Глава 21. Графиня Винтеръ

В продолжение всей дороги герцог разспрашивал д’Артаньяна не о том, что случилось, а о том, что д’Артаньяну было известно. Сопоставляя то, что он слышал от молодого человека, со своими собственными воспоминаниями, он мог составить себе довольно верное представление об опасном положении, на что, впрочем, указывало и письмо королевы, как оно ни было коротко и неясно. Но его больше всего удивляло то, как кардиналу, в высшей степени заинтересованному в том, чтобы не допустить этого молодого человека ступить ногой в Англию, не удалось остановить его в дороге, и тогда д’Артаньян разсказал ему, какие предосторожности были приняты, и как, благодаря преданности своих трех друзей, которых он оставил всех, окровавленными, по дороге, ему удалось расквитаться за удар шпаги, проколовшей письмо королевы, за что граф де-Вард так дорого поплатился.

Слушая этот разсказ, переданный с замечательной простотой, герцог от времени до времени посматривал на молодого человека, как бы не понимая, как столько осторожности, храбрости и преданности соединялось в одном человеке, которому по лицу нельзя было дать более 20 лет.

Лошади мчались, точно ветер, и в несколько минут они были у ворот Лондона. Д’Артаньян думал, что, приехавши в город, герцог замедлит свой ход, но было не так: он продолжал мчаться во всю прыть, мало заботясь о том, что мог сбить кого-нибудь по дороге. И действительно, проезжая Сити, с ним было два или три подобных случая, но Букингам не повернул даже головы, чтобы посмотреть, что случилось с теми, кого он опрокинул. Д’Артаньян следовал за ним посреди криков, очень похожих на проклятия.

Въехав во двор своего отеля, Букингам спрыгнул с лошади и, нимало не безпокоясь о ней, бросил ей повод на шею и поспешил на крыльцо. Д’Артаньян сделать тоже самое, впрочем, немножко безпокоясь за этих благородных животных, достоинство которых он мог оценить; но он скоро утешился, увидя, как 3 или 4 лакея быстро выскочили из кухонь и конюшен и тотчас же взяли лошадей.

Герцог шел так скоро, что д’Артаньяну трудно было поспевать за ним; он прошел одну за другою несколько зал, убранных с таким изяществом, о котором самые знатные вельможи Франции не имели никакого понятия, и достиг наконец спальни, которая была чудом вкуса и роскоши. В алькове этой комнаты была дверь, скрытая обоями, которую герцог открыл маленьким золотым ключом, висевшим у него на шее на золотой же цепочке.

Из скромности д’Артаньян остался позади, но Букингам в ту минуту, как переступал порог этой двери, обернулся и, видя нерешительность молодого человека, сказал:

— Войдите, и если вы имеете счастие бывать у её величества, разскажите ей, что вы видели.

Ободренный этим приглашением, д’Артаньян последовал за герцогом, который запер за ним дверь; тогда оба очутились в маленькой комнатке, вроде часовни, обтянутой персидской шелковой материей, затканной золотом, ярко освещенной множеством свечей. Над возвышением, вроде престола, под балдахином из голубого бархата с белыми и красными перьями, был помещен во весь рост портрет Анны Австрийской, так поразительно похожий, что д’Артаньян от неожиданности вскрикнул: казалось, королева сейчас заговорить. На этом престоле, под портретом, стояла шкатулка, в которой хранились брильянтовые наконечники. Герцог подошел к престолу, преклонил колени и открыл шкатулку.

— Вот, сказал он, вынимая из шкатулки большой бант из голубых лент, сверкавший брильянтами, — вот эти драгоценные наконечники, с которыми я поклялся быть похороненным. Королева мне их дала, королева и берет назад: да будет во всем её воля.

Затем он начал целовать один за другим эти наконечники, с которыми ему нужно было разстаться. Вдруг он вскрикнул от ужаса.

— Что такое? с безпокойством спросил д’Артаньян, — что с вами случилось, милорд?

— А то, что теперь все потеряно, вскричал Букингам, побледнев, как мертвец: — недостает двух из этих наконечников: их теперь только десять!

— Думает ли милорд, что они у него потеряны, или что они у него украдены?

— Их украли у мени, отвечал герцог, — и это дело кардинала. Смотрите: видите — ленты, к которым они были прикреплены, отрезаны ножницами.

— Если бы милорд мог догадаться, кто совершил это воровство… Может быть, они еще в руках у того лица?

— Постойте, постойте! вскричал герцог. — Единственный раз, когда я надел эти наконечники, это на бал короля, 8 дней тому назад в Виндзоре. Графиня Винтер, с которой я был в ссоре, подошла ко мне на этом балу. Это примирение было мщением ревнивой женщины; с этого дня я её больше не видел, эта женщина — агент кардинала.

— Но можно же их найти в целом свете? вскричал д’Артаньян.

— О, да, да, вскричал Букингам, стискивая зубы от гнева, — да, это ужасный враг. Но, впрочем, когда же должен состояться этот бал?

— В будущий понедельник.

— В будущий понедельник! 5 дней впереди, этого времени для нас более чем достаточно. Патриций, вскричал герцог, отворяя дверь часовни. — Патриций!

Появился камердинер герцога.

— Ювелира и секретаря!

Камердинер вышел из комнаты очень быстро, не проронив ни слова, что доказывало его привычку повиноваться слепо, без возражений.

Секретарь явился раньше ювелира. Это было совершенно понятно: он жил в том же доме. Он застал герцога Букингама сидящим в своей спальне за столом.

Букингам собственноручно написал несколько слов.

— Г. Джаксон, сказал он ему, — вы тотчас же отправитесь к лорду-канцлеру и передалите ему, что я поручаю ему исполнить мои приказания. Я требую, чтобы они были обнародованы сейчас же.

— Но, монсиньор, если лорд-канцлер спросит меня о причинах, заставивших вашу светлость прибегнуть к такой необычайной мере, что я отвечу ему?

— Что это моя добрая воля и что я никому не должен отдавать отчета в своих действиях.

— Будет ли это ответом, который можно передать его величеству, сказал, улыбаясь, секретарь, — если его величество полюбопытствует узнать, почему ни один корабль не может выйти из гаваней Великобритании?

— Вы правы, ответил Букингам, — он ответит в таком случае королю, что я решился на войну, и это одна из первых неприязненных мер относительно Франции.

Секретарь поклонился и вышел.

— Значит, с этой стороны мы спокойны, сказал Букингам, обращаясь к д’Артаньяну — Если наконечники еще не отправлены во Францию, они прибудут только после вас.

— Каким образом?

— Я только что наложил запрещение на выход из гаваней всех судов, которые в настоящую минуту стоят в портах его величества, и ни одно из них без особого разрешения не может сняться с якоря.

Д’Артаньян с изумлением посмотрел на этого человека, пользовавшагося для своих любовных дел неограниченной властью, которою был облечен доверием короля. Букингам, по выражению лица молодого человека, угадал его мысли и улыбнулся.

— Да, сказал он, — да, это потому, что Анна Австрийская — моя настоящая королева; по одному её слову я готовь изменить моему отечеству и моему королю. Она просила меня не посылать протестантам Ларошели помощи, которую я им обещал, — и это было сделано. Я не сдержал своего слова, но я повиновался её желанию, и скажите, не был ли я щедро вознагражден за мое послушание, так как я ему обязан этим портретом?!

Д’Артаньян удивился, на каких тонких, невидимых нитях висит иногда судьба народа и жизнь стольких людей. Он был глубоко погружен в свои размышления, когда вошел ювелир. Это был ирландец, один из самых искуснейших мастеров своего дела, который сам признавался, что наживает 100,000 ливров в год от одного герцога Букингама.

— Г. Орели, сказал герцог, уводя его в свою часовню, — посмотрите на эти брильянтовые наконечники и скажите мне, что стоит каждый из них?

Ювелир бросил беглый взгляд на изящество их отделки, разсчитал цену каждого брильянта и, не колеблясь, ответил:

— Полторы тысячи пистолей за каждый, милорд.

— Сколько потребуется дней, чтобы приготовить два таких наконечника? Вы видите, тут недостает двух.

— 8 дней, милорд.

— Я заплачу 3 тысячи пистолей за каждый, но мне необходимо, чтобы они были готовы к послезавтра.

— Милорд будет иметь их.

— Вы драгоценный человек, г. Орели, но это еще не все: эти наконечники не могут быть никому доверены, их нужно сделать здесь же, во дворце.

— Невозможно, милорд, никто, кроме меня, не может сделать этого так, чтобы не видно было ни малейшей разницы между новыми и старыми.

— В таком случае, мой любезный г. Орели, — вы мой пленник, и если бы даже вы захотели выйти сию же минуту из моего дворца, вы не могли бы этого сделать; покоритесь вашей участи. Назовите мне тех из ваших подмастерьев, которые вам понадобятся, а также те инструменты, которые они должны принести.

Ювелир знал герцога и знал также, что всякое возражение совершенно безполезно, а потому он тотчас же решился.

— Мне будет позволено предупредить мою жену? спросил он.

— О, вам будет разрешено даже с ней видеться, любезный Орели: ваш плен будет приятен вам, будьте спокойны, и как всякое безпокойство требует известного вознаграждения, то сверх платы, назначенной вами за два наконечника, вот вам чек на тысячу пистолей, чтобы вы забыли о скуке, которую я вам причиняю.

Д’Артаньян не мог придти в себя от изумления, видя, как Букингам свободно распоряжался и людьми, и деньгами.

Ювелир написал своей жене письмо, вложив в него чек на тысячу пистолей, взамен которого просил ее прислать ему лучшого из своих подмастерьев, известный подбор брильянтов, вес и название которых он ей обозначил, и целый список инструментов.

Букингам проводил ювелира в назначенную для него комнату, которая в полчаса превратилась в мастерскую. Затем он поставил у каждой двери часового, с воспрещением впускать туда кого бы то ни было за исключением его камердинера Патриция. Излишне прибавлять, что ювелиру Орели и его помощнику было запрещено выходить под каким бы то ни было предлогом.

Покончив с этой стороной дела, Букингам вернулся к д’Артаньяну.

— Теперь, мой юный друг, сказал он, — Англия принадлежит нам двоим; чего вы хотите, чего желаете?

— Постель, ответил д’Артаньян, — потому что, признаюсь, в настоящую минуту это именно то, что мне всего нужнее.

Букингам поместил д’Артаньяна в комнате рядом со своей. Он хотел иметь молодого человека под рукою не потому, чтобы он не доверял ему, а для того, чтобы иметь кого-нибудь около себя, с кем можно было постоянно говорить о королеве. Час спустя в Лондоне был обнародован указ о воспрещении выпускать из гаваней суда во Францию, даже и почтовые пакетботы. В глазах всех это было объявлением войны.

На третий день, в одиннадцать часов, оба брильянтовые наконечника были готовы и до такой степени точно и верно сделаны с оригиналом, что Букингам не мог отличить новые от старых, и даже самый опытный знаток мог бы легко ошибиться.

Он приказал сейчас же позвать д’Артаньяна.

— Смотрите, сказал он ему: — вот брильянтовые наконечники, за которыми вы приехали, и будьте свидетелем того, что я исполнил все, что было в человеческой власти.

— Будьте спокойны, милорд, я разскажу все, что видел; но ваша светлость передает мне наконечники без шкатулки?

— Шкатулка затруднила бы вас. К тому же она делается мне еще тем дороже, что только она одна и остается мне. Вы скажете, что я ее оставил.

— Я передам ваше поручение слово в слово, милорд.

— А теперь, сказал Букингам, пристально вглядываясь в молодого человека, — как же я расквитаюсь с вами?

Д’Артаньян покраснел до белков глаз. Он видел, что герцог хочет непременно подарить ему что-нибудь, и мысль, что кровь его товарищей и его собственная будет куплена английским золотом, возбуждала в нем отвращение.

— Условимся, милорд, сказал д’Артаньян, — и взвесим хорошенько все поступки вперед, чтобы не вышло недоразумения. Я нахожусь на службе короля и королевы Франции и состою в гвардейской роте г. Дезессара, который, как и его зять де-Тревиль, особенно преданы их величествам. Итак, я все сделал для королевы и ничего для вашей светлости, и скажу вам больше: может быть даже, я ничего бы не сделал, если бы не шло дело, о том, чтобы сделать приятное одной особе, которая точно так же моя царица, как королева — ваша.

— Да, сказал герцог, улыбаясь: — я знаю эту особу, это…

— Милорд, с живостью перебил его молодой человек, — я не сказал её имени.

— Это правда… — Так этой особе я должен быть признательным за вашу самоотверженность?

— Совершенно так, милорд, потому что именно в эту минуту решается вопрос о войне, и, признаюсь, я вижу в вашей светлости только англичанина, а следовательно нашего врага, которого я был бы еще более рад встретить на поле битвы, чем в Виндзорском парке или в коридорах Луврского дворца, что, впрочем, нисколько не помешает мне исполнить в точности мое поручение и позволить убить себя, если это потребуется для его исполнения. Но повторяю вашей светлости, что вам лично так же мало приходится благодарить меня за то, что я сделал для вас в этом втором нашем свидании с вами, как и за то, что я сделать для вас в первом.

— У нас говорят: «горд, как шотландец», прошептал Букингам.

— А у нас говорить: «горд, как гасконец». Гасконцы — шотландцы Франции.

Д’Артаньян поклонился и хотел уйти.

— Как, вы хотите уже ехать? Но какой же дорогой и как?

— Это правда.

— Чорт возьми! Французы смело решают всякие вопросы!

— Я забыл, что Англия — остров, на котором вы — король.

— Поезжайте в гавань, спросите бриг «Sund» и передайте это письмо капитану; он отвезет вас в маленькую гавань, где, конечно, вас не ожидают и где пристають обыкновенно только рыболовные суда.

— Эта гавань называется…

— Сент-Валери. Но подождите же: приехавши туда, вы войдете в один плохой трактир, не имеющий ни имени, ни вывески, настоящий притон матросов; ошибиться вы не можете, он там единственный.

— И затем?

— Вы спросите хозяина этого трактира и скажете ему: «Forward».

— Что означает?..

— Вперед: это пароль. Он даст вам оседланную лошадь и укажет дорогу, по которой вы должны ехать. Вы найдете на своем пути четыре перемены подставных лошадей. Если хотите, при каждой из них вы оставите ваш парижский адрес, и все четыре лошади последуют за вами; вы уже знаете двух из них, и мне показалось, что вы оценили их, как любитель: это те самые, на которых мы приехали; ручаюсь вам, что и другия две будут не хуже по своему достоинству. Эти четыре лошади снаряжены на войну. Как бы горды вы ни были, вы не откажетесь принять одну из них для себя и попросить ваших трех товарищей принять остальных; к тому же, они пригодятся вам для воины с нами. Цель оправдывает средства, как говорите вы, французы, не правда ли?

— Да, милорд, я принимаю, сказал д’Артаньян: — и если будет угодно Богу, мы сделаем хорошее употребление из ваших подарков.

— Теперь вашу руку, молодой человек; может быть, мы скоро встретимся на поле битвы, а пока, надеюсь, мы разстаемся с вами друзьями.

— Да, милорд, но в надежде сделаться скоро врагами.

— Будьте покойны, я вам это обещаю.

— Я полагаюсь на ваше слово, герцог.

Д’Артаньян поклонился герцогу и быстро направился к гавани.

Напротив Лондонской башни он нашел указанное судно, передал письмо капитану, который отдал его визировать губернатору порта и тотчас же снялся с якоря.

Пятьдесят судов стояли готовыми к отплытию и ждали. Проходя борт о борт с одним из них, д’Артаньяну показалось, что он узнал незнакомку Менга, ту самую, которую незнакомый джентльмен называл миледи и которую он, д’Артаньян, нашел такой красивой; но, благодаря быстрому течению реки и хорошему попутному ветру, его корабль плыл так быстро, что через минуту они потеряли все из виду.

На следующий день, в девять часов утра, пришли в Сент-Валери.

Д’Артаньян в ту же минуту направился к назначенному трактиру и узнал его по крикам, вырывавшимся оттуда: разговор шел о войне между Англией и Францией, как о решенном и несомненном деле, и матросы на радостях кутили. Д’Артаньян прошел сквозь толпу, приблизился к хозяину и произнес слово «forward». Хозяин тотчас же сделал ему знак следовать за собой, вышел с ним в дверь, выходящую на двор, провел его в конюшню, где ждала совершенно оседланная лошадь, и спросил его, не нужно ли ему еще чего-нибудь.

— Мне нужно знать, по какой дороге я должен ехать, сказал д’Артаньян.

— Поезжайте отсюда в Блянжи, а из Блянжи в Певшатель. В Невшателе войдите в трактир Золотой бороны, скажите пароль хозяину, и вы найдете, как и тут, совершенно оседланную лошадь.

— Должен я вам что-нибудь? спросил д’Артаньян.

— За все заплачено и притом щедрой рукой, сказал хозяин. — Поезжайте же, и Господь да благословит вас!

— Аминь! ответил молодой человек, пускаясь в галоп.

Четыре часа спустя он был в Невшателе.

Он точно следовал данным ему инструкциям; в Невшателе, как и в Сент-Валери, он нашел совершенно оседланную лошадь, которая его ждала; он хотел переложить пистолеты из прежнего седла в новое, но в сумках этого седла нашел точно такие же другие пистолеты.

— Ваш адрес в Париже?

— Гвардейские казармы, рота Дезессара.

— Хорошо.

— По какой дороге мне надо ехать? в свою очередь спросил д’Артаньян.

— По Руанской дороге, но вы оставите город вправо. Вы остановитесь в маленькой деревушке Экюи, там одна гостиница Щит Франции. Не судите по её наружности: в её конюшнях найдется лошадь не хуже этой.

— И тот же пароль?

— Тот же самый.

— Прощайте, хозяин!

— Доброго пути, дворянин; не нужно ли вам чего-нибудь?

Д’Артаньян сделал отрицательный знак головой и во всю прыть помчался далее. В Экюи повторилась то же самое: он нашел точно такого же предупредительного хозяина, свежую, отдохнувшую лошадь, оставил свой адрес, как делал это и при прежних остановках, и тем же скорым шагом приехал в Понтуаз. В Понтуазе он в последний раз переменил лошадьи в 9 часов галопом въехал в отель де-Тревиля сделав приблизительно около шестидесяти миль в двенадцать часов. Де-Тревиль принял его, точно виделся с ним в тот же день утром, только пожал ему руку немножко более горячо, чем обыкновенно. Де-Тревиль сообщил ему, что рога Дезессара на карауле в Лувре и что он может отправиться на свой пост.