Глава 23. Свиданіе

Д’Артаньян вернулся к себе бегом, и хотя было уже более трех часов ночи и ему пришлось идти по самым глухим и опасным кварталам Парижа, но он не имел ни одной неприятной встречи. Он нашел дверь своего коридора полуотворенною, поднялся к себе на лестницу и постучался в дверь тихонько, как было условлено между ним и его лакеем.

— Приносил кто-нибудь письмо ко мне? с живостью спросил д’Артаньян.

— Никто не приносил вам письма, сударь, ответил Плянше, — но есть письмо, которое само пришло.

— Что ты хочешь этим сказать, дурак?

— Я хочу сказать, что, вернувшись домой, я нашел на зеленом сукне стола в вашей спальне письмо, хотя ключ от вашей комнаты все время был у меня в кармане, и я ни разу не вынимал его.

— Но где же это письмо?

— Я оставил его там, где нашел сударь. Но неестественное дело, чтобы письма приходили сами к людям. Если бы еще окно было открыто или, по крайней мере, полуоткрыто, я ничего бы не сказал, а то нет: все было герметически закрыто. Берегитесь, сударь, тут наверное дело не совсем чисто.

Тем временем молодой человек бросился в комнату и распечатал письмо; оно было от г-жи Бонасье и заключало в себе следующие строки:

«Вас хотят горячо поблагодарить и передать нам такую же благодарность от других. Будьте завтра вечером, в десять часов, в Сен-Клу, напротив павильона, на углу дома д’Эстре. К. Б.».

Читая это письмо, д’Артаньян чувствовал, как его сердце то судорожно сжималось, то расширялось, в одно и то же время и мучительно, и приятно для сердца влюбленных.

Это была первая записка, которую он получил, это было первое свидание, которое ему назначили. Сердце его, полное радостного опьянения, замирало и, казалось, перестанет биться на пороге в земной рай, называемый любовью.

— Ну, что же, сударь? сказал Плянше, видя, как его барин попеременно то бледнел, то краснел: — ну что же, разве я не угадал, что тут дело неладно?

— Ты ошибаешься, Плянше, ответил д’Артаньян, — и в доказательство этого вот возьми экю и выпей за мое здоровье.

— Благодарю, сударь, за экю, который вы мне даете, и обещаю вам точно исполнять все ваши приказания; но тем не менее все-таки скажу, что письма, попадающия в запертые квартиры…

— Падают с неба, мой друг, падают с неба.

— Так барин доволен? спросил Плянше.

— Любезный мой Плянше, я самый счастливый человек на свете!

— И я могу воспользоваться вашим счастьем, сударь, чтобы пойти спать?

— Да, иди.

— Да будут на вас все благословения неба, сударь, но тем не менее это письмо…

И Плянше удалился, качая головой с видом сомнения, которое не вполне сгладила даже щедрость д’Артаньяна.

Оставшись один, д’Артаньян читал и перечитывал записку, затем он раз двадцать перецеловал эти строки, написанные рукой его прелестной любовницы. Наконец он лег, уснул, и ему снились золотые сны.

В семь часов утра он встал и позвал Плянше, который явился, отворив дверь только на второй зов, с лицом, носившим еще следы вчерашнего страха и безпокойства.

— Плянше, сказал ему д’Артаньян, — я ухожу из дому, может быть, на целый день, а потому до семи часов вечера ты свободен, но в семь часов будь дома и приготовь мне двух лошадей.

— Как кажется, мы опять собираемся подставлять нашу шкуру, чтобы ее пробили в нескольких местах?

— Ты возьмешь свой мушкет и пистолеты.

— Ну, что же! Не говорил ли я? вскричал Плянше. — Так и есть, я был в этом уверен… Проклятое письмо!

— Да успокойся же, дурак, на этот раз дело идет просто о приятной прогулке.

— Да, вроде такой же приятной прогулки, как в прошлый раз, когда на нас градом сыпались пули и всюду разставлены были ловушки.

— Впрочем, если вы боитесь, г. Плянше, возразил д’Артаньян, — я поеду без вас; я предпочитаю путешествовать один, чем иметь товарища, который вечно дрожит.

— Барин меня обижает, сказал Плянше: — а между тем, мне кажется, он видел, каким я показал себя на деле.

— Да, но я думал, что ты истратил всю свою храбрость за один раз.

— Барин увидит, что, при случае, у меня и еще найдется; только я прошу вас, сударь, не слишком щедро расходовать ее, чтобы у меня хватило надолго.

— Думаешь ли ты, что будешь в состоянии потратить из неё известное количество сегодня вечером?

— Надеюсь.

— Итак, я разсчитываю на тебя.

— В назначенный час я буду готов, но мне кажется, что у барина была только одна лошадь в гвардейских конюшнях?

— Может быть, и до настоящей минуты там стоит только одна, но сегодня вечером их будет там четыре.

— Кажется, наша поездка была за ремонтом?

— Совершенно верно, сказал д’Артаньян и, отдав Плянше последния приказания, вышел

Г. Бонасье стоял у дверей.

Намерение д’Артаньяна было пройти мимо, ничего не сказав почтенному торговцу, но последний с таким кротким и благодушным видом поклонился ему, что жилец поневоле принужден был не только ответить ему на поклон, но и вступить с ним в разговор

К тому же, как же не иметь некоторой снисходительности к мужу, жена которого назначила свидание в тот же самый вечер в Сен-Клу, напротив павильона г. д’Эстре! Д’Артаньян подошел к нему с самым любезным видом, на какой был только способен.

Разговор естественно коснулся тюремного заключение бедняги. Г. Бонасье, не знавший, что д’Артаньян слышал его разговор с незнакомцем Менга, разсказал своему молодому жильцу о преследованиях этого чудовища г. де-Ляффем, которого он в продолжение всего своего разсказа не называл иначе, как кардинальским палачом, и очень распространился о Бастилии, о железных запорах, о калитках, отдушинах, о решетках и всяких инструментах пытки.

Д’Артаньян слушал с удивительной любезностью и затем, когда тот кончил, спросил его:

— А относительно г-жи Бонасье узнали ли вы, кто ее похитил? Ведь я не забыл, что, благодаря этому неприятному случаю, я имел счастие познакомиться с вами.

— А, сказал Бонасье, — они были так осторожны, что не сказали мне этого, да и жена моя клялась всеми святыми, что она не знала этого. Но сами-то вы, продолжал г. Бонасье с полным добродушием, — что с вами было и что вы поделывали все эти дни? Я давно не видел ни вас, ни ваших друзей, и, должно полагать, вы не на улице Парижа так запылили ваши сапоги; я видел, как Плянше чистил их вчера.

— Вы правы, мой любезный Бонасье, я со своими друзьями совершил небольшое путешествие.

— Далеко?

— О, нет, каких-нибудь сорок миль отсюда: мы ездили проводить г. Атоса на Форжеские воды, где мои друзья и остались.

— А вы вернулись? спросил Бонасье, придавая своему лицу самое лукавое выражение. — Таким красавцам, как вы, не удается надолго получить отпуска от своей любовницы, и наверное вас с нетерпением ждали в Париже, не правда ли?

— Честное слово, это правда, смеясь отвечал молодой человек: — я в этом признаюсь вам тем более, мой любезный Бонасье, что от вас ничего нельзя скрыть. Да, меня ждали с большим нетерпением, ручаюсь вам в этом.

Легкое облачко пробежало по лицу Бонасье, но такое легкое, что д’Артаньян не заметил его.

— А теперь вас вознаградят за ваше прилежание, продолжал торговец с легким извинением в голосе, на которое д’Артаньян обратил не больше внимания, чем на минутное облачко, омрачившее перед тем лицо почтенного человека.

— Ага, вы притворяетесь добряком! смеясь, заметил д’Артаньян.

— Нет, я сказал это только для того, ответил Бонасье: — чтобы узнать, поздно ли вы вернетесь домой?

— Но к чему этот вопрос, любезный хозяин? спросил д’Артаньян, — разве вы намерены меня дожидаться?

— Нет, но после моего ареста и случившагося у меня воровства я очень пугаюсь, когда слышу, что отворяют дверь, в особенности ночью. Что ж делать, я совсем не военный!

— Ну, так не пугайтесь же, если я вернусь в час, два или три часа ночи. И если я даже вовсе не вернусь, вы все-таки не пугайтесь.

На этот раз Бонасье так побледнел, что д’Артаньян не мог не заметить этого и спросил, что с ним.

— Ничего, ничего. С тех пор, как меня постигли несчастия, я подвержен обморокам, которые случаются со мной вдруг, и теперь я вдруг почувствовал дрожь. Не обращайте на меня внимания. Вам только и заботы, что о своем счастии.

— В таком случае у меня много забот, потому что я счастлив.

— Не совсем еще, погодите… Вы сказали: сегодня вечером?

— Так что ж! Этот вечер настанет, надеюсь! А, может быть, вы его ждете с тем же нетерпением, как и я? Может быть, сегодня вечером г-жа Бонасье навестит своего супруга?

— Г-жа Бонасье сегодня вечером не свободна, важно ответил её муж: — она занята в Лувре своей службой.

— Тем хуже для вас, любезный хозяин, тем хуже; когда я счастлив, мне хочется, чтобы все были счастливы, но, повидимому, это невозможно.

И молодой человек удалился, хохоча во все горло от шутки, понятной, как он думал, только ему одному.

— Желаю вам хорошо повеселиться! отвечал Бонасье гробовым голосом.

Но д’Артаньян уже был слишком далеко, чтобы его услышать, да если бы и разслышал, в том настроении духа, в котором он был, вероятно, он и не заметил бы этого.

Он направился в отель г. де-Тревиля.

Его посещение накануне, как помнят, было очень коротко, и он не успел почти ничего объяснить. Он нашел г. де-Тревиля вне себя от радости. Король и королева были в высшей степени любезны с ним на балу. Правда, что кардинал зато был очень угрюм.

В час ночи он удалился с бала под предлогом, что ему нездоровится; что же касается до их величеств, то они вернулись в Лувр только в 6 часов утра.

— А теперь, сказал г. де-Тревиль, понижая свой голос и вопросительным взглядом осматривая все углы комнаты, чтобы убедиться, что они в самом деле одни, — теперь поговорим о вас, молодой друг мой, так как очевидно, что ваше счастливое возвращение было отчасти причиной радости короля, триумфа королевы и унижения его высокопреосвященства. Теперь вам следует сильно остерегаться.

— Чего же мне бояться, отвечал д’Артаньян: — пока я буду иметь счастье пользоваться милостью их величеств?

— Всего, поверьте мне. Кардинал не такой человек, чтобы позабыть мистификацию, пока не сведет счетов с мистификатором, а мистификатором был, как мне кажется, некий знакомый мне гасконец.

— Думаете ли вы, что кардиналу так же все хорошо известно, как вам, и что он знает, что это я был в Лондоне?

— Чорт возьми, вы были в Лондоне! Так это из Лондона вы привезли этот чудный брильянт, который блестит на вашем пальце? Берегитесь, любезный д’Артаньян, нехорошо принимать подарки от врага; кажется, на это даже есть какие-то латинские стихи… Постойте.

— Да, без сомнения, отвечал д’Артаньян, который никогда не мог вбить себе в голову никаких правил латинской грамматики и своим полным невежеством в этом отношении приводил в отчаяние наставника, — да, без сомнения, должно быть, есть какие-нибудь стихи.

— Да, наверно есть, сказал де-Тревиль, несколько знакомый с литературой: — де-Банефад говорил мне их когда-то… Постойте же… Ах, вот они:

Timeo Danaos et dona ferentes.

Это означает: «не доверяйтесь врагу, который делает вам подарки».

— Этот брильянт получен мною не от врага, капитан, ответил д’Артаньян: — мне дала его королева.

— Королева! о, о! сказал де-Тревиль. — Действительно, это настоящий царский подарок, стоящий не меньше тысячи пистолей. Но через кого же королева передала вам этот подарок?

— Она сама мне дала его.

— Где это?

— В кабинете, рядом с комнатой, где она переодевалась.

— Как?

— Она дала мне поцеловать свою руку.

— Вы поцеловали руку королевы?! вскричал де-Тревиль, смотря на д’Артаньяна.

— Её величество сделала мне честь удостоить меня этой милости.

— И это в присутствии свидетелей? Неосторожная трижды неосторожная!

— Нет, капитан, успокойтесь, никто этого не видел, сказал д’Артаньян, и он разсказал де-Тревилю, как это произошло.

— О, женщины, женщины! вскричал старый солдат: — я их хорошо узнаю по их романическим фантазиям; все, что имеет вид таинственности, их очаровывает. Итак, вы видели одну руку и больше ничего; вы встретите королеву и можете не узнать её; она может встретить вас и не узнает, кто вы.

— Нет, но по этому брильянту… сказал молодой человек.

— Слушайте, сказал де-Тревиль: — хотите я вам дам совет, хороший совет, совет друга?

— Вы окажете мне этим честь, капитан, сказал д’Артаньян.

— Если так, отправляйтесь к первому попавшемуся ювелиру и продайте ему брильянт за ту цену, которую он за него даст; каким бы жидом он ни был, вы всегда получите за него 800 пистолей. У пистолей нет имени, мой молодой человек, а этот перстень заключает в себе нечто ужасное, что может открыть тайну того, кто его носит.

— Продать этот перстень! Перстень, подаренный мне моей королевой! Никогда! сказал д’Артаньян.

— Так поверните же его по крайней мере камнем внутрь, бедный глупец, потому что каждому хорошо известно, что гасконский молодчик не найдет такой драгоценной безделушки в ларчике своей матери.

— Так вы думаете, что мне следует чего-нибудь опасаться? спросил д’Артаньян.

— То-есть я сражу вам, молодой человек, что тот, кто засыпает на мине, фитиль которой уже зажжен, должен считать себя вне опасности в сравнении с вами.

— Чорт возьми! сказал д’Артаньян, которого уверенный тон де-Тревиля начал сильно безпокоить, — чорт возьми! Но что же надо делать?

— Быть осторожным во всем и прежде всего. Кардинал обладаеть отличною памятью и длинными руками. Поверьте мне, он с вами сыграет какую-нибудь штуку.

— Но какую?

— Я почем знаю; разве не к его услугам все хитрости демона? Самое меньшее, что может быть с вами, это то, что вас арестуют.

— Как! Разве посмеют арестовать человека, состоящого на службе его величества?

— Чорт возьми! не поцеремонились же с Атосом! Во всяком случае, молодой человек, поверьте мне, как человеку, который тридцать лет находится при дворе: не будьте безпечны, полагаясь на вашу неприкосновенность, или вы погибли; скорее, напротив, — я советую вам, — всюду ищите врагов. Если будут искать с вами ссоры, избегайте этого, будь это хоть ребенок десяти лет; если на вас нападут ночью или днем, отступайте без всякого стыда; будете проходить через мост, щупайте каждую доску из опасения, чтобы какая-нибудь доска не провалилась под вашей ногой; если вы пойдете мимо строящагося дома, смотрите вверх из предосторожности, чтобы вам не упал на голову камень; если вы возвращаетесь поздно, пусть вас сопровождает слуга, и чтобы этот слуга был вооружен; к тому же: необходимо еще, чтобы вы были в нем вполне уверены. Не доверяйтесь никому на свете ни другу, ни брату, ни любовнице, в особенности любовнице.

Д’Артаньян покраснел.

— Любовнице? машинально повторил он: — но отчего не доверять больше ей, чем кому-либо другому?

— Потому что любовница — одно из самых любимых и действительных средств кардинала: женщина продаст вас за десять пистолей. Помните вы Далилу? Читали вы когда-нибудь Священное Писание?

Д’Артаньян вспомнил о свидании, назначенном в тот самый вечер г-жою Бонасье, но мы должны сказать в похвалу нашему герою, что дурное мнение, которое де-Тревиль имел вообще о всех женщинах, не внушало ему ни малейшого подозрения относительно его хорошенькой хозяйки.

— Кстати, спросил де-Тревиль: — что сделалось с вашими тремя товарищами?

— Я только что хотел спросить у вас, не получили ли вы какого-нибудь известия о них.

— Никакого.

— Я оставил их по дороге: Портоса в Шантильи — его вызвали на дуэль; Арамиса в Кревкёре с пулей в плече и Атоса в Амьене, обвиненного в изготовлении фальшивой монеты.

— Вот видите! сказал де-Тревиль: — а как же вам удалось ускользнуть?

— Чудом, капитан, должен сознаться: я получил ударь шпаги в грудь и пригвоздил графа де-Варда точно бабочку к стене на краю дороги в Калэ.

— Этого еще недоставало! Де-Варда, человека преданного кардиналу, двоюродного брата Рошфора! Слушайте, милый друг, мне пришла в голову мысль.

— Говорите, капитан.

— На вашем месте я поступил бы иначе.

— Как именно?

— В то время, как его высокопреосвященство велел бы меня искать в Париже, я бы потихоньку, без всякого шума, повернул по дороге в Пикардию и поехал бы узнать, что сталось с тремя моими товарищами. Чорт возьми! они вполне заслуживают этого внимания с вашей стороны.

— Добрый совет, капитан, завтра я поеду.

— Завтра, но почему же не сегодня вечером?

— Сегодня, капитан, меня удерживает в Париже очень важное дело.

— Ах, молодой человек, молодой человек! Какая-нибудь любовная интрижка. Повторяю вам, берегитесь, — женщина погубила нас всех без исключения, она же и снова погубить нас всех. Последуйте моему совету, уезжайте сегодня вечером.

— Невозможно, капитан.

— Значит, вы дали слово?

— Да, капитан.

— Это другое дело, но обещайте мне, что если вас не убьют сегодня ночью, то завтра вы уедете.

— Обещаю.

— Не нужно ли вам денег?

— У меня еще есть 50 пистолей. Думаю, что мне этого хватит.

— А вашим товарищам?

— Я думаю, что и у них нет в них недостатка. Мы выехали из Парижа, имея каждый по 75 пистолей в кармане.

— Увижу я еще вас перед вашим отъездом?

— Не думаю, капитан, разве случится еще что-нибудь новое.

— В таком случае, доброго пути.

— Благодарю, капитан.

Д’Артаньян простился с де-Тревилем, тронутый более, чем когда-нибудь, отеческой заботой де-Тревиля к его мушкетерам. Он зашел по очереди к Атосу, Портосу и Арамису; ни один из них не возвращался. Слуг тоже не было, и он не имел возможности получить какия-либо сведения о тех или о других.

Проходя мимо гвардейских казарм, он заглянул в конюшню: из четырех три лошади уже были там. Плянше, в высшей степени изумленный, чистил их скребницей, и две из них ужо были совсем вычищены.

— Ах, барин, сказал Плянше, увидя д’Артаньяна, — как я рад, что вижу вас!

— Почему это, Плянше? спросил молодой человек

— Доверяете ли вы нашему хозяину, Бонасье?

— Я? Нисколько.

— Как вы хорошо делаете, барин!

— Но почему ты меня спрашиваешь об этом?

— А потому, что в то время, как вы говорили с ним, — отнюдь не подслушивая вас, — я следил за вами и заметил, барин, как он два или три раза изменился в лице.

— Вот как!

— Барин не заметил этого, занятый только что полученным письмом, а я напротив; странный способ, каким это письмо попало к нам в дом, заставил меня держаться настороже, и я не упустил из виду ни малейшого изменения в его лице.

— И ты вывел заключение?

— Что наш хозяин изменник.

— Право?

— Тем более, что как только вы, сударь, оставили его и скрылись за углом улицы, Бонасье тотчас же взял шляпу, запер дверь и пустился бегом в противоположную улицу.

— Действительно, ты правь, Плянше, все это кажется мне очень подозрительным, и будь покоен, мы не заплатим ему за квартиру без того, чтобы все это не объяснилось точно и ясно.

— Вы шутите, барин, но сами увидите.

— Что делать, Плянше, — чему быть, того не миновать.

— Так вы не отказываетесь от вечерней прогулки?

— Совсем напротив, Плянше: чем больше я сержусь на Бонасье, тем сильнее мне хочется отправиться на свидание, назначенное мне письмом, которое тебя так безпокоит.

— В таком случае, если это окончательное ваше решение…

— Непоколебимое, мой друг… Итак, в девять часов будь готов и жди меня здесь, в казармах, я приду за тобой.

Плянше, убедившись, что нет никакой надежды заставить своего барина отказаться от его намерения, глубоко вздохнул и принялся за чистку третьей лошади.

Д’Артаньян был в сущности малый очень благоразумный: вместо того, чтобы вернуться домой, он пошел обедать к тому священнику-гасконцу, который в минуту полного безденежья угостил его и трех его товарищей завтраком.