Глава 25. Портосъ

Вместо того, чтобы вернуться домой, д’Артаньян слез с лошади у дверей де-Тревиля и быстро поднялся по лестнице. На этот раз он решился разсказать ему все только что с ним случившееся. Без сомнения, он подаст ему хороший совет во всем этом деле, а затем, так как де-Тревиль почти каждый день виделся с королевой, то он, может быть, может получить от её величества некоторые сведения о бедной женщине, которую, без сомнения, заставляют расплачиваться за её преданность королеве. Де-Тревиль выслушал разсказ молодого человека с суровым, серьезным видом, доказывавшим, что он видел во всем, этом происшествии нечто гораздо большее, чем только любовную интригу. Затем, когда д’Артаньян кончил, он заметил:

— Гм! все это за целую милю дает знать об его высокопреосвященстве.

— Что же делать? спросил д’Артаньян.

— Ничего, теперь абсолютно ничего, но оставить Париж, как я уже вам советовал, и как можно скорее. Я увижусь с королевой, разскажу все подробности исчезновения этой бедной женщины, о чем, без сомнения, она не знает; эти подробности наведут ее в свою очередь на след, и, может быть, к вашему возвращению я буду иметь возможность сообщить вам какия-нибудь добрые новости. Положитесь в этом на меня.

Д’Артаньян знал, что де-Тревиль, хотя и гасконец, не имел привычки обещать напрасно, но если раз он что-нибудь случайно обещал, то делал всегда больше того, что обещал. Потому он поклонился ему, полный чувства благодарности за прошедшия благодеяния и за будущия, а почтенный капитан, принимавший горячее участие в храбром и решительном молодом человеке, с чувством пожал ему руку и пожелал счастливого пути.

Решившись на практике применить советы де-Тревиля, тотчас же, нимало не медля, д’Артаньян направился в улицу Могильщиков, чтобы присмотреть за уборкой своего чемодана. Приблизившись к своему дому, он увидел Бонасье, стоявшого в утреннем костюме у порога своей двери. Все сказанное ему накануне осторожным Плянше относительно коварства хозяина пришло на память д’Артаньяну, взглянувшему на него с большим вниманием, чем он это делал прежде. И в самом деле, не говоря уже о желтовато-бледном, болезненном цвете лица, явно доказывавшем на разлитие желчи, что, к тому же, могло быть только случайностью, д’Артаньян заметил что-то необыкновенно хитрое в складках его лица. Мошенник не так смеется, как честный человек, лицемер плачет не теми же слезами, какими плачет человек чистосердечный. Всякая фальшь есть маска, и как бы ловко ее ни носили, при некотором внимании всегда возможно отличить ее. Итак, д’Артаньяну показалось, что Бонасье носить маску, и что эта маска одна из самых неприятных. Вследствие этого, побуждаемый чувством отвращения к этому человеку, он хотел пройти мимо, не сказав с ним ни слова, но Бонасье, вдруг, как и накануне, обратился к нему с вопросом:

— Однакож, молодой человек, сказал он ему: — Повидимому, мы проводим очень скромные ночи? Уж 7 часов утра, чорт возьми! Кажется, вы возвращаетесь, совершенно вопреки принятым обычаям, в такой час, в который другие только выходят.

— Вам нельзя сделать такого же упрека, г. Бонасье, сказан молодой человек, — вы — образец людей порядочных. И то правда: когда обладаешь хорошенькой молодой женой, тогда незачем искать счастья, само счастье найдет вас; не правда ли, г. Бонасье?

Бонасье побледнел, как мертвец, и скорчил улыбку.

— Ах, вы шутник! сказал Бонасье, — Но где это вы прошатались всю ночь, молодой человек: кажется, проселочные дороги не особенно-то хороши.

Д’Артаньян взглянул на свои сапоги, покрытые грязью, но в то же самое время его глаза случайно упали на башмаки и чулки торговца; можно было подумать, что они были промочены в той же самой луже: на тех и на других были видны совершенно такия же пятна.

Внезапная мысль промелькнула тогда в голове д’Артаньяна. Маленький, толстенький человек небольшого роста, седой, что-то вроде слуги, одетый в платье темного цвета, к которому без всякого уважения относились люди военные, составлявшие конвой, — это, без сомнения, был сам Бонасье. Муж присутствовал при похищении жены! Д’Артаньяном овладело страшное желание схватить за горло торговца и задушить его, но, как мы уже сказали, это был очень благоразумный малый, и он сдержался. Тем не менее, перемена, происшедшая в его лице, была так заметна, что Бонасье испугался и хотел отступить шаг назад, но он как раз находился перед половинкой двери, которая была закрыта, и встреченное им препятствие заставило его остаться на том же месте.

— А, да вы шутите, мой любезный, сказал д’Артаньян: — мне кажется, что если мои сапоги нуждаются в чистке губкой, ваши чулки и башмаки тоже требуют хорошей щетки. Разве и вы, в свою очередь, тоже где-нибудь шатались, г. Бонасье? Эге, человеку ваших лет это уже совсем не пристало, особенно такому, у которого такая молоденькая и хорошенькая жена.

— О, совсем нет! Я вчера был в Сен-Манде, чтобы получить некоторые сведения о служанке, без которой я никак не могу обойтись; дороги прескверные, я и привез всю эту тину, от которой еще не успел сегодня вычиститься.

Место, названное Бонасье, куда он будто бы ездил, было новым доказательством действительности подозрений д’Артаньяна. Бонасье указал на Сен-Манде потому именно, что оно находится в совершенно противоположной стороне от Сен-Клу. Это вероятное, предположение было для д’Артаньяна первым утешением. Если Бонасье знает, где его жена, всегда можно, употребивши некоторые крайние меры, заставить торговца развязать язык и выдать тайну. Теперь речь шла о том, чтобы от вероятного предположение придти к чему-нибудь верному.

— Извините, любезный Бонасье, если я обойдусь с вами без церемонии, сказал д’Артаньян: — но ничто так не вредит, как безсонные ночи; у меня страшная жажда, позвольте мне выпить у вас стакан воды, — кажется, в этом нельзя отказать соседу.

И, не дожидаясь позволения хозяина, д’Артаньян быстро вошел в его квартиру и бросил беглый взгляд на постель. Постель была не смята. Бонасье не ложился. Он, следовательно, вернулся только час или два тому назад; он проводил жену до места, куда ее отвезли, или, по крайней мере, до первой станции.

— Благодарю вас, г. Бонасье, сказал д’Артаньян, выпив стакан воды: — вот все, что мне от вас требовалось. Теперь я пойду к себе и велю Плянше вычистить мне сапоги, а когда он кончит, если хотите, я пришлю его вам, чтобы он почистил ваши башмаки.

И с этими словами он разстался с торговцем, в высшей степени изумленным его поведением и спрашивавшим себя, не навредил ли он чем-нибудь сам себе.

На верху лестницы он встретил Плянше, чем-то очень испуганного.

— Ах, барин! вскричал Плянше, как только завидел его, — я так ждал вас, чтобы сообщить вам новость.

— Что же такое случилось? спросил д’Артаньян.

— Держу, барин, сто против одного, даже тысячу, что вы не отгадаете, кто у нас был во время вашего отсутствия.

— Но когда именно?

— Полчаса тому назад, в то время, как вы были у г. де-Тревиля.

— Кто же приходил? Говори!

— Г. де-Кавуа.

— Де-Кавуа?

— Он лично.

— Капитан гвардейцев его высокопреосвященства?

— Он самый.

— Он приходил меня арестовать?

— Я в этом не сомневаюсь, хотя он был очень сладок.

— Ты говоришь, он был сладок?

— То есть, что твой мед.

— В самом деле?

— Он приходил, как сказал он, от имени его высокопреосвященства, желающого вам всего хорошого, попросить вас последовать за ним в Пале-Рояль.

— И ты ему ответил?..

— Что это невозможно, так как вас нет дома, в чем он и сам мог удостовериться.

— Что он сказал на это?

— Чтобы вы непременно к нему пришли сегодня, а затем он вполголоса прибавил: «Скажи своему барину, что его высокопреосвященство очень расположен к нему и что, может быть, все его счастие зависит от этого свидания».

— Западня не из особенно искусных: кардинал мог бы выдумать что-нибудь получше, сказал, улыбаясь, молодой человек.

— Да я и сам заметил, что это была западня, и ответил ему, что, вернувшись, вы будете в отчаянии, что не были дома.

« — А куда он уехал? спросил г. де-Кавуа.

« — В Труа, в Шампанью, ответил я ему.

« — А когда уехал?

« — Вчера вечером.

— Плянше, мой друг, перебил его д’Артаньян, — да ты просто драгоценный человек.

— Очень просто, сударь: я подумал, что если вы захотите видеть г. де-Кавуа, всегда будет время поправить ошибку, сказавши, что вы не уехали; ведь в этом случае солгал бы только я, а так как я не дворянин, то мне лгать позволительно,

— Успокойся, Плянше, за тобой останется репутация правдивого человека: через четверть часа мы уезжаем.

— Я только хотел дать вам этот совет, сударь; а куда, осмелюсь спросить, мы едем?

— Конечно, в противоположную сторону, а не в ту, которую ты назвал. К тому же, разве тебе не хочется поскорее иметь какия-нибудь сведения о Гримо, Мускетоне и Базене, как мне хочется знать, что сталось с Атосом, Портосом и Арамисом?

— Напротив, сударь, я поеду, куда вам будет угодно; воздух провинции, мне кажется, здоровее для нас в настоящую минуту, чем воздух Парижа. А потому…

— А потому укладывайся, Плянше, и едем; я пойду вперед заложив руки в карманы, чтобы не давать повод к подозрениям, а ты присоединишься ко мне в гвардейских казармах. Кстати, Плянше, мне кажется, ты совершенно прав относительно нашего хозяина, и он в самом деле ужасная каналья.

— О, верьте мне, сударь, когда я вам говорю что-нибудь; не шутя, я большой физиономист.

Д’Артаньян вышел первый, как было условлено, затем, чтобы не упрекнуть себя в чем-нибудь, он еще в последний раз зашел на квартиру своих друзей, но о них не было никакого известия; только на имя Арамиса получено было раздушенное письмо, написанное тонким, изящным почерком. Д’Артаньян взялся передать его. Десять минут спустя Плянше присоединился к нему в конюшнях гвардейских казарм. Д’Артаньян, чтобы не терять времени, сам оседлал свою лошадь.

— Хорошо, одобрил он Плянше, когда тот ко всему вооружению присоединил еще и чемодан, — теперь седлай остальных трех и поедем.

— Разве вы думаете, что мы поедем скорее, если у каждого из нас будет по две лошади? спросил Плянше.

— Нет, злой насмешник, ответил д’Артаньян: — но на наших четырех лошадях мы будем иметь возможность привезти наших трех друзей, если только найдем их в живых.

— Это было бы большим счастьем, отвечал Плянше. — Во всяком случае не следует отчаиваться в Божьем милосердии.

— Аминь, сказал д’Артаньян, вскакивая на лошадь.

Выехав из гвардейских казарм, они разъехались в противоположные стороны, потому что один из них должен был выехать из Парижа через Виллетскую заставу, а другой — через Монмартрскую, чтобы затем съехаться вместе за Сень Дени — стратегический маневр, исполненный с пунктуальной точностью и увенчавшийся полным успехом. Д’Артаньян и Плянше в одно время въехали в Пиеррефит.

Плянше, надо сказать правду, был гораздо храбрее днем, чем ночью. Но, тем не менее, его обычная осторожность не покидала его ни на минуту; он не забыл ни одного малейшого случая первой поездки и во всяком, встречавшемся им на пути, видел врага. Он постоянно держал шляпу наотлет, раскланиваясь со всеми, за что получал строгие выговоры от д’Артаньяна, который опасался, чтобы, благодаря этой излишней учтивости, его не сочли бы за слугу человека низкого происхождения.

Впрочем, или прохожие действительно были тронуты вежливостью Плянше, или на этот раз никто не был подослан на пути молодого человека, но наши два путешественника приехали в Шантильи без всякого приключения и остановились в гостинице великого Сен-Мартена, в той самой, в которой они останавливались во время своей первой поездки.

Хозяин гостиницы, увидев молодого человека, за которым следовал слуга, ведущий двух верховых лошадей в поводу, почтительно встретил его на пороге двери. А так как они сделали уже одиннадцать миль, то д’Артаньян разсудил за лучшее остановиться, все равно, окажется ли тут Портос, или нет. Да и едва ли было бы разумно прямо, с первого же раза, справляться о том, что сталось с мушкетером. Д’Артаньян, не спрашивая ни о чем, спешился, поручил лошадей своему слуге, вошел в маленькую комнатку, предназначенную для тех из путешественников, которые пожелали бы быть одни, и спросил у хозяина бутылку лучшого вина и наилучший завтрак — требование, которое еще более укрепило хорошее мнение, составившееся у трактирщика с первого взгляда на путешественника.

Приказание д’Артаньяна было, поэтому, исполнено замечательно быстро.

В гвардейский полк поступали члены лучших дворянских фамилий королевства, и д’Артаньян, путешествовавший в сопровождении слуги и четырех чудных лошадей, несмотря на простоту своего мундира, не мог не произвести некоторой сенсации. Хозяин вызвался прислуживать ему лично, и, заметив это, д’Артаньян приказал принести два стакана и завел с ним беседу.

— Ну, любезный хозяин, начал д’Артаньян, наполняя вином оба стакана: — я спросил себе самого лучшого вина, и если вы меня обманули, то вы сами же и будете наказаны за свой грех, так как я терпеть не могу пить один, и вы будете пить со мною. Берите же стакан и выпьем. За чье же здоровье мы будем пить, чтобы не задеть чьей-либо щепетильности? Выпьемте за благосостояние вашего заведения!

— Ваша милость оказываете мне честь, сказал хозяин, — и я вас искренно благодарю за ваше пожелание.

— Но не заблуждайтесь, сказал д’Артаньян: — в моем тосте скрывается, может быть, гораздо более эгоизма, чем вы думаете: хорошее помещение и вообще удобства только и можно найти в тех гостиницах, которые хорошо ведут свои дела, а в тех, дела которых уже пошатнулись, все идет скверно, и путешественник делается жертвою затруднительного положения хозяина; а так как мне приходится много путешествовать и в особенности часто по этой дороге, то я желал бы видеть все гостиницы в самом цветущем положении.

— И в самом деле, сказал хозяин, — мне кажется, что я уже не первый раз имею честь видеть вас, сударь.

— Ба, да я, может быть, раз десять уже побывал в Шантильи и из десяти раз по крайней мере три или четыре раза останавливался у вас. Да не прошло еще десяти или двенадцати дней, как я был здесь: я провожал моих друзей, мушкетеров. Может быть, вы припомните, как один из них заспорил с каким-то незнакомцем, который, повидимому, хотел с ним затеять ссору.

— Ах, да, правда, сказал хозяин, — я отлично это помню. Не говорит ли ваша милость о г. Портосе?

— Да, именно так зовут моего товарища по путешествию. Не случилось ли с ним какого несчастия?

— Но ваша милость должны были сами видеть, что он не мог ехать дальше.

— Действительно, он обещал догнать нас, и мы его с тех пор не видели.

— Он оказал нам честь и остался здесь.

— Как! он сделал вам честь остаться здесь?

— Да, сударь, в этой гостинице; мы даже сильно безпокоимся.

— О чем?

— Видите, я ему отпускаю в кредит.

— Ну, он заплатит.

— Ах, сударь, как вы меня утешили! Мы оказали ему большой кредит и издержали уже на него много денег; и еще сегодня утром хирург объявил, что если г. Портос не заплатить ему, то он потребует эти деньги с меня, так как я посылал за ним.

— Так Портос, значит, ранен?

— Не сумею нам сказать этого.

— Как! вы не можете сказать этого? Но вам между тем должно быть это известно лучше, чем кому-либо другому?

— Да, но в нашем положении мы не говорим всего, что знаем, сударь; в особенности, когда нас предупредили, что наши уши ответят за то, что разболтает язык.

— А могу я видеть Портоса?

— Конечно, сударь. Поднимитесь по лестнице в первый этаж и постучитесь в комнату № 1, только предупредите, что это вы.

— Почему же необходимо предупреждать, что это я?

— Потому что иначе с вами может случиться несчастие.

— Какое несчастие?

— Г. Портос может принять вас за кого-нибудь из принадлежащих к моему заведению и в порыве гнева заколет или застрелит вас.

— Что же такое вы ему сделали?

— Напоминали ему о деньгах.

— Ах, чорт возьми! теперь я понимаю: такое требование Портос очень не долюбливает, когда он не при деньгах; но я знаю, что они должны у него быть.

— Мы и сами так думали, сударь, а так как наша гостиница в большом порядке и мы сводим счеты каждую неделю, то по прошествии восьми дней мы представили ему счет, но, как кажется, попали не в добрую минуту, потому что как только мы коснулись этого вопроса, он послал нас ко всем чертям; правда, что он накануне играл.

— Как, он накануне играл? С кем?

— Кто ж его знает?! С каким-то проезжим вельможей, которому он предложил партию в ландскнехт.

— Так и есть, — несчастный, должно быть, все проиграл.

— Даже лошадь, сударь, потому что когда незнакомец собирался уезжать, мы видели, что его слуга седлал лошадь г. Портоса. Мы ему это заметили, но он ответил нам, что мы вмешиваемся не в свое дело, что лошадь принадлежит ему. Мы немедленно же доложили об этом г. Портосу, но он велел нам сказать, что мы бездельники, потому что осмеливаемся не доверять слову дворянина: коль скоро дворянин сказал, что лошадь его — значит и сомнения не может быть.

— Узнаю его, прошептал д’Артаньян.

— Я велел ему сказать, продолжал хозяин: — что так как мы, повидимому, расходимся во взглядах относительно платежа по счету, то я надеюсь, что он будет по крайней мере так добр, что удостоить чести моего сотоварища, хозяина гостиницы Золотого Орла, и переедет к нему. Г. Портос ответил, что моя гостиница лучше, и он желает остаться в ней. Ответь был слишком лестный, чтобы я мог дольше настаивать на том, чтобы он выехал. Я просил только уступить мне занимаемую им комнату, лучшую в целой гостинице, и поместиться в кабинете в третьем этаже. На это г. Портос ответил, что так как он с минуты на минуту ждет к себе любовницу, одну из самых знатных придворных дам, то я должен понять, что даже комната, которую он занимает, оказывая мне этим честь, еще очень плоха для такой особы. Вполне сознавая, что он прав, я продолжал настаивать, но он не стал даже разговаривать со мной, а взял пистолет, положил его на ночной столик и объявил, что при первом слове о каком бы то ни было перемещении, внешнем или внутреннем, он пустить пулю в лоб тому, кто будет настолько неосторожен, что станет соваться в дело, касающееся только лично его. А потому с этой минуты, сударь, никто не ходить в его комнату, кроме его слуги.

— Так Мускетон тоже здесь?

— Да, сударь; пять дней спустя после своего отъезда, он вернулся, и также в самом дурном расположении духа; повидимому, у него тоже в дороге были большие неприятности. К несчастию, он еще проворнее своего барина: для него он ставит здесь все вверх дном, а чтобы не получать отказа в том, что ему требуется, он сам берет все, ни у кого не спрашивая.

— Я всегда замечал в Мускетоне необыкновенную преданность и значительную сообразительность, сказал д’Артаньян.

— Очень возможно, сударь, однако если мне только четыре раза в году придется иметь дело с такою сообразительностью и преданностью, то я окончательно разорюсь.

— Успокойтесь, Портос вам заплатит.

— Гм! произнес хозяин с видом сомнения.

— Это любимец одной очень знатной дамы, которая не откажет ему в такой малости.

— Осмелюсь сказать, что я думаю относительно этого…

— Говорите!

— Скажу больше: я знаю.

— Что же вы знаете?

— Не только знаю, но уверен…

— В чем вы уверены, говорите.

— Я знаю эту важную даму.

— Вы?!

— Да, я.

— Откуда же вы ее знаете?

— О, сударь, могу ли я довериться вашей скромности…

— Говорите! Даю слово дворянина, вам не придется раскаяться в вашем доверии.

— Вы поймете, сударь, что безпокойство заставляет делать и то, что не следовало.

— Что же вы сделали?

— Ничего такого, на что не имел бы права кредитор.

— Например?

— Г. Портос передал нам письмо к этой герцогине с приказанием отправить его на почту. Его слуга тогда еще не возвращался, а сам он еще не выходил из комнаты, так что он поневоле принужден был обратиться к нам.

— Что же дальше?

— Вместо того, чтобы отправить его по почте, что не всегда бывает верно, я воспользовался случаем и поручил одному из моих мальцов, который кстати ехал в Париж, передать это письмо лично самой герцогине. Ведь таким образом приказания г. Портоса, который очень безпокоился о своем письме, были исполнены в точности, не правда ли?

— Почти так.

— Что же, сударь, оказалось? Знаете ли вы, кто эта важная дама?

— Нет, я слышал о ней только от Портоса.

— Знаете ли вы, кто эта мнимая герцогиня?

— Я вам повторяю, что не знаю.

— Это — старая прокурорша, сударь, мадам Кокенар! ей по меньшей мере лет пятьдесят, и она ревнует. Мне, признаться, показалось довольно странным: как это герцогиня, а живет в Медвежьей улице.

— Откуда вы все это знаете?

— Она очень разсердилась, получивши письмо, и сказала, что г. Портос — ветреник и что он получил удар шпаги опять наверное из-за какой-нибудь женщины.

— Так, значит, он ранен?

— Ах, Боже мой, что я только сказал!

— Вы сказали, что Портос получил удар шпаги.

— Да, но он мне строго запретил говорить об этом.

— Почему же?

— Почему? Вы, сударь, помните, как он хвастался, что пробуравит того незнакомца, с которым он начал ссору еще при вас, а незнакомец-то, наоборот, несмотря на все его бахвальства, сам пригвоздил его к полу; а так как г. Портос человек очень тщеславный со всеми, кроме герцогини, которую он думал заинтересовать разсказом о своем приключении, то он и не хочет никому признаться, что он ранен.

— Эта рана удерживает его в постели?

— Да еще какая ужасная, уверяю вас. Должно полагать, что ваш друг живуч как кошка.

— Так, значить, вы присутствовали при дуэли?

— Я следил за ними, сударь, из любопытства, так что видел сражение, а сражающиеся меня не видели.

— Как же все произошло?

— О, дело не затянулось, ручаюсь вам. Они стали в позицию: незнакомец прибегнул к хитрости, сделав вид, что накололся; все это произошло так быстро, что когда Портос был готов отразить удар, у него уже на три дюйма железо было в груди. Он упал навзничь. Незнакомец тотчас же приставил ему конец шпаги к горлу, и Портос, видя себя во власти противника, принужден был признать себя побежденным. Тогда незнакомец спросил, как его зовут, и, узнавши, что он г. Портос, а не д’Артаньян, подал ему свою руку, проводил в гостиницу, сел на лошадь и уехал.

— Так, значит, против д’Артаньяна этот незнакомец имел что-то?

— Кажется, что так.

— Не знаете ли вы, что с ним потом сталось?

— Нет; и раньше я никогда его не видел, и после того я больше не виделся с ним.

— Прекрасно, теперь я знаю все, что мне нужно было знать. Вы говорите, — комната Портоса в первом этаже, № 1?

— Да, сударь, самая лучшая во всей гостинице; эту комнату я уже раз 10 имел случай сдать.

— Будьте покойны, сказал д’Артаньян со смехом: — Портос заплатит вам из денег герцогини Кокенар.

— Ах, сударь, мне решительно все равно, прокурорша она, или герцогиня, лишь бы она раскошелилась, но она очень положительно ответила, что ей надоели требования и ветреность г. Портоса и что она не пришлет ему ни гроша.

— А вы передали этот ответ вашему постояльцу?

— Ну, нет, мы поостереглись от этого: тогда бы он догадался, как мы исполнили его поручение.

— Значит, он все еще ждет денег?

— О, да! Он написал снова вчера, но на этот раз письмо снес на почту его слуга.

— Вы говорите, что прокурорша стара и дурна собой?

— Ей по крайней мере 50 лет, сударь, и, по словам Пато, она вовсе некрасива.

— В таком случае будьте покойны, она смягчится; к тому же, Портос не мог вам задолжать особенно много.

— Как немного! Уже около двадцати пистолей, не считая доктора. О, он ни в чем себе не отказывает, видно, что он привык хорошо жить.

— Ничего, ничего! Если его любовница откажется от него, у него найдутся друзья, могу вас уверить. Итак, любезный хозяин, не безпокойтесь нисколько и продолжайте попрежнему заботиться о нем, как требует его положение.

— Вы обещали мне, сударь, не говорить ему ни слова ни о прокурорше, ни о ране.

— Это уж дело решенное, — я дал вам слово.

— О, он бы тогда, вероятно, убил меня!

— Не бойтесь: он не так страшен, как кажется.

Д’Артаньян поднялся по лестнице, оставив хозяина несколько успокоившимся.

Он поднялся на лестницу. На самой видной двери коридора написан был черными чернилами гигантской величины № 1; д’Артаньян постучался и после полученного позволения вошел. Портос лежал и играл с Мускетоном в ландскнехт, чтобы не разучиться, между тем как на вертеле жарились рябчики, а на обоих углах большого камина, на двух жаровнях, кипели 2 кастрюли, из которых распространялся смешанный запах фрикасе из кроликов и рыбы, приятно щекотавший обоняние. Верхняя часть конторки и мраморная доска комода были заставлены пустыми бутылками. При виде друга Пopтос радостно вскрикнул, а Мускетон, встав, почтительно уступил ему место и подошел посмотреть, что делается в кастрюлях, за которыми, кажется, он особенно наблюдал.

— Ах, это вы, сказал Портос д’Артаньяну: — добро пожаловать, желанный гость; прошу извинить меня, что я не встал вам навстречу. Но, прибавил он, с некоторым безпокойством смотря на д’Артаньяна, — вы знаете, что со мной случилось?

— Нет.

— Хозяин ничего вам не сказал?

— Я спросил про вас и прямо прошел сюда.

Портос, казалось, вздохнул свободнее.

— Но что же с вами случилось, любезный Портос? продолжал д’Артаньян.

— А со мной то случилось, что, когда я напал на моего противника, которому я уже нанес три удара и четвертым хотел совсем его приколоть, я наткнулся ногой на камень и ранил себе колено.

— В самом деле?

— Клянусь честью! Очень счастливо для бездельника, потому что я не выпустил бы его иначе, как пришибив на месте.

— А что ж с ним сталось?

— О, право, не знаю: с него было довольно и этого, и он уехал, не дожидаясь конца… Но вы, мой любезный д’Артаньян, что с вами случилось?

— Так что только этот ушиб удерживает вас в постели, любезный Портос? продолжал д’Артаньян.

— Ах, Боже мой! да ничего больше; впрочем, через несколько дней я уже буду на ногах.

— Отчего же в таком случае не велеть себя перевезти в Париж? Вы, должно быть, здесь смертельно скучаете.

— Таково было и мое намерение, но я должен, любезный друг, признаться вам кое-в-чем.

— В чем же?

— Мне было страшно скучно, как это вы сами сейчас заметили, и в кармане у меня болтались 75 пистолей, которые вы нам разделили, — и я велел, чтобы разсеяться, пригласить ко мне наверх проезжого дворянина, которому предложил сыграть партию в кости. Он согласился, и, честное слово, мои 75 пистолей из моего кармана очень быстро перешли в его карман, не считая лошади, которую он тоже увел. Ну, как вы поживаете, любезный д’Артаньян?

— Нельзя, любезный Портос, быть счастливым во всем, заметил д’Артаньян: — разве вы не знаете пословицы: «кто несчастлив в игре, счастлив в любви». Вы слишком счастливы в любви, чтобы игра не мстила вам за себя; эка важность, что вы тут несчастливы. Разве у вас нет, счастливый плутишка, вашей герцогини, которая никогда не откажет придти вам на помощь?

— Но видите ли, любезный д’Артаньян, я играю очень несчастливо, продолжал Портос с самым развязным видом, нисколько не смущаясь: — поэтому я и написал, чтобы она прислала мне каких нибудь 50 луидоров, которые мне были положительно необходимы, принимая во внимание положение, в котором я находился…

— Ну?

— Должно быть, она была в своих поместьях, так как не ответила мне.

— В самом деле?

— Да, не ответила. Поэтому я отправил ей вчера второе послание, еще более убедительное, чем первое. Но однако, наконец вы здесь, дорогой мой, поговорим же о вас. Сознаюсь, что я начинал сильно безпокоиться о вас.

— Кажется, хозяин гостиницы держит себя прекрасно но отношению к вам, милый Портос, заметил д’Артаньян, показывая больному на полные кастрюли и пустые бутылки.

— Так себе, ничего! отвечал Портос. — Дня три или четыре тому назад этот грубиян подал мне, правда, какой-то счет, но я его вытурил в шею; и вот живу здесь и действую на правах победителя; но постоянно опасаюсь осады и, поэтому, как видите, вооружен с ног до головы.

— Однакоже, смеясь указал д’Артаньян на кастрюли и бутылки, — мне кажется, время от времени вы делаете вылазки.

— К несчастию, не я! возразил Портос. — Проклятая нога держит меня в постели, но Мускетон предпринимает разведки у неприятеля и добывает припасы. Друг мой, Мускетон, продолжал Портос, — видишь, к нам подошло подкрепление и следовательно понадобится добавление к провианту.

— Мускетон, обратился к нему д’Артаньян, — окажи мне услугу.

— Какую прикажете?

— Сообщи свой рецепт Плянше. Я ведь тоже могу быть осажденным в свою очередь и не буду в претензии, если он окружит меня теми же удобствами, какими ты окружаешь своего барина.

— О, отвечал самым скромным то нем Мускетон, — ничего нет легче. Нужно быть ловким, вот и все. Я был воспитан в деревне, а мой отец в трудные минуты жизни немного занимался браконьерством.

— А чем он вообще занимался?

— Он промышлял ремеслом, которое я всегда находил довольно прибыльным.

— Каким же именно?

— Во время войны католиков с гугенотами он видел, что католики во имя религии изводят гугенотов, а гугеноты — католиков, поэтому отец мой создал для себя смешанную религию, что позволяло ему быть самому то католиком, то протестантом. Обыкновенно он прогуливался со своим мушкетом на плече за придорожными изгородями, и когда видел одиноко идущого католика, протестантская вера немедленно увлекала его. Он прицеливался в путешественника, и когда последний находился от него шагах в десяти, между ними обыкновенно начинались переговоры, почти постоянно кончавшиеся тем, что путешественник, ради спасение жизни, оставлял ему свой кошелек. Само собой разумеется, что когда ему встречался гугенот, то его охватывало такое страстное усердие к католической вере, что он не понимал даже, каким образом четверть часа тому назад он мог сомневаться в преимуществе нашей святой религии; сам я, сударь, католик, а брата моего отец, верный своим убеждениям, сделан гугенотом.

— А как кончил этот достойный человек? спросил д’Артаньян.

— О, самым несчастным образом. Однажды он очутился на пустынной дороге между гугенотом и католиком, с которыми у него было уже дело. Узнавши его, они соединились и повесили его на дереве, а потом пришли похвастаться своей прекрасной выходкой в кабачок ближайшей деревни, в котором мы с братом попивали в это время вино.

— Что же вы сделали? спросил д’Артаньян.

— Мы не помешали им разсказывать, возразил Мускетон. — Потом, когда они разстались и разошлись в противоположные стороны, мой брат сел в засаду на католика, а я — на протестанта. Часа два спустя все было кончено; мы распорядились каждый со своим как следовало, дивясь предусмотрительности нашего бедного родителя, имевшого предосторожность воспитать нас в разных религиях.

— Действительно, судя по твоим разсказам, Мускетон, отец ваш был, должно быть, не дурак. Ты говоришь, что в тяжелые времена твой отец делался браконьером?

— Да, и он научил меня ставить силки и забрасывать удочки. Когда я увидел, что наш негодяй-хозяин кормит нас мясом, которое, положим, хорошо для крестьян, но совершенно не годится таким двум слабым желудкам, как наши, я снова принялся помаленьку за старое ремесло. Прогуливаясь в лесу, я стал ставить силки, а валяясь по берегам около воды, налаживал в прудах удочки. Таким образом, с Божией помощью, мы теперь не нуждаемся, как вы можете, сударь, сами удостовериться, ни в куропатках, ни в кроликах, ни в карпах и угрях, — все здоровой и легкой пище, приличной больным.

— Но вино? сказал д’Артаньян. — Кто снабжает вас вином? хозяин?

— Да как сказать: и да, и нет.

— Как это: и да, и нет?

— Снабжает-то он, это верно, но он не знает, что удостоен этой чести.

— Объяснись, Мускетон. Твоя беседа необыкновенно поучительна.

— Извольте, сударь. Случай натолкнул меня во время моих скитаний на одного испанца, который видел много стран и, между прочим, Новый Свет.

— Какое же отношение может иметь Новый Свет к этим бутылкам на конторке и комоде?

— Терпение, сударь, всему свой черед.

— Справедливо, Мускетон. Полагаюсь на тебя и слушаю.

— Испанец этот имел слугу, который сопровождал его в путешествии по Мексике. Слуга был моим соотечественником, и мы сошлись друг с другом еще скорее потому, что в наших характерах было много общого. Оба мы любили более всего охоту, и он разсказал мне между прочим, каким образом туземцы охотятся в пампасах на тигров и быков с простыми затяжными арканами-лассо, которые они набрасывают на шею этих свирепых животных. Сперва я не хотел верить, чтобы можно было достигнуть такой ловкости — кидать веревку куда захочется, за двадцать или тридцать шагов, но, сделав опыт, должен был признать справедливость разсказа. Мой друг ставил в тридцати шагах бутылку и каждый раз захватывал петлей за её горлышко. Я стал упражняться в этом искусстве, и так как природа одарила меня некоторыми способностями, то я кидаю теперь лассо не хуже уроженца тех стран. Но понимаете ли вы теперь в чем дело? У нашего хозяина превосходный винный погреб, но ключ от него он держит всегда при себе. В этом погребе имеется, однако, отдушина, и вот через нее-то я и кидаю свое лассо и вылавливаю, конечно, бутылочки наилучшого вина, так как мне отлично известно, в каком углу они стоят. Так вот, сударь, в каком отношении находится Новый Свет с теми бутылками, которые стоят на комоде и конторке. А теперь, не угодно ли вам будет попробовать нашего винца и без всякого предубеждения сказать нам, как вы его находите.

— Спасибо, любезный друг, спасибо, но, к несчастию, я только что хорошо закусил.

— Накрывай, однако, стол, Мускетон, сказал Портос: — а пока мы будем завтракать, д’Артаньян разскажет нам о своих приключениях за те десять дней, как он разстался с нами.

— Охотно, согласился д’Артаньян.

В то время, как Портос и Мускетон уничтожали завтрак с настоящим аппетитом выздоравливающих больных и тем братским согласием, которое сближает людей в несчастий, д’Артаньян разсказал, почему раненый Арамис вынужден был остановиться в Кревкоре; как он оставил в Амьене Атоса отбояриваться от четырех господ, обвинявших его в производстве фальшивой монеты, и как он, д’Артаньян, должен был убить графа Варда, чтобы доехать до Англии.

На этом д’Артаньян остановился, не желая откровенничать дальше. Он добавил только, что на возвратном пути захватил из Англии четырех великолепных лошадей: одну для себя, а остальных для каждого из своих товарищей; затем он объявил Портосу, что та из них, которая назначена ему, водворена уже в конюшне хозяина гостиницы.

В эту минуту вошел Плянше и доложил, что лошади достаточно отдохнули и доехать для ночлега в Клермон вполне возможно.

Д’Артанннн почти успокоился насчет Портоса; с другой стороны, ему хотелось поскорее получить известия относительно двух других своих друзей, поэтому он простился с больным товарищем и предупредил его, что отправляется в дорогу для дальнейших разведок. Впрочем, если Портос останется еще в продолжение семи-восьми дней в гостинице «Св. Мартина», то, предполагая возвратиться тою же дорогой, он готов взять его с собой.

Портос отвечал, что, по всем вероятиям, больная нога удержит его на это время, да к тому же ему необходимо остаться в Шантильи, пока не получит ответа от герцогини.

Д’Артаньян пожелал ему, чтобы ответ этот был благоприятен и пришел как можно скорее. Поручив затем Портоса попечениям Мускетона и заплатив по счету в гостинице, он снова пустился в путь с Плянше, у которого в поводу оказалось уже одной лошадью меньше.