Глава 22. Балетъ «Мерлезонъ»

На другой день во всем Париже только и было разговору о бале, который город давал королю и королеве и на котором их величества должны были танцовать знаменитый балет «Мерлезон», любимый балет короля. И действительно, целых восемь дней в городской ратуше шли приготовления к этому торжественному празднику. Плотники устроили возвышение полукругом, на котором должны были возседать приглашенные дамы; бакалейные торговцы украсили залы двумястами белых восковых свечей, что было неслыханной роскошью для того времени; были, наконец, приглашены 20 скрипок, и им обещана была двойная, против обыкновенной, плата, так как они должны были играть целую ночь.

В 10 часов утра г. де-ла-Кост, прапорщик королевских гвардейцев, в сопровождении двух полицейских и нескольких корпусных стрелков, пришел к г. Клементу, актуариусу города, спросить ключи от всех дверей комнат и бюро отеля. Эти ключи были ему вручены немедленно; к каждому из них был прикреплен билетик, с указанием, от каких он дверей, и с этой минуты на де-ла-Коста была возложена охрана всех дверей и ходов. В 11 часов пришел Дюалье, капитан гвардейцев, и привел с собой 50 стрелков, которые тотчас же были разставлены по всей ратуше у указанных им дверей.

В три часа пришли еще две роты гвардейцев: одна французская, а другая швейцарская. Рота французских гвардейцев на половину состояла из гвардейцев г. Дюалье, а на половину — из гвардейцев роты Дезессара. В шесть часов вечера начался съезд приглашенных. По мере того, как они приезжали, их вводили в большую залу и размещали на приготовленных возвышениях.

В девять часов приехала президентша бала. Так как после королевы она являлась на балу самым главным лицом праздника то она была встречена гласными города и помещена в ложе напротив той, которая предназначалась для королевы.

В 10 часов поставили угощение из разных сластей для короля в маленькой зале со стороны церкви св. Иоанна, напротив городского серебряного буфета, у которого были поставлены четыре стрелка.

В полночь раздались громкия и многочисленные радостные восклицания: это ехал король по улицам, ведущим из Лувра к городской думе и иллюминованным разноцветными фонариками. Тотчас же городские старшины, одетые в драповые плащи и предшествуемые шестью сержантами с факелами в руках, вышли встретить короля на ступенях лестницы, где его приветствовал купеческий голова. Его величество в ответе своем извинился, что приехал так поздно, но сложил всю вину на кардинала, задержавшого его разговором о государственных делах до одиннадцати часов.

Его величество приехал в парадной одежде вместе с его королевским высочеством, своим братом, графом де-Суасоном, великим приором герцогом де-Лонгсвиль, герцогом Ульбефом, графом д’Аркур, графом де-ла-Рош-Гюйоном, г. де-Лианкур, г. де-Борода, графом де-ла-Крамайль и кавалером де-Сувре. Все заметили, что король был печален и озабочен. Один кабинет был приготовлен для короля, а другой — для его брата. В каждом из этих кабинетов были приготовлены маскарадные костюмы. То же было приготовлено для королевы и для президентши. Кавалеры и дамы свиты их величеств должны были одеваться по-двое в нарочно приготовленных для этого комнатах. Прежде, чем войти в свой кабинет, король приказал, чтобы его тотчас же известили, как только покажется кардинал.

Через полчаса по прибытии короля снова раздались крики и восклицания: на этот раз они давали знать о приезде королевы; старшины поступили точно так же как и прежде: предшествуемые сержантами, они двинулись навстречу своей коронованной гостье.

Королева вошла в залу; все заметили, что так же, как и король, она имела усталый и грустный вид. В ту самую минуту, как она вошла, занавесь маленькой ложи, остававшейся до этих пор закрытой, отдернулась, и показалась бледная голова кардинала в костюме испанского кавалера. Его глаза устремились на королеву, и на губах проскользнула блаженно-радостная улыбка: на королеве не было брильянтовых наконечников. Королева на некоторое время остановилась, принимая приветствия старшин города и отвечая на поклоны дам. Вдруг у одной из дверей залы показался король с кардиналом. Кардинал говорил ему что-то шопотом, и король был очень бледен. Король прошел сквозь толпу без маски, с едва завязанными лентами своего камзола, подошел к королеве и взволнованным голосом спросил:

— Королева, отчего же, скажите, вы не надели брильянтовых наконечников, когда вы знали, что мне будет приятно видеть их на вас?

Королева бросила взгляд вокруг и увидела позади себя кардинала, улыбавшагося сатанинской улыбкой.

— Король, ответила королева взволнованным голосом: — я не надела их потому, что боялась, чтобы посреди этой ужасной толпы с ними чего-нибудь не случилось.

— И вы худо сделали, королева! Если я вам сделал подарок, то для того, чтобы вы наряжались в нею. Я вам говорю, что вы худо сделали!

И голос короля задрожал от гнева.

Все смотрели и слушали с удивлением, не понимая, что происходить.

— Король, сказала королева, — я могу послать за ними в Лувр, где они находятся, и таким образом желание вашего величества будет исполнено.

— Пошлите, королева, пошлите как можно скорее, потому что через час начнется балет.

Королева поклонилась в знак покорности и последовала за дамами, которые должны были отвести ее в кабинет. Король также ушел в свой кабинет.

На минуту в зале сделалось смятение и замешательство: все заметили, что что-то произошло между королем и королевой. Но они оба говорили тихо, все, из уважения, на несколько шагов отступили, и никто ничего не слышал. Скрипки громко играли, но их никто не слушал. Король вышел первым из своего кабинета; на нем был один из изящнейших охотничьих костюмов; брат короля и другие были одеты точно так же, как и он. Этот костюм больше всего шел королю и в нем он, действительно, казался первым дворянином своего королевства. Кардинал подошел к королю и передал ему шкатулку. Король, открыв ее, нашел два брильянтовых наконечника.

— Что это означает? спросил он у кардинала.

— Ничего, отвечал последний. — Если только королева наденет наконечники, в чем я сомневаюсь, сочтите их, ваше величество, и если их окажется только десять, спросите у её величества, кто мог у неё похитить эти два.

Король взглянул на кардинала вопросительным взглядом, но не успел ничего у него спросить, как вырвался всеобщий крик восторга. Если король имел вид первого джентльмена в своем королевстве, то королева, наверное, была самой красивейшей женщиной в целой Франции. И надо сказать правду, охотничий туалет шел ей как нельзя больше: на ней была фетровая шляпа с голубыми перьями, бархатный сюртук жемчужно-матового цвета, застегнутый брильянтовыми аграфами, и голубая атласная юбка, вся вышитая серебром. На левом плече сверкали брильянтовые эксельбантные наконечники, прикрепленные к банту одного цвета с перьями и юбкой.

Король задрожал от радости, а кардинал — от гнева. Впрочем, они были еще на таком далеком разстоянии от королевы, что не могли сосчитать наконечников: они были на королеве, но дело в том, было ли их десять или двенадцать. Скрипки в это время подали знак к началу балета. Король подошел к президентше бала, с которой он должен был танцовать, а его высочество, брат короля, — к королеве. Встали на свои места, и балет начался.

Король танцовал как раз против королевы и каждый раз, как он проходил мимо неё, он пожирать глазами эти наконечники, которых не мог сосчитать. Холодный пот покрыл лоб кардинала. Балет длился целый час; было 16 выходов. Балет кончился и, посреди восторженных апплодисментов всей залы, каждый отвел свою даму на её место; король воспользовался предоставленной ему привилегией оставить даму, не провожая, и быстро приблизился к королеве.

— Благодарю вас, королева, сказал он: — что вы уступили моим желаниям, но мне кажется, что вам недостает двух наконечников, и я возвращаю их вам.

С этими словами он подал королеве два брильянтовых наконечника, переданных ему кардиналом.

— Как, ваше величество! вскричала молодая королева, притворяясь удивленной: — вы мне дарите еще два, но тогда у меня их будет четырнадцать?

И действительно, когда король сосчитал, все двенадцать наконечников оказались на плече её величества,

Король позвал кардинала.

— Однако, что все это значит, кардинал? спросил король строгим голосом.

— Это значит, ваше величество, отвечал кардинал: — что я желал преподнести эти два наконечника её величеству и, не смея сделать этого лично, прибегнул к такому средству.

— А я тем более благодарна вашему высокопреосвященству, ответила Анна Австрийская с улыбкой, доказывавшей, что она не была одурачена его гениальной любезностью: — что я уверена в том, что эти два наконечника стоят вам так же дорого, как стоили все 12 его величеству.

Затем, поклонившись королю и кардиналу, королева направилась в комнату, где она одевалась и где должна была раздеться.

Внимание, которое мы должны были посвятить знатным лицам, выведенным нами в начале этой главы, отвлекло нас на минуту от того, которому Анна Австрийская обязана была своим неслыханным триумфом, только что одержанным ею над кардиналом, и который, никому неизвестный, смущенный, затерянный в тесной толпе, стоял у одной из дверей и смотрел оттуда на эту сцену, понятную только четырем лицам: королю, королеве, его высокопреосвященству и ему.

Королева только что вошла в свою комнату, и д’Артаньян собирался удалиться, как вдруг почувствовал, что кто-то дотронулся до его плеча; он обернулся и увидел молодую женщину, которая сделала ему знак следовать за ней. Лицо этой молодой женщины изображало волчью голову из черного бархата, но, несмотря на эту предосторожность, принятую, впрочем, скорее для других, чем для него, он тотчас же узнал свою руководительницу, воздушную и умную г-жу Бонасье. Накануне им едва удалось видеться у швейцара Жермена, куда д’Артаньян вызвал ее. Молодая женщина так спешила сообщить королеве чудное известие о счастливом возвращении своего гонца, что молодые любовники едва перекинулись между собой несколькими словами. Итак, д’Артаньян последовал за г-жой Бонасье, движимый двойным чувством любви и любопытства. Пока они шли и по мере того, как коридоры делались более пустынными, д’Артаньян хотел остановить молодую женщину, схватить, полюбоваться ею, хотя бы одну минуту, но, быстрая, как птица, она каждый раз ускользала из его рук, и когда он начинал говорить, её пальчик, которым она ему закрывала рот с повелительным, полным грации и прелести жестом, напоминал ему, что он был в руках той власти, которой должен слепо повиноваться и которая не допускала с его стороны ни малейшей жалобы; наконец, после нескольких поворотов и переходов, г-жа Бонасье отворила дверь и ввела молодого человека в совершенно темный кабинет. Там она сделала ему опять знак хранить молчание и отворила вторую дверь, скрытую в обоях. В комнату проник вдруг яркий свет. Г-жа Бонасье скрылась. Д’Артаньян некоторое время не двигался с места, задавая себе вопрос, где он очутился, но вдруг луч света, проникнувший в эту комнату, теплый благоуханный воздух, дошедший до него разговор двух или трех женщин, говоривших изящным и вместе с тем почтительным тоном, и несколько раз повторенное слово «ваше величество» ясно доказали ему, что он был в комнате рядом с кабинетом королевы. Молодой человек стоял в тени и ожидал. Королева имела вид очень веселый и счастливый, что, казалось, очень удивляло окружавших ее лиц, видевших ее почти всегда озабоченной. Королева объясняла свою веселость великолепием праздника, удовольствием, которое доставил ей балет. Противоречить королеве, смеялась ли она, или плакала, не позволялось, и все еще более восхваляли любезность городских старшин Парижа.

Д’Артаньян не знал королевы, но он скоро различил её голос между всеми другими прежде всего по легкому иностранному акценту, а затем по повелительному тону, который невольно, совершенно естественно, слышится во всех словах коронованных особ. Он слышал, как она приближалась и удалялась от двери и два или три раза он мог уловить даже, её тень, пересекавшую свет. Наконец, вдруг рука обворожительной формы и белизны показалась из-за приотворенной двери; д’Артаньян понял, что это была его награда: он бросился на колени, схватил эту руку и почтительно прикоснулся к ней губами; затем рука скрылась, оставив в его руках какую-то вещицу; он догадался, что это был перстень; дверь тотчас же затем затворилась, и д’Артаньян очутился в полнейшей темноте. Д’Артаньян надел перстень на палец и стал снова ожидать; было очевидно, что не все еще кончено: вслед за наградой за самоотверженность должна последовать награда за любовь. К тому же балет был окончен, но вечер только что начался: ужин был назначен в три часа, а часы св. Иоанна пробили недавно два и три четверги.

Мало-по-малу голоса стихли в соседней комнате, затем они стали удаляться, потом дверь кабинета, где находился д’Артаньян, отворилась, и в нее стремительно вошла г-жа Бонасье.

— Наконец-то вы! вскричал д’Артаньян.

— Молчите! сказала молодая женщина, прикладывая руку к его губам: — молчите и отправляйтесь той же дорогой, по которой пришли.

— Но когда и где я опять увижу вас? вскричал д’Артаньян.

— Вы узнаете это из записочки, которую найдете у себя дома. Идите, идите!

И с этими словами она открыла дверь коридора и вытолкнула в нее д’Артаньяна из комнаты.

Д’Артаньян повиновался с покорностью ребенка, без сопротивления и без возражения, что доказывало что он действительно был влюблен.