Глава 24. Павильонъ

В девять часов д’Артаньян был в гвардейских казармах; он нашел Плянше в полном вооружении. Четвертая лошадь тоже была доставлена. Плянше был вооружен мушкетом и пистолетом.

На д’Артаньяне была шпага, а за пояс он заткнул два пистолета; затем оба сели на лошадей и выехали без шума. Ночь была темная, и никто не видел, как они уехали. Плянше поехал следом за господином и ехал в десяти шагах позади него.

Д’Артаньян миновал набережные, выехал через ворота Конференции и поехал по дороге, ведущей в Сен-Клу, который в то время был много красивее, чем теперь.

Все время, пока ехали городом, Плянше сохранял почтительное разстояние, которое он себе определил, но как только дорога начала делаться более пустынною и еще более стемнело, он понемногу стал сокращать это разстояние, так что, когда они въехали в булонский лес, он, вполне естественно, очутился рядом со своим господином. И действительно, нельзя не сознаться, что шелест больших деревьев и отражение в темном лесу лунного света сильно тревожили его. Д’Артаньян заметил, что с его слугой происходит что-то необыкновенное.

— Плянше, что с тобой? спросил он.

— Не находите ли вы, барин, что леса имеют сходство с храмами?

— Почему, Плянше?

— Да потому, что и в тех, и в других не говорят громко.

— Но отчего же ты не говоришь громко? Разве ты трусишь?

— Да, барин, я опасаюсь, что нас услышат.

— Опасаешься, что нас услышат? А между тем в нашем разговоре нет ничего безнравственного, любезный Плянше, и едва ли кто найдет, в чем бы нас можно было упрекнуть.

— Ах, барин, сказал Плянше, возвращаясь к более всего занимающей его мысли: — сколько у этого Бонасье чего-то скрытного в бровях и неприятного в движениях губ.

— Кто же заставляет тебя думать об этом Бонасье!

— Думают, сударь, о том, о чем думается, а не о том, о чем хочется думать.

— Это потому, что ты трус, Плянше.

— Барин, не смешивайте осторожность с трусостью; осторожность — добродетель.

— А ты, небось, добродетелен, Плянше? Не так ли?

— Смотрите, барин, кажется, там блестит дуло мушкета? Не нагнуть ли нам головы?

— В самом деле, прошептал д’Артаньян, вспомнивший о наставлениях де-Тревиля: — эта скотина кончит тем, что напугает и меня.

И он пустил лошадь рысью.

Плянше, точно тень, последовал за своим господином и продолжал рысью же ехать с ним рядом.

— Разве мы будем так ехать целую ночь, барин? спросил он.

— Нет, Плянше, ты уже приехал.

— Как я приехал? А вы, барин?

— Я? я еще сделаю несколько шагов дальше.

— И вы, барин, оставляете меня одного?

— Ты боишься, Плянше?

— Нет, но я только замечу вам, барин, что ночь будет очень холодная и что от ночного свежого воздуха можно схватить ревматизм, а слуга с ревматизмом — плохой слуга, в особенности для такого живого, веселого господина, как вы.

— Ну, что же, если тебе холодно, Плянше, поди в один из тех кабаков, которые ты там видишь, и жди меня завтра в шесть часов у дверей.

— Благодарю вас, барин, я и поел, и выпил на экю, который вы мне дали сегодня утром, так что у меня не осталось ни одного подлого гроша на тот случай, если мне сделается холодно.

— Вот тебе полпистоля до завтра.

Д’Артаньян спрыгнул с лошади, бросил поводья на руки Плянше и быстро удалился, завернувшись в плащ.

— Боже мой, как мне холодно! вскричал Плянше, как только потерял из виду барина, и, торопясь согреться, он поспешил поскорее постучаться в дверь домика, украшенного всеми атрибутами городского кабака.

Между тем д’Артаньян продолжал свой путь по проселочной дороге и дошел уже до Сен-Клу, но, вместо того, чтоб идти по большой дороге, он обошел замок, достиг одного очень отдаленного переулка и вскоре очутился против указанного в записке павильона. С одной стороны этого переулка тянулась большая стена, на углу которой находился павильон, а с другой — изгородь, защищавшая от прохожих маленький садик в глубине которого была жалкая хижина.

Д’Артаньян пришел на место свидания, и так как ему не было сказано, чтобы он каким-нибудь сигналом дал знать о своем присутствии, то он стал ждать.

Не слышно было ни малейшого шума; можно было подумать, что находишься за сто миль от столицы. Д’Артаньян прислонился к изгороди, предварительно оглядевшись кругом. Позади изгороди сада и хижины густой туман окутывал своими складками необъятное пространство, в котором покоится Париж, зияющая бездна, в которой блестело несколько светлых точек, зловещих звезд этого ада.

Но для д’Артаньяна все принимало счастливый вид, всякая мысль улыбалась ему, всякая темнота казалась прозрачной. Наступал час свидания. И действительно, через несколько минуть на башне Сен-Клу медленно раздались десять громких ударов. Было что-то мрачное в звуке этого бронзового колокола, который точно плакал среди ночи. Но каждый из этих ударов, составлявших часгичку ожидаемого часа, гармонически отзывался в сердце молодого человека. Глаза его были устремлены на маленький павильон, находившийся на углу стены, все окна которого были закрыты ставнями исключая одного в первом этаже. Через это окно проникал мягкий свет, серебривший дрожащие листья двух или трех лип, росших и сгруппировавшихся вне парка. Очевидно, что позади этого маленького окошечка, так приветливо освещенного, его ждала хорошенькая Бонасье.

Убаюканный этою сладкой мечтою, д’Артаньян без всякого нетерпения прождал еще полчаса, устремив глаза на это маленькое прелестное жилище, где можно было видеть часть потолка с позолоченной резной отделкой, доказывавшей изящество и остальной внутренности павильона.

На башне Сен-Клу пробило половину одиннадцатого.

На этот раз, неизвестно отчего у д’Артаньяна пробежала дрожь по жилам. Может быть, его начал пронимать холод, и чисто физическое ощущение он принимал за нравственное впечатление. Затем ему пришла мысль, что он, может быть, не так прочитал и что свидание назначено только в одиннадцать часов.

Он подошел к окну, стал там, куда падал из окна свет, вынул из кармана письмо и перечел его; ошибки не было: свидание было назначено именно в десять часов.

Он занял свое прежнее место, начиная тревожиться и этим молчанием, и этим одиночеством.

Пробило одиннадцать часов.

Д’Артаньян начал серьезно бояться, не случилось ли чего-нибудь с г-жой Бонасье.

Он три раза ударил в ладоши, — обыкновенный сигнал влюбленных; ему никто не ответил, даже эхо.

Тогда он с некоторой досадой подумал, что, может быть, молодая женщина заснула, дожидаясь его.

Он подошел к стене и сделал попытку влезть на нее, но стена была только что оштукатурена, и д’Артаньян вернулся, безполезно поломавши себе ногти.

В эту минуту он увидел деревья, листья которых продолжали серебриться от падающого на них света, и так как ветви одного из них выступали на дорогу, то он и заключил, что, взобравшись на их середину, он мог бы взглядом проникнуть во внутренность павильона.

С деревом сладить было легче; к тому же, д’Артаньяну было не более двадцати лет, а потому, следовательно, он еще помнил свои школьные похождения. В одну минуту он взобрался на дерево и через освещенные окна устремил глаза во внутренность павильона.

Д’Артаньян увидел странное явление, заставившее его задрожать с ног до головы: мягкий, ровный свет лампы освещал картину страшного безпорядка; одно оконное стекло было разбито, дверь выломана и, на половину сломанная, висела на петлях; стол, на котором, очевидно, был приготовлен великолепный ужин, валялся на полу; разбитые бутылки, раздавленные фрукты покрывали паркетный пол; все доказывало, что в этой комнате происходила жестокая, отчаянная борьба; д’Артаньяну показалось даже, что посреди этого странного безпорядка были клочки одежды, а на скатерти и на занавесках — кровяные пятна.

Он поспешил слезть с дерева со страшным биением сердца; ему хотелось видеть, не найдется ли других следов насилия.

Слабый, мягкий свет продолжал мерцать среди ночной тишины; д’Артаньян заметил тогда то, чего не замечал прежде, так как ничто не побуждало его обратить на это внимания, а именно, что на земле, местами утоптанной, местами изрытой, виднелись смешанные следы человеческих ног и лошадиных копыт. И кроме того, колеса кареты, повидимому приехавшей из Парижа, образовали в рыхлой земле глубокую колею, которая не шла дальше павильона и заворачивала обратно к Парижу.

Наконец, продолжая свои изследования, д’Артаньян нашел около стены разорванную женскую перчатку. Впрочем, эта перчатка во всех тех местах, где она не коснулась грязной земли, была безупречной чистоты и свежести. Эта была одна из тех раздушенных перчаток, которые любовники так любят срывать с хорошенькой руки.

По мере того, как д’Артаньян продолжал свои изследования, его лоб все более и более покрывался холодным, обильным потом, сердце сжималось ужасной тоской, дыхание сделалось прерывистым, а между тем, чтобы успокоить себя, он говорил, что, может быть, этот павильон не имеет ничего общого с г-жой Бонасье, что молодая женщина назначила ему свидание перед павильоном, а не в самом павильоне; что ее могла задержать в Париже служба, может быть даже ревность мужа.

Но как стена, пробитая брешью, все эти размышление были разрушены, уничтожены чувством душевной печали, которая в некоторых случаях овладевает всем нашим существом и громко говорит и во всем указывает нам, что нас ожидает большое несчастие.

Тогда д’Артаньян точно обезумел: он побежал на большую дорогу, пошел тем же путем, каким пришел раньше, дошел до парома и стал разспрашивать перевозчика.

Около семи часов вечера перевозчик перевез на пароме женщину, закутанную в черный плащ, которая, повидимому, очень старалась не быть узнанной, но именно вследствие принятых ею предосторожностей перевозчик обратил на нее большое внимание и заметил, что женщина была и молода, и красива.

В то время, как и теперь, масса молодых и хорошеньких женщин приезжала в Сен-Клу, и все они очень заботились о том, чтобы их не видели и не узнали, а между тем д’Артаньян не сомневался более ни одной минуты, что женщина, которую заметил перевозчик, была именно г-жа Бонасье

Д’Артаньян воспользовался светом лампы, освещавшей хижину перевозчика, чтобы еще раз перечесть записочку г-жи Бонасье и удостовериться, что он не ошибся, что свидание точно было назначено в Сен-Клу, а не где-нибудь в другом месте; напротив павильона д’Эстре, а не в другой улице.

Все клонилось к тому, чтобы доказать д’Артаньяну, что предчувствия его не обманывали и что случилось большое несчастие.

Он вернулся к замку бегом; ему казалось, что в его отсутствие в павильоне, может быть, случилось что-нибудь новое и что он получить там некоторые сведения.

Переулок оставался так же пуст и тот же самый ровный, мягкий свет проливался из окон.

Д’Артаньяну пришло тогда на ум, что эта немая, слепая развалина, без сомнения, все видела и, может быть, сообщит ему что-нибудь.

Калитка в заборе была заперта, но он перескочил через изгородь и, несмотря на лай цепной собаки, приблизился к хижине. При его первых ударах, когда он постучался, никто не ответил. Гробовое молчание царствовало в хижине, как и в павильоне, но так как эта хижина была его последней надеждой, он настойчиво продолжал стучать.

Вскоре послышался внутри легкий робкий голос, который, казалось, боялся сам, что его услышат.

Тогда д’Артаньян перестал стучать и начал просить отворить дверь голосом, выражавшим столько тревоги, ужаса и ласковой мольбы, что он мог бы успокоить самого трусливого. Наконец, старая, полусгнившая ставня отворилась, или, скорее, приоткрылась, и тотчас же снова закрылась, как только свет крошечной жалкой лампы, горевшей в одном углу, осветил перевязь, эфес шпаги и рукоятки пистолетов д’Артаньяна. Тем не менее, как ни было быстро это движение, д’Артаньян успел увидеть мельком голову старика.

— Ради Бога! сказал он, — выслушайте меня! Я жду одно лицо, которое не пришло, и я умираю от безпокойства. Не случилось ли какого-нибудь несчастия в окрестностях? Скажите.

Окно медленно открылось, и то же самое лицо показалось снова; только на этот раз оно было еще бледнее. Д’Артаньян откровенно разсказал свою историю, не называя никого. Он сказал, что у него было назначено свидание с молодой женщиной перед этим павильоном и что, видя, что она не приходить, он влез на липу и при свете лампы увидел весь безпорядок, царивший в комнате.

Старик внимательно слушал его и кивал головой в подтверждение того, что все было именно так; затем, когда д’Артаньян кончил, он покачал головой с таким видом, который не предвещал ничего хорошого.

— Что вы хотите сказать? вскричал д’Артаньян. — Ради Бога, скажите, объяснитесь!

— О, сударь! не спрашивайте меня ни о чем, потому что если я вам разскажу то, что я видел, наверное мне от этого будет мало хорошого.

— Так, значит, вы видели что-нибудь? В таком случае, ради Бога, продолжал он, бросая ему пистоль, — скажите, что вы видели, и даю вам слово дворянина, что у меня не вырвется ни одного слова.

Старик, видимо, боролся, но он видел столько искренности и печали на лице д’Артаньяна, что сделал ему знак молчать и сказал вполголоса:

— Было приблизительно часов девять, когда я услышал какой-то шум на улице и захотел узнать, что бы это могло означать; когда я подошел к калитке, я заметил, что в нее пытались войти. Так как я человек бедный и не боюсь быть обокраденным, то я и открыл калитку и в нескольких шагах от неё увидел трех мужчин. В тени, поодаль, стояла запряженная карета и верховые лошади. Эти лошади, очевидно, принадлежали трем мужчинам, одетым всадниками.

« — А, добрые господа мои! сказал я, — что вам угодно?

« — Наверное у тебя есть лестница? сказал тот из них, который казался начальником отряда.

« — Да, сударь, у меня есть лестница, с помощью которой я снимаю фрукты.

« — Одолжи ее нам и уходи прочь. Вот тебе экю за то, что мы тебя побезпокоили. Помни только, что если ты скажешь хоть одно слово из того, что увидишь и услышишь (я уверен, что, как бы мы тебе ни угрожали, ты все-таки подглядишь и подслушаешь) — ты погиб.

«С этими словами он бросил мне экю, который я поднял, и взял мою лестницу. В самом деле, заперев за ними калитку, я сделал вид, что вернулся к себе домой, но тотчас же опять вышел задней дверью и пробрался к кусту бузины, из-за которого мог все видеть, не будучи замеченным. Трое мужчин, отдав приказание подвезти карету без всякого шума, вытащили оттуда маленького человечка, толстого, коротенького, с проседью, плохо одетого во что-то темное, который с осторожностью поднялся по лестнице, сердито посмотрел во внутренность комнаты, сошел на цыпочках вниз и прошептал вполголоса:

« — Это она.

«Тотчас же тот, который говорил со мной, подошел к двери павильона, отпер ее ключом, который был у него, снова запер за собой дверь и исчез; в это самое время двое других взобрались на лестницу. Маленький старичок стоял у дверцы кареты, кучер сдерживал лошадей, а другой слуга держан верховых.

«Вдруг в павильоне раздались страшные крики, к окну подбежала женщина и открыла его, точно желая в него броситься, но как только она увидела двух мужчин, отскочила назад, а они оба бросились за ней в комнату.

«После этого я более ничего не видел, но слышал шум, как будто бы ломали мебель. Женщина кричала и звала на помощь, но вскоре эти крики затихли, трое мужчин подошли к окну, неся на руках женщину; двое из них сошли по лестнице и перенесли ее в карету, куда за ней вошел маленький старичок. Тот, который оставался в павильоне, запер окно, минуту спустя вышел через дверь и удостоверился, что женщина была действительно в карете. Двое его товарищей дожидали его уже сидя на лошадях; он в свою очередь вскочил в седло; слуга занял свое место около кучера, и карета быстро помчалась, конвоируемая тремя всадниками, и все было кончено. С этой минуты я ничего более не видел и не слышал».

Д’Артаньян, под влиянием этой ужасной новости, стоял неподвижен и нем, между тем как все муки гнева и ревности терзали и клокотали в его сердце.

— Но, мой господин, сказал старик, на которого это немое отчаяние, конечно, производило больше впечатления, чем могли бы это сделать крики и слезы, — не отчаивайтесь же так: они ведь не убили её, а это главное.

— Не знаете ли вы хоть приблизительно, спросил д’Артаньян: — кто руководил этой адской экспедицией?

— Я его не знаю.

— Но вы говорили с ним, вы могли его видеть?

— А, так вы хотите, чтобы я его описал?

— Да.

— Высокого роста, сухой, смуглый, с черными усами и глазами, но наружности дворянин.

— Так и есть, вскричал д’Артаньян: — опять он, всегда он! Кажется, это мой злой гений. А другой?

— Который?

— Маленький.

— О, этот не из вельмож, ручаюсь в этом; к тому же, у него не было шпаги и другие обращались с ним без всякого уважения.

— Какой-нибудь слуга, прошептал д’Артаньян. — Ах, бедная женщина, бедная женщина! Что они с ней сделали?!

— Вы обещали мне сохранить эту тайну, сказал старик.

— И я повторяю вам мое обещание, будьте покойны, я дворянин. У дворянина нет ничего дороже его слова, и я вам дал его.

Д’Артаньян с сокрушенным сердцем направился к парому. То ему не верилось, что это была г-жа Бонасье, и он надеялся увидеться с ней на следующий день в Лувре, то он боялся, не имела ли она интригу с другими и не этот ли ревнивец подкараулил и похитил ее. Он колебался, мучился, приходил в отчаяние.

— О, если б со мной были мои друзья! вскричал он: — у меня была бы по крайней мере надежда найти ее, но кто знает, что случилось с ними самими!

Было около полуночи; надобно было найти Плянше. Д’Артаньян велел открывать себе по дороге все кабаки, где только он замечал хоть малейший свет; ни в одном из них он не нашел Плянше. Подойдя к шестому, он вспомнил, что все его поиски были совершенно неосновательны: д’Артаньян назначил своему слуге свидание в 6 часов утра, и где бы он ни был, он имел на то полное право.

К тому же молодому человеку пришла в голову мысль, что, оставаясь в окрестностях того места, где случилось происшествие, ему, может быть, удастся получить некоторые разъяснения этого таинственного дела. Итак, придя в шестой кабак, как мы сказали, д’Артаньян остановился, спросил бутылку самого лучшого вина, выбрал самый темный угол у стола, облокотился и решился в таком положении дождаться утра; но и на этот раз надежда его опять была обманута, и хотя он насторожил уши и слушал с полным вниманием, но, кроме брани, глупых шуток и ругательств, которыми обменивались между собою работники, слуги и извозчики, составлявшие почтенное общество, в котором он находился, он не услышал ничего такого, что могло бы навести его на след бедной похищенной женщины. Поневоле он должен был, выпив от безделья и чтобы не возбудить подозрений бутылку вина, поискать себе в углу, по возможности, более или менее удобное положение и худо ли, хорошо ли заснуть. Д’Артаньяну, как уже помнят, было всего 20 лет, а в эти годы сон имеет такия неотъемлемые права, которые настоятельно предъявляет даже и в такие минуты, когда человеку очень тяжело.

Около 6 часов утра д’Артаньян проснулся с тем неприятным, тяжелым чувством, которое обыкновенно бывает после дурно проведенной ночи. Его туалет не потребовал много времени; он ощупал себя, чтобы узнать, не воспользовались ли его сном, чтобы обокрасть его, и, найдя свой брильянтовый перстень на пальце, кошелек в кармане и пистолеты за поясом, встал, расплатился за бутылку вина и вышел посмотреть, не будет ли он утром счастливее в поисках своего слуги, чем ночью. И, действительно, он вскоре заметил сквозь сырой и сероватый туман верного Плянше, который, держа в поводьях пару лошадей, задал его у дверей маленького кабака без окон, мимо которого д’Артаньян прошел, даже не заподозрив об его существовании.