Глава 20. Путешествіе

В два часа ночи наши искатели приключений выехали из Парижа через Сен-Денисскую заставу; в продолжение всей ночи, пока не разсвело, они ехали молча; невольно на них влияла темнота и повсюду им виделись засады.

С первыми лучами разсвета языки их развязались, а с солнцем вернулось веселое настроение: точно накануне сражения, сердце билось, глаза смеялись, чувствовалось, что жизнь, с которой, может быть, придется разстаться, в конце концов, очень недурная вещь. Караван имел очень внушительный вид: вороные лошади мушкетеров, их воинственная осанка и вообще военная выправка, заставлявшая ехать правильным шагом благородных товарищей-солдат, выдали бы самое строгое инкогнито.

За ними ехали слуги, вооруженные с ног до головы.

Все шло благополучно до Шантильи, куда приехали около 8 часов утра. Нужно было позавтракать. Остановились и спешились перед одним трактиром, в пользу которого говорила его вывеска, изображавшая св. Мартына, отдающого половину своего плаща бедному. Слугам был отдан приказ не разседлывать лошадей и быть готовыми отправиться дальше немедленно.

Они вошли в общую залу и сели за стол.

Какой-то дворянин, только что приехавший по Дамаргенской дороге, сидел за этим же столом и завтракал. Он начал разговор о дожде и вообще о погоде, путешественники ответили ему; он выпил за их здоровье, путешественники ответили ему на его любезность.

Но в ту минуту, как Мускетон пришел доложить им, что лошади готовы, и уже начали вставить из-за стола, незнакомец предложил Портосу выпить за здоровье кардинала; Портос ответил, что он не желает ничего лучшого, если незнакомец, в свою очередь, согласен выпить за здоровье короля. Незнакомец вскричал, что он не знает никакого другого короля, кроме его высокопреосвященства; Портос обозвал его пьяницей, незнакомец обнажил шпагу.

— Ты сделал глупость, сказал Атос, — все таки отступать теперь нельзя: убей этого человека и присоединяйся к нам как можно скорее.

И все трое вскочили на лошадей и помчались во весь дух, между тем как Портос обещать своему противнику пробуравить его по всем правилам фехтовального искусства.

— Лучше одним ударом! закричал ему Атос, отъехавши шагов на пятьсот.

— Но почему этот человек привязался к Портосу, а не к кому-нибудь другому? спросил Арамис.

— Потому что Портос говорил громче всех нас и его приняли за нашего начальника, отвечал д’Артаньян.

— Я всегда говорил, что этот юноша гасконец настоящий кладезь мудрости, сказал Атос.

Путешественники продолжали путь.

В Бове остановились часа на два, как для того, чтобы дать передохнуть лошадям, так и для того, чтобы подождать Портоса. Но прошествии двух часов, так как Портос не приехал и о нем не было никаких известий, поехали дальше. Отъехав одну милю от Бове, в одном месте, где дорога, направляясь между двух откосов, сделалась уже, встретились восемь или десять человек, которые, пользуясь тем, что мостовая была испорчена, делали вид, что заняты работой, копая ямы и делая грязные колеи. Арамис, опасаясь замарать сапоги в этом искусственном известковом растворе, грубо выругал их. Атос хотел удержать его, но было уже слишком поздно: рабочие начали подсмеиваться над путешественниками и заставили даже своим нахальством потерять всякое терпение хладнокровного Атоса, который направил свою лошадь на одного из них.

Тогда все эти люди отступили к канаве, и каждый из них взял себе по спрятанному там мушкету; вследствие этого наши семеро путешественников буквально должны были проехать под выстрелами. Арамису пуля насквозь пробила плечо, а Мускетону попала в мясистые части ниже поясницы; впрочем, только один Мускетон упал с лошади, не потому, что был опасно ранен, но он не мог видеть своей раны: без сомнения, ему показалось, что он ранен гораздо опаснее, чем это было на самом деле.

— Это засада, сказал д’Артаньян, — нечего тратить порох… В путь.

Арамис, несмотря на свою рану, ухватился за гриву лошади, которая помчала его вместе с другими. Лошадь Мускетона тоже догнала их и одна, без седока, скакала рядом с ними.

— Это у нас будет запасная лошадь, заметил Атос.

— Я предпочел бы вместо неё иметь шляпу, сказал д’Артаньян: — мою сбило пулей. Право, счастливо еще, что письмо, которое я везу, было не там.

— Они наверно убьют бедного Портоса, когда он поедет мимо них, сказал Арамис.

— Если б Портос был на ногах, он наверно теперь уже догнал бы нас, сказал Атос, — но я полагаю, что пьяница, защищаясь, живо протрезвился.

И они скакали еще два часа, хотя лошади так устали, что можно было опасаться, что они скоро откажутся служить. Путешественники поехали проселочной дорогой, надеясь таким образом встретить меньше препятствий; но в Кревкере Арамис объявил, что он дальше не может ехать. И в самом деле, нужно было все мужество, которое он скрывал под своей изящной внешностью и своими вежливыми манерами, чтобы доехать и до этого места. С каждой минутой он бледнел все более и были принуждены поддерживать его на лошади; ему помогли сойти у дверей одной таверны, оставили ему Базена, который, впрочем, на случай какой-нибудь стычки, скорее бы помешал, чем был бы полезен, а зачем сами отправились дальше, в надежде переночевать в Амьене.

— Чорт возьми, сказал Атос, когда они тронулись дальше и когда из всей компании осталось чолько двое господ и двое слуг, Гримо и Плянше: — чорт возьми! уж они меня теперь не одурачат: я вам ручаюсь, что они не заставят меня ни открыть рта, ни обнажить шпаги до самого Кале, клянусь…

— Не будем давать клятвы, сказал д’Артаньян: — поскачем, если лошади еще не совсем выбились из сил.

Путешественники пришпорили лошадей и поехали дальше. В Амьен приехали в полночь и остановились в гостинице Золотой Лилии. Хозяин гостиницы имел видь честнейшого человека в мире; он встретил путешественников с подсвечником в одной руке и с бумажным колпаком в другой. Он хотел поместить каждого из двух путешественников отдельно в прелестных комнатах: к несчастью, эти комнаты были в противоположных концах гостиницы. Д’Артаньян и Атос отказались, на что хозяин ответил им, что у него нет других комнат, достойных их превосходительств, но путешественники объявили ему, что они проведут ночь в одной комнате на тюфяках, положенных на пол. Хозяин продолжал настаивать, путешественники стояли на своем, и пришлось согласиться на их желание. Они только что разместили кровати и устроили баррикаду у двери внутри, когда постучались в ставню со двора; они окликнули, кто там, узнали голоса своих слуг и отворили. И действительно, это были Плянше и Гримо.

— Довольно одного Гримо, чтобы караулить лошадей, сказал Плянше, — и если господа желают, я лягу поперек у их двери; таким образом, они могут быть уверены, что к ним никто не войдет.

— Но на чем ты ляжешь? спросил д’Артаньян.

— Вот моя постель, сказал Плянше, показывая охапку соломы.

— Твоя правда, иди же, сказал д’Артаньян, — мне вовсе не нравится наружность хозяина: он слишком вежлив.

— И мне тоже, согласился с ним Атос.

Плянше влезь в окно, улегся поперек двери, между тем как Гримо заперся в конюшню, обещая, что в 5 часов утра он и четыре лошади будут готовы. Ночь прошла довольно спокойно; около 2 часов, правда, пробовали отворить дверь, но когда Плянше, проснувшись, вскочил и спросил: Кто там? — ему ответили, что ошиблись дверью и удалились. В 4 часа утра послышался страшный шум в конюшне. Гримо хотел разбудить рабочих в конюшне, и эти рабочие били его. Когда отворили окно, то увидели бедного малого, лежавшого без чувств, с головой, раскроенной ударом палки. Плянше спустился на двор и хотел оседлать лошадей, но лошади оказались разбитыми на ноги. Лошадь Мускетона, проскакавшая накануне без своего хозяина в продолжение пяти или шести часов, одна из всех могла бы продолжать путь; но непонятной ошибке ветеринар, за которым послали, кажется, для того, чтобы пустить кровь лошади хозяина, пустил кровь лошади Мускетона. Дело начало принимать скверный оборот: все эти последовательные приключение могли быть следствием простой случайности, но они так же хорошо могли быть плодом заговора. Атос и д’Артаньян вышли, между тем как Плянше пошел справиться, нет ли где-нибудь в окрестности трех продажных лошадей. У дверей стояли две совершенно оседланные лошади, повидимому, очень свежия и сильные. Это приходилось очень кстати. Он спросил, где хозяева этих лошадей, на что ему сказали, что они провели ночь в гостинице и в настоящую минуту кончают свои счеты с хозяином. Атос спустился вниз, чтобы расплатиться, между тем как д’Артаньян и Плянше стояли у двери, ведущей на улицу; хозяин гостиницы был в это время в своей низенькой отдаленной комнате, и Атоса попросили войти туда. Атос без всякого недоверия вошел туда и подал ему два пистоля; хозяин был один и сидел перед своим бюро, один из ящиков которого был полуоткрыт. Он взял деньги, которые ему подал Атос, повертел их некоторое время в своих руках, и вдруг, закричав, что монеты фальшивые, он объявил, что велит арестовать его и его товарища, как двух фальшивых монетчиков.

— Негодяй! сказал Атос, наступая на него, — я тебе обрежу уши.

В эту самую минуту четверо с головы до ног вооруженных людей вошли через боковую дверь и бросились на Атоса.

— Меня схватили, вскричал Атос изо всей мочи: — давай тягу, беги, беги, д’Артаньян! И с этими словами он выстрелил два раза.

Д’Артаньян и Плянше не заставили повторять себе два раза: они отвязали двух лошадей, привязанных у двери, вскочили на них, пришпорили и помчались ко весь дух.

— Ты знаешь, что сделалось с Атосом? спросил д’Артаньян у Плянше во время пути.

— Ах, сударь, сказал Плянше, — я видел, что от его двух выстрелов упали двое, и мне показалось через стеклянную дверь, что он продолжал бороться с другими.

— Храбрый Атос, прошептал д’Артаньян, — как жаль, что его приходится покинуть! Впрочем, может быть, в двух шагах отсюда и нас ожидает то же самое. Вперед, Плянше, вперед! ты храбрый малый.

— Я говорил вам, сударь, отвечал Плянше, — что пикардийцев узнают на деле; к тому же я здесь на родине, и это меня возбуждает.

И оба, сильно пришпоривая, приехали в Сент-Омер без передышки. В Сент-Омере они дали вздохнуть лошадям, держа поводья в руке, боясь какого-нибудь нового случая, и перекусили стоя на улице, после, чего снова отправились дальше. Не доехавши ста шагов до Кале, лошадь д’Артаньяна упала, и не было никакой возможности заставить ее подняться: кровь шла у неё из носу и из глаз; оставалась только лошадь Плянше, но она остановилась и ни за что не хотела идти далее. К счастью, как мы уже сказали, они были в ста шагах от города; они оставили двух лошадей на большой дороге и побежали к пристани. Плянше указал своему господину на одного дворянина, приехавшого со своим слугою и опередившого их не более как на 50 шагов.

Они быстро приблизились к этому господину, который, казалось, был очень занят. Сапоги его были в пыли, и он спросил, может ли он сию же минуту отправиться в Англию.

— Ничего не могло быть легче, ответил хозяин одного судна, готового натянуть парус: — но сегодня утром получено приказание никого не пропускать без особенного позволения кардинала.

— У меня есть это позволение, сказал господин, вытаскивая бумагу из кармана.

— Засвидетельствуйте его у губернатора порта, сказал хозяин судна, — и поедемте со мной.

— Где я найду губернатора?

— На его даче.

— А где находится эта дача?

— В четверти мили от города; смотрите, вы ее видите отсюда: у подошвы этой маленькой возвышенности черепичная крыша.

— Отлично.

И в сопровождении своего слуги он отправился по дороие к даче губернатора.

Д’Артаньян и Плянше последовали за этим господином на разстоянии пятисот шагов. Как только они очутились вне города, д’Артаньян ускорил шаги и догнал незнакомца на опушке маленького леса.

— Милостивый государь, сказал д’Артаньян: — мне кажется, что вы очень спешите.

— Как нельзя больше.

— Я очень сожалею об этом, потому что я тоже очень спешу и хотел просить вас оказать мне услугу.

— Какую?

— Позволить мне проехать первому.

— Невозможно, сказал джентльмен: — я сделал 60 миль в 44 часа и необходимо, чтобы завтра, в 12 часов дня, я был в Лондоне.

— Я сделал тот же самый путь в 10 часов и мне необходимо быть в Лондоне завтра в 10 часов утра.

— Я в отчаянии, милостивый государь, но я приехал первым и не перееду вторым.

— Я в отчаянии, милостивый государь, но я приехал вторым и перееду канал первым.

— Я еду по службе короля.

— А я по своим собственным делам.

— Но, мне кажется, вы ищете со мной ссоры?

— Чорт возьми! А вы как же бы хотели иначе?

— Чего вы желаете?

— Вы хотите это знать?

— Конечно.

— Ну, что ж! Мне нужно позволение на проезд, которое вы имеете, так как у меня его нет, а оно мне необходимо.

— Вы шутите, я полагаю?

— Я никогда не шучу.

— Позвольте мне пройти!

— Вы не пройдете.

— Мой храбрый молодой человек, я размозжу вам голову. Эй, Любен! мои пистолеты!

— Плянше, сказал д’Артаньян, — займись слугой, а я беру на себя справиться с господином.

Плянше, ободренный первой удачей, бросился на Любека, и так как был очень силен и крепок, то повалил его на землю навзничь и придавил ему коленом грудь.

— Справляйтесь со своим делом, сударь, а я покончил со своим.

Увидев это, дворянин обнажил шпагу и кинулся на д’Артаньяна, но он имел дело с сильным противником.

В три секунды д’Артаньян нанес ему три удара, приговаривая при каждом:

— Это за Атоса; это за Портоса; это за Арамиса.

При третьем ударе дворянин упал, как безжизненная масса

Д’Артаньян думал, что он умер, и подошел к нему, чтобы взять у него пропуск кардинала, но в ту самую минуту, как он протянул руку, чтобы его обыскать, раненый, не выпускавший из рук шпаги, нанес ему концом удар в грудь, приговаривая:

— Вот вам!

— А это за меня! Остатки сладки! вскричал взбешенный д’Артаньян, прикалывая его к земле четвертым ударом в живот.

На этот раз дворянин закрыл глаза и лишился чувств. Д’Артаньян обшарил карман, куда, как он видел, было положено приказание о пропуске, и взял его. Оно было написано на имя графа Варда.

Затем, бросив последний взгляд на красивого молодого человека, лет двадцати пяти, не больше, которого он оставил простертым на земле, без чувств, а может быть и мертвым, он вздохнул о странной судьбе, заставляющей людей уничтожать друг друга для выгоды совсем чуждых им людей, которые зачастую даже и не знают об их существовании.

Его размышление были скоро нарушены Любеном, испускавшим какое-то рычание и кричавшим во все горло о помощи.

Плянше положил ему руку на горло и сжал ее из всех сил.

— Барин, сказал он, — пока я буду держать его таким образом, он кричать не станет, но как только и отпущу его, он начнет кричать снова. Я узнал в нем нормандца, а нормандцы упрямы.

И действительно, даже со стиснутым горлом Любен пытался издавать звуки.

— Подожди! сказал д’Артаньян и, взяв свой платок, он засунул его в рот Любека.

— А теперь, сказал Плянше, — привяжемте его к дереву.

Все было сделано вполне добросовестно, а затем они перетащили графа Варда и положили его рядом с его слугой; так как уже надвигалась ночь, то очевидно было, что раненый и связанный, помещенные недалеко от леса, останутся здесь до следующого дня.

— А теперь, сказал д’Артаньян, — к губернатору!

— Но, мне кажется, вы ранены? заметил Плянше.

— Это не имеет, значения, займемся более спешным делом, а затем вернемся и к моей ране, которая, впрочем, не кажется мне очень опасной.

И они направились большими шагами на дачу губернатора.

Доложили о приходе графа Варда.

Д’Артаньяна ввели.

— Вы имеете пропуск, подписанный г. кардиналом? спросил губернатор.

— Да, ответил д’Артаньян, — вот он.

— А-а! он в порядке и о вас очень хороший отзыв, сказал губернатор.

— Это очень естественно, отвечал д’Артаньян: — я один из преданнейших ему людей.

— Кажется, что его высокопреосвященство хочет помешать кому-то проехать в Англию?

— Да, некоему д’Артаньяну, беарнскому дворянину, который уехал из Парижа со своими тремя друзьями с целью достигнуть Лондона.

— А вы его знаете лично? спросил губернатор.

— Кого это?

— Да этого д’Артаньяна?

— Как нельзя лучше.

— Опишите мне его в таком случае.

— Ничего нет легче.

И д’Артаньян как нельзя более точно описал ему наружность графа де-Варда.

— Его кто-нибудь сопровождает?спросил губернатор.

— Да, слуга по имени Любен.

— За ними будут следить, и если удастся схватить их, его высокопреосвященство может быть спокоен; они будут отправлены в Париж под надежным конвоем.

— И, сделавши это, г. губернатор, вы окажете кардиналу большую услугу, которую он очень оценит.

— Возвратившись, вы его увидите, г. граф?

— Без всякого сомнения.

— Пожалуйста, передайте ему, что я его верный слуга.

— Не премину это сделать.

И, обрадованный этим обещанием, губернатор визировал паспорт и передал его д’Артаньяну.

Д’Артаньян не стал терять времени в безполезных комплиментах, поклонился губернатору и вышел.

Как только Плянше и д’Артаньян вышли, они тотчас быстро пошли и, сделав большой крюк, и избежал маленький лесок, прошли другой дорогой.

Судно все еще стояло, готовое к отплытию, и хозяин его дожидался на пристани.

— Ну, что ж? спросил он, увидя д’Артаньяна.

— Вот мой визированный пропуск, ответил последний.

— А другой господин?

— Он не поедет сегодня, сказал д’Артаньян: — но будьте покойны: я все-таки заплачу за переезд нас обоих.

— В таком случае, едемте, сказал хозяин судна.

— Едемте, повторил д’Артаньян.

И он вместе с Плянше вскочил в лодку и отплыл; пять минут спустя они уже были на судне. Это было сделано во-время: не успели они отъехать полмили, как показался свет и раздался выстрел. Это был пушечный выстрел, означавший закрытие порта.

Пора была обратить внимание на рану; к счастию, как и раньше думал д’Артаньян, она не была из особенно опасных: острие шпаги уперлось в ребро и скользнуло вдоль кости; кроме того, рубашка прилипла к ране, так что из неё вытекло только несколько капель крови.

Д’Артаньян изнемогал от усталости; ему положили матрац на палубе, он бросился на него и заснул. На следующий день, на разсвете, судно было всего в 3 или 4 милях от берегов Англии; всю ночь дул очень небольшой ветер, и плыли очень тихо. В 10 часов судно бросило якорь в Дуврском порте, а в 10 часов с половиной д’Артаньян вышел на берег Англии, вскричав;

— Наконец-то я здесь!

Но это было еще не все: нужно было доехать до Лондона. В Англии почтовые дороги были устроены довольно хорошо. Д’Артаньян и Плянше взяли каждый по лошадке, и почтальон поскакал впереди их; в 4 часа подъехали к заставе столицы. Д’Артаньян не знал Лондона и не знал ни одного слова по-английски, но он написал на клочке бумаги имя Букингама, и каждый мог легко указать ему отель герцога.

Герцог был в Виндзоре на охоте с королем.

Д’Артаньян спросил камердинера герцога, который сопровождал его во всех путешествиях и отлично говорил по-французски. Он сказал ему, что приехал из Парижа по очень важному делу, где вопрос касается жизни и смерти, а потому ему необходимо было бы сию же минуту переговорить с герцогом. Смелый тон, которым говорил д’Артаньян, убедил Патриция — это было имя камердинера. Он велел оседлать двух лошадей и взялся проводить молодого гвардейца. Плянше сняли с лошади совершенно окоченевшого: бедный малый совсем изнемогал. Д’Артаньян, казалось, был точно из железа.

Приехали в замок; там им сообщили, что король и Букингам охотятся на птиц в болотах, расположенных в 2 или 3 милях отсюда, и в 20 минут они были на указанном месте. Патриций скоро услышал голос своего господина, звавшого сокола.

— Как доложить мне о вас милорду герцогу? спросил Патриций.

— Молодой человек, который однажды вечером хотел с ним поссориться на Новом Мосту, напротив статуи Самаритянки.

— Странная рекомендация!

— Вы увидите, что она стоит всякой другой.

Патриций пустил лошадь в галоп, догнал герцога и передал ему в тех выражениях, как ему было сказано, что его ждет гонец. Букингам тотчас же догадался, что это был д’Артаньян, и боясь не случилось ли во Франции чего-нибудь нового, о чем ему дают знать, он, не теряя времени, спросил только, где приехавший гонец; узнавши издали форму гвардейца, он пустил лошадь в галоп и прямо подъехал к д’Артаньяну. Патриций из скромности стал в стороне.

— Не случилось ли с королевой несчастия? вскричал Букингам, выражая в этом вопросе всю свою любовь и безпокойство за королеву.

— Не думаю; впрочем, я полагаю, что она находится в большой опасности, от которой ее может избавить только ваша милость.

— Я! вскричал Букингам. — Но каким образом! Я был бы очень счастлив быть ей в чем-нибудь полезным. Говорите, говорите.

— Возьмите это письмо.

— Это письмо? от кого оно?

— Я полагаю, от её величества.

— От её величества? сказал Букингам, побледнев так сильно, что д’Артаньян думал, что ему сделается дурно.

Букингам сломал печать.

— Отчего эта дыра? сказал он, указывая д’Артаньяну на одно место, письмо было насквозь проколото.

— А-а! сказал д’Артаньян: — я этого и не видел. Это сделано шпагой графа де-Варда, когда он мне нанес славный удар, проколов грудь.

— Вы ранены? спросил Кунингам, ломая печать.

— О, пустяки, царапина, сказал д’Артаньян.

— Праведное небо, что я прочитал! вскричать герцог. — Патриций, оставайся здесь, или скорее отыщи короля, где бы он ни был, и передай его величеству, что я почтительнейше умоляю его простить меня, но одно чрезвычайно важное дело призывает меня в Лондон, едемте, едемте!

И оба пустились вскачь по дороге в столицу.