Арамису и д’Артаньяну и направились к двери. Базен, стоявший все время и слушавший прения с благочестивою радостью, бросился к ним, взял требники кюре и иезуита и почтительно пошел перед ними, чтобы очищать дорогу.

Арамис проводил их до самого низа лестницы и тотчас поднялся обратно к д’Артаньяну, который стоял еще в задумчивости.

Оставшись одни, оба друга хранили сперва неловкое молчание. Однако, нужно же было, чтобы кто-нибудь из них первый прервал его, и д’Артаньян, повидимому, решился предоставить эту честь своему другу.

— Как видите, начал Арамис, — вы находите меня возвратившимся к моему призванию.

— Да, истинная благодать осенила вас, как сейчас говорил этот господин.

— О, эти планы об удалении из мира лелеял я уже давно; и вы слышали уже о них от меня, не правда ли, мой друг?

— Конечно, но, сознаюсь, я думал, что вы шутите.

— Такими вещами, д’Артаньян!

— Отчего же? и со смертью часто шутят.

— Совсем напрасно, д’Артаньян, так как смерть — дверь, которая равно ведет к погибели и спасению.

— Согласен, но, пожалуйста, перестанем богословствовать, Арамис; на сегодня с вас должно быть довольно, а я — я почти забыл и ту малость латыни, которую когда-то знал; к тому же я должен вам сознаться, я ровно ничего не ел с десяти часов утра и чертовски голоден.

— Мы сейчас пообедаем, дорогой друг; только помните, что сегодня пятница, а в такой день я не смею не только есть мясо, но и глядеть на него. Будете ли вы довольны моим обедом? он состоит из поджареных четыреугольников и плодов.

— Что за четыреугольники? спросил д’Артаньян с безпокойством.

— Гренки со шпинатом, возразил Арамис: — но для вас я добавлю яйца, а это большое нарушение правил: яйца суть мясо, ибо из них вылупляется цыпленок.

— Угощенье не питательное, но что же делать:, чтобы провести время с вами, я приму его.

— Благодарю вас за жертву, сказал Арамис: но если это не принесет пользы вашей плоти, то, будьте уверены, принесет пользу вашей душе.

— Значить, решительно, Арамис, вы посвящаете себя религии? Что скажут наши друзья, что скажет де-Тревил? Они станут, я вам предсказываю, считать вас дезертиром.

— Я не посвящаю себя религии, а возвращаюсь к ней. Я изменил церкви для мира, так как вы знаете, что я вынужден был надеть мундир мушкетеров.

— Я об этом ничего не знаю.

— Так вам неизвестно, каким образом я покинул семинарию?

— Неизвестно.

— Вот моя история; в Св. Писании говорится: «Исповедуйтесь друг другу», — и я буду исповедываться вам, д’Артаньян.

— А я заранее разрешаю вас. Вы видите, что я добрый.

— Не шутите с святыми предметами, мой друг.

— Ну, разсказывайте, я слушаю.

— Я поступил в семинарию девяти лет, а за три дня до двадцати лет мне предстояло сделаться аббатом, и все кончилось бы. Однажды вечером я отправился, по обыкновению, в один дом, который посещал с удовольствием, — молодость берет свое: что же делать, человек еще слаб. Один офицер, глядевший ревнивым оком на мои чтения хозяйке дома Житий Святых, вошел без доклада в комнату. В этот вечер я как-раз перевел одно место из Юдифи и декламировал свои стихи этой даме, которая страшно расхваливала меня и, склонившись на мое плечо, перечитывала их со мною. Поза её, по правде сказать, несколько непринужденная, оскорбила этого офицера. Он не сказал ничего, но когда я вышел, он вышел тоже и догнал меня.

« — Милый аббат, сказал он: — любите ли вы палочные удары?

« — Не могу вам сказать, отвечал я: — никто еще не осмеливался давать их мне.

« — Ну, так слушайте меня, господин аббат, если вы вернетесь в дом, где я вас встретил сегодня вечером, то я осмелюсь угостить вас ими.

«Кажется, что я струсил, сделался очень бледен, почувствовал, что у меня подкашиваются ноги, искал и не находил ответа и промолчал.

«Офицер ожидал ответа и, видя, что не дождется, принялся хохотать, повернулся ко мне спиною и вернулся обратно в дом.

«Я вернулся в семинарию.

«Я хороший дворянин и кровь у меня горячая, как вы могли заметить, дорогой д’Артаньян; оскорбление было жестокое, и хотя оно осталось неизвестным в обществе, но я чувствовал, что оно живет и шевелится в глубине моего сердца. Я объявил своим начальникам, что чувствую себя недостаточно подготовленным к посвящению, и по моей просьбе церемонию отложили на год.

«Я разыскал лучшого учителя фехтования в Париже, заключил с ним условие на ежедневные уроки и брал их каждый день в продолжение целого года. Потом, в годовщину того дня, когда я был оскорблен, я повесил на гвоздь свою сутану, надел полный костюм дворянина и отправился на бал, который давала жена одного из моих друзей, где, я знал, должен был быть тот человек, который мне нужен. Это была улица Франк-Буржуа, очень недалеко от де-ла-Форс.

«Действительно, мой офицер был там. Я приблизился к нему в то время, когда он, нежно поглядывая, напевал жалобную любовную песню какой-то даме, и прервал его на середине второго куплета.

« — М. г., сказал я ему, — продолжает ли вам попрежнему не нравиться, чтобы я возвратился в известный дом известной вам улицы, и не отказались вы еще от намерения отколотить меня, если мне вздумается ослушаться вас?

«Офицер поглядел на меня с удивлением, а потом сказал:

« — Что вам от меня угодно? Я вас не знаю.

« — Я — маленький аббат, который читал Жития Святых и переводил стихами из книги Юдифи.

« — А, а! вспоминаю, сказал насмешливо офицер: — что же вам от меня угодно?

« — Я желаю, чтобы вы выбрали свободное время и сделали со мною небольшую прогулку.

« — Завтра утром, если вам угодно, и с величайшим удовольствием.

« — Нет, не завтра утром, а сию минуту, если позволите.

« — Если вы непременно требуете этого…

« — Да, я требую.

« — Тогда отправимтесь. Не безпокойтесь, милостивые государыни. Немного времени, чтобы только убить этого господина, и я возвращусь окончить вам последний куплет.

«Мы вышли.

«Я привел его в улицу, именно на то место, где год тому назад, час в час, он сказал мне любезность, которую я передал вам. Была превосходная лунная ночь. Мы скрестили шпаги, и при первом выпаде я убил его наповал.

— Чорт возьми! проговорил д’Артаньян.

Арамис продолжал:

— А так как дамы не дождались возвращения их певца и его нашли на улице, прощенного здоровым ударом шпаги, то заключили, что это я так обработал его, и вышел скандал. Я был принужден отказаться на некоторое время от сутаны. Атос, с которым я познакомился в это время, и Портос, показавший мне, независимо от моих уроков фехтования, несколько смелых ударов рапирою, убедили меня проситься в мушкетеры. Король очень любил моего отца, убитого при осаде Арраса, и меня приняли. Вы понимаете значит, что теперь пришел для меня день снова вернуться в лоно церкви.

— А почему сегодня, а не вчера и не завтра? С вами случилось, значит, что-нибудь сегодня, направляющее на такия скверные мысли?

— Эта рана, друг мой д’Артаньян, служила мне предвестником неба.

— Эта рана? Ба! она почти зажила, и я уверен, что сегодня не она главным образом заставляет вас страдать.

— А что же? спросил Арамис, краснея.

— У вас сердечная рана, Арамис, гораздо более острая и кровавая, — рана, нанесенная женщиной.

Взгляд Арамиса сверкнул помимо его воли.

— Ах, возразил он, стараясь скрыть свое смущение под маскою притворного равнодушия, — не стоит говорить о таких вещах: мне думать о них иметь любовные огорчения? Vanitas vanitatum! У меня, следовательно, голова стала ходить кругом, по вашему мнению, и ради кого? какой-нибудь гризетки, какой-нибудь горничной, за которыми я ухаживал, находясь на службе в гарнизоне, фи!

— Виноват, дорогой Арамис, но я думал, что вы метили выше.

— Выше? А что я такое, чтобы иметь столько самомнения? бедный мушкетер, совершенно убогий и неизвестный, ненавидящий рабство.

— Арамис, Арамис! вскричал д’Артаньян, глядя на своего друга с недоверием.

— Прах, я обращаюсь в прах! Жизнь полна унижений и страдании, продолжал он, впадая в мрачное настроение. — Все нити, привязывавшия ее к счастию, рвутся по очереди в руках человека, особенно золотые нити. О, мой дорогой д’Артаньян, снова начал Арамис, придавая своему голосу легкий оттенок горечи, — поверьте мне, скрывайте хорошенько раны, когда получите их. Молчание — последняя из радостей несчастных; остерегайтесь навести кого бы то ни было на след своих страданий: любопытные высасывают наши слезы, как мухи кровь раненой лани.

— Увы, милый Арамис! сказал д’Артаньян, испуская в свою очередь глубокий вздох: — вы разсказываете мне мою собственную историю.

— Как?

— Да, одна женщина, которую я любил, которую обожал, похищена у меня силою. Я не знаю, где она и куда ее отправили; она может быть в темнице, а быть может умерла.

— Но вы имеете хотя то утешение, что можете сказать себе, что она не по своей воле бросила вас, что если вы не получаете известий от неё, то только потому, что все сношения её с вами прерваны, между тем…

— Между тем?…

— Нет, ничего, возразил Арамис, — ничего.

— Итак, вы отрекаетесь навсегда от мира; это решено, намерение ваше безповоротно?

— Навсегда. Сегодня вы — мой друг, завтра будете для меня не более как тень, или, даже скорее, вы совершенно не станете существовать для меня. Что касается света, он не более как могила.

— Что бы там ни было, а все то, что вы говорите, очень грустно.

— Что же делать? Меня влечет призвание, оно уносит меня.

Д’Артаньян улыбнулся и ничего не сказал на это. Арамис продолжал:

— А пока я еще привязан к земному, хотелось бы поговорить с вами о вас и о наших друзьях.

— А я хотел было поговорить о вас самих, но вижу, что вы отреклись от всего: любовь — вы презираете ее, друзья — тени, свет — могила,

— Увы! вы сами убедитесь в этом по опыту, проговорил Арамис со вздохом.

— Нечего, значит, говорить об этом, произнес д’Артаньян, — и сожжем это письмо, которое возвещало вам какую-нибудь новую неверность вашей гризетки или горничной.

— Какое письмо? вскричал с оживлением Арамис

— Письмо, полученное во время вашего отсутствия и переданное мне для вручения вам.

— От кого?

— Должно быть, от какой-нибудь неутешной горничной или гризетки, пришедшей в отчаяние; может быть, камеристка герцогини де-Шеврез, вынужденная вернуться в Тур со своею госпожой, чтобы пустить пыли в нос, взяла раздушенную бумагу и запечатала письмо печатью с короною герцогини.

— Что вы такое разсказываете?

— Постойте, не потерял-ли я его, грустным голосом сказал молодой человек, делая вид, что ищет. — Но счастью, свет — могила; люди, а следовательно и женщины — тени; любовь же — чувство, которое для вас совсем не существует!

— Ах, д’Артаньян, д’Артаньян! вскричал Арамис, — ты уморишь меня!

— Наконец-то, вот оно! сказал д’Артаньян, вытаскивая письмо из кармана.

Арамис сделал скачок, схватил письмо, прочел, или, скорее, проглотил его, и лицо у него расцвело.

— Кажется, что у горничной недурен слог, заметил небрежно исполнитель поручения.

— Спасибо, д’Артаньян! вскричал Арамис в упоении. — Она была принуждена возвратиться в Тур; она не изменила мне и любит попрежнему. Дай, мой друг, дай расцеловать тебя, я задыхаюсь от счастия.

И оба друга принялись вытанцовывать вокруг творений св. Иоанна Златоуста, храбро топча ногами листки тезиса, упавшие со стола на пол.

В эту минуту вошел Базен с яичницей и шпинатом.

— Сгинь, несчастный! вскричал Арамис, швыряя ему в лицо свою скуфью, — возвращайся туда, откуда пришел, неси назад эти страшные и отвратительные овощи! Спроси фаршированного зайца, жирного каплуна, баранину с чесноком и четыре бутылки старого бургундского!

Базен, глядевший на своего барина и не понимавший совершенно этой перемены, меланхолически вывалил яичницу в шпинат, а шпинат на пол.

— Вот минута посвятить жизнь монашеству, сказал д’Артаньян: — если вы не оставили своего намерения. Non inutile desiderium in oblatione.

— Убирайтесь к дьяволу с вашей латынью, дорогой д’Артаньян! Будем пить на радостях, пить много, и разскажите мне хогь-что нибудь из того, что там поделывают.