Глава 17. Супруги Бонасье

Кардинал уже второй раз возобновлял с королем разговор относительно брильянтов. Людовик XIII был поражен такой настойчивостью и заключил, что этот совет скрывал в себе какую-нибудь тайну. Королю не раз приходилось чувствовать себя униженным перед кардиналом, знавшим через свою полицию, которая хотя еще и не достигла совершенства полиции позднейшого времени, но тем не менее и тогда уже была превосходна, гораздо более его самого из того, что у него делалось дома. Итак, в разговоре с Анной Австрийской он надеялся нечто выяснить себе, получить некоторые сведения из этого разговора и затем вернуться к его преосвященству с каким-нибудь секретом, который кардинал знал уже или еще не знал, что и в том, и в другом случае неизмеримо возвысило бы его в глазах министра.

Он отправился к королеве и, по своему обыкновению, прямо приступил к ней с новыми угрозами против лиц, окружающих ее. Анна Австрийская наклонила голову и, не отвечая ни слова, предоставила потоку вылиться, надеясь, что он кончит тем, что остановится. Но вовсе не этого хотелось Людовику XIII: ему хотелось начать спор, который пролил бы какой-нибудь свет, так как он был убежден, что у кардинала непременно есть какая-нибудь задняя мысль и он готовит ему страшный сюрприз, на что его преосвященство был так искусен.

Он достиг своей цели, настойчиво продолжая свои обвинения.

— Но, вскричала Анна Австрийская, утомленная этими неясными, неопределенными нападками, — но, ваше величество, вы не все говорите мне, что у вас на сердце. Что же я сделала? Скажите, какое преступление я совершила? Не может быть, чтобы ваше величество поднимали весь этот шум из-за письма, написанного брату!

Король, в свою очередь атакованный так прямо, не знал, что отвечать; он подумал, что именно теперь настала подходящая минута исполнить совет кардинала и сказать то, о чем он должен был сказать только накануне бала.

— Королева, сказал он величественным тоном, — очень скоро будет бал в ратуше; чтобы оказать честь нашим честным почтенным старшинам, я желаю, чтобы вы явились туда в парадном платье и, главное, чтобы вы надели брильянтовые эксельбантные наконечники, которые я подарил вам в день вашего ангела. Вот мой ответ.

Ответ был ужасен. Анна Австрийская вообразила, что Людовику XIII все известно и что кардинал упросил его в продолжение семи или восьми дней скрывать все, хотя, впрочем, скрытность была в его характере. Она страшно побледнела, оперлась на стол рукой чудной красоты, рукой, которая в эту минуту казалась точно восковой, и, устремив на короля полный ужаса взгляд, не вымолвила ни слова.

— Вьт слышите, королева, сказал король, наслаждаясь я полным смущением, но не догадываясь об его причине: — вы слышите?

— Да, государь, слышу, прошептала королева.

— Вы явитесь на этот бал?

— Да.

— С брильянтовыми наконечниками?

Бледность королевы увеличилась еще более, если только это было возможно; король заметил это и наслаждался ею с той холодной жестокостью, которая была одной из самых дурных сторон его характера.

— Итак, это решено, сказал король: — вот все, что я хотел сказать вам.

— Но на какой день назначен этот бал? спросила Анна Австрийская.

Людовик XIII инстинктивно понял, что он не должен отвечать на этот вопрос: королева произнесла его почти умирающим голосом.

— Да очень скоро, королева, сказал он: — но я не помню точно, которого именно числа: я спрошу у кардинала.

— Так это кардинал объявил вам об этом празднике? вскричала королева.

— Да, королева, ответил король: — но к чему этот вопрос?

— Это он посоветовал вам пригласить меня появиться в этих брильянтах?

— То есть, королева…

— Это он, государь, это он!

— Так что ж! не все ли равно, он или я? Разве это приглашение может считаться преступлением?

— Нет, ваше величество.

— В таком случае вы явитесь?

— Да, ваше величество.

— Хорошо, сказал король, удаляясь, — хорошо, я надеюсь на это.

Королева сделала реверанс не столько согласно этикету, сколько потому, что её ноги отказывались служить ей.

Король ушел восхищенный.

— Я погибла, прошептала королева, — погибла, потому что кардиналу все известно, и это он подстрекает и наталкивает короля, который еще ничего не знает, но который все скоро узнает. Я погибла! Боже мой! Боже мой! Боже мой!

Она опустилась на колени на подушку и стала молиться, закрыв лицо трепещущими руками.

Действительно, положение было ужасно. Букингам возвратился в Лондон, а г-жа де-Шеврёз находилась в Туре. Окруженная надзором более чем когда-либо, королева смутно чувствовала, что одна из её дам ей изменяет, но не знала которая именно. Ла-Порт не мог оставить Лувр; у неё не было ны одной души, кому бы она могла довериться.

А потому, в виду угрожающого ей несчастий и чувствуя свое безпомощное состояние, она разразилась рыданиями.

— Не могу ли я быть чем-нибудь полезной вашему величеству? сказал вдруг голос, полный кротости и участия.

Королева быстро обернулась, потому что по тону голоса нельзя было обмануться, что только друг мог говорить так.

И действительно, в одной из дверей комнаты королевы показалась хорошенькая г-жа Бонасье; она была занята уборкой белья и платьев в кабинете, когда вдруг вошла королева, ей нельзя было выйти и она осталась.

Королева пронзительно вскрикнула, увидев, что ее застали врасплох, так как, будучи в высшей степени разстроена, она не тотчас узнала молодую женщину, рекомендованную ей де-ла-Портом.

— О, не бойтесь ничего, государыня, сказала молодая женщина, складывая руки и заплакав при виде грусти и страданий королевы: — я телом и душой предана вашему величеству, и как ни велико разстояние, разделяющее нас, как ни мало и незначительно положение, которое я занимаю, мне кажется, я нашла одно средство выручить ваше величество из беды.

— Вы, о небо! вы! вскричала королева: — но, постойте, посмотрите мне прямо в лицо: все изменяют мне, могу ли я вам довериться?

— О, государыня, вскричала молодая женщина, упав перед ней на колени, — клянусь вам, я готова умереть за ваше величество!

Это восклицание вырвалось из сердца, и, как и раньше, не могло быть и сомнения в её искренности.

— Да, продолжала г-жа Бонасье, — да, здесь есть предатели; но именем Пресвятой Богородицы клянусь вам, что у вашего величества нет никого более преданного, чем я. Эти эксельбантные наконечники, о которых спрашивал король, вы их отдали герцогу Букингаму, не правда ли? Эти наконечники были спрятаны в маленькой шкатулке розового дерева, которую он унес под мышкой? Разве я ошибаюсь? Разве это все не так?

— О, Боже мой! Боже мой! шептала королева, у которой стучали зубы от ужаса.

— Итак, эти наконечники, продолжала г-жа Бонасье, — надо достать.

— Да, без сомнения, надо, вскричала королева: — но как это сделать, как достигнуть этого?

— Надо послать кого-нибудь к герцогу.

— Но кого?.. кого?.. Кому я могу довериться?

— Доверьтесь мне, государыня; сделайте мне эту честь, ваше величество, и я найду гонца!

— Но нужно будет написать!

— О, да! Это необходимо. Два слова, написанных рукой вашего величества, и ваша собственная печать.

— Но эти два слова заключают в себе мое осуждение, мой развод, изгнание.

— Да, если они попадут в руки низких людей! Но я ручаюсь, что эти два слова будут доставлены по адресу.

— О, Боже мой! так я должна вручить мою жизнь, мою честь, мою репутацию в ваши руки?

— Да, да, государыня, это необходимо, и я спасу все это!

— Но как, по крайней мере, скажите мне.

— Мой муж два или три дня тому назад выпущен на волю, и у меня еще не было времени видеться с ним. Это недалекий, но честный человек, ни к кому не питающий ни любви, ни ненависти. Он сделает то, что и захочу; он поедет по моему приказанию, не имея понятия о том, что он везет, и передаст письмо вашего величества, даже не зная, что оно от вашего величества, по указанному на нем адресу.

Королева взяла обе руки молодой женщины со страстным порывом, посмотрела на нее, точно желая прочитать в глубине её сердца, и, не видя ничего, кроме искренности в её прекрасных глазах, нежно ее поцеловала.

— Сделай это, вскричала она, — и ты спасешь мне жизнь, спасешь мне честь!

— О, не преувеличивайте услуги, которую я буду иметь честь оказать вам; мне нечего спасать ваше величество, потому что вы сделались жертвой вероломных заговоров.

— Правда, правда, мое дитя, ты совершенно права!

— Давайте же мне ваше письмо, государыня, надо спешить.

Королева подбежала к столу, на котором были чернила, бумага и перья; она написала два слова, запечатала письмо собственной печатью и вручила его г-же Бонасье.

— А теперь, сказала королева, — мы забываем о самой необходимой вещи.

— О какой?

— О деньгах.

Г-жа Бонасье покраснела.

— Да, это правда, сказала она, — и я должна сознаться вашему величеству, что мой муж…

— Ты хочешь сказать, что у твоего мужа их нет?

— Напротив, у него есть деньги, но он ужасно скуп, это его недостаток. Впрочем, пусть ваше величество не безпокоится, мы найдем средство…

— Дело в том, что и у меня их нет, сказала королева (те, которые прочтут мемуары г-жи де-Моттевиль, не удивятся подобному ответу) — но подожди.

Анна Австрийская подбежала к своей шкатулке с драгоценностями.

— Вот, сказала она, — перстень; как уверяют, он очень высокой цены; он достался мне от моего брата, испанского короля; он мой и я могу располагать им. Возьми этот перстень, обрати его в деньги, и пусть твой муж едет.

— Через час ваше приказание будет исполнено.

— Ты видишь адрес, прибавила королева так тихо, что едва можно было разслышать, что она говорила: — Милорду герцогу Букингаму, в Лондон.

— Письмо будет передано ему лично.

— Великодушное дитя! вскричала Лина Австрийская.

Г-жа Бонасье поцеловала руку королевы, спрятала письмо за лиф и исчезла с легкостью птички.

Через десять минут она была у себя дома. Как она и сказала королеве, она еще не виделась со своим мужем с тех пор, как его освободили; она не знала о той перемене, которая произошла в нем по отношению к кардиналу, перемене, еще более укрепившейся в нем после двух-трех визитов графа Рошфора, сделавшагося лучшим другом Бонасье, которого он без большого труда уверил, что похищение его жены не было следствием какого-нибудь преступного чувства, но просто было только одной политической предосторожностью. Она застала Бонасье одного; бедняга с большим трудом приводил все в порядок в своем доме, где он нашел почти всю мебель изломанною, шкафы почти пустыми, таис как правосудие не было из числа тех трех вещей, указанных Соломоном, которые не оставляют после себя следов. Что касается их служанки, она скрылась тотчас же после ареста своего хозяина. На бедную девушку напал такой страх, что она пешком из Парижа пошла до Бургундии, своей родины.

Почтенный торговец, как только возвратился к себе домой, уведомил свою жену о счастливом возвращении, и его жена ответила ему, поздравив его и велевши ему передать, что первую свободную от своих обязанностей минуту она посвятит на свидание с ним.

Этой свободной минуты он дожидался целых пять дней, что при всяких других обстоятельствах показалось бы г. Бонасье довольно долгим временем, но свидание с кардиналом и посещения графа Рошфора дали ему обильную пищу для размышлений, а, как известно, ничто так не сокращает время, как размышления. К тому же размышления Бонасье рисовали ему все в розовом свете. Рошфор звал его другом, любезным Бонасье и не переставал повторять ему, что кардинал очень дорожить им, и торговец уже видел себя на пути к почестям и богатству.

В свою очередь, жена Бонасье тоже разсуждала, но, надо сказать, вовсе не о честолюбии; её мысли невольно постоянно вертелись и обращались к тому прекрасному, храброму молодому человеку, который казался так влюбленным в нее. Выйдя восемнадцати лет замуж за Бонасье и живя постоянно в кругу друзей своего мужа, людей, мало способных внушить какое-нибудь чувство молодой женщине с более возвышенным, чутким сердцем, чем вообще у людей её звания, г-жа Бонасье оставалась нечувствительною к пошлым, тривиальным любезностям. В то время звание дворянина имело большое влияние на буржуазию, а д’Артаньян был дворянином, даже больше: он носил гвардейский мундир, который после формы мушкетеров больше всего нравился дамам. Он был, мы повторяем, красив, молод, смел; он говорил о любви, как человек, который любит и жаждет любви; это было более чем достаточно для того, чтобы вскружить голову женщине двадцати трех лет, а г-жа Бонасье была именно в этом счастливом возрасте.

Супруги не виделись в продолжение целых восьми дней, и за эту неделю с каждым из них произошли важные происшествия, но, несмотря на это, они встретились несколько холодно; Бонасье, однако, выразил искреннюю радость и встретил жену с раскрытыми объятиями, а г-жа Бонасье подставила ему свой лоб.

— Поговорим немножко, сказала она.

— Что? спросил удивленный Бонасье.

— Да, мне нужно поговорить с тобою обо одном очень важном деле.

— Кстати и мне также нужно сделать вам несколько серьезных вопросов. Объясните мне, пожалуйста, хоть немножко ваше похищение.

— Дело идет теперь вовсе не о том, сказала г-жа Бонасье.

— А о чем же? о моем заключении?

— Я узнала об этом в тот же самый день; но вы не участвовали ни в каком преступлении, не принимали участие ни в какой интриге, одним словом, вы не знали ничего такого, что могло бы вас и кого-нибудь другого скомпрометировать, а потому я не придавала этому событию большой важности:

— Вам легко так говорить, сударыня, сказал Бонасье, обиженный недостатком участья, выказанного ему женой, — а знаете ли вы, что я целые сутки высидел в Бастилии.

— Одни сутки прошли быстро. Оставимте разговор о вашем заключении и вернемся к тому, что меня привело к вам.

— Как, что привело вас ко мне?! Разве не желание увидеться с мужем, с которым вы не виделись целых восемь дней? спросил торговец, задетый за живое.

— Это прежде всего, а затем и другое обстоятельство.

— Говорите!

— Дело величайшей важности и от которого может зависеть все наше счастье.

— Наше счастье, повидимому, очень переменилось с тех пор, как я вас не видел, г-жа Бонасье; и я нисколько не удивлюсь, если через несколько месяцев оно сделается для многих людей предметом зависти.

— Да, в особенности, если вы захотите следовать моим инструкциям, которые я дам вам.

— Мне?

— Да, вам. Нужно сделать доброе и святое дело, сударь, и в то же время нажить много денег.

Г-жа Бонасье знала, что, говоря о деньгах, она задевала его слабую струну. Но человек, поговоривший хотя бы десять минут с кардиналом Ришелье, не оставался уже тем, чем был.

— Нажить много денег? спросил Бонасье, оттягивая губы.

— Да, много.

— Сколько приблизительно?

— Тысячу пистолей, может быть.

— Значит, дело, о котором вы хотите со мной переговорить, очень важно?

— Да.

— Что надо сделать?

— Вы тотчас же поедете; я дам вам бумагу, которую вы ни под каким предлогом не выпустите из своих рук и которую вы передадите из рук в руки.

— Куда я поеду?

— В Лондон.

— В Лондон?! Полноте, вы надо мной смеетесь: мне нечего делать в Лондоне.

— Но другим нужно, чтобы вы туда поехали.

— Но кто это другие? Предупреждаю вас, что я ничего не буду делать наудачу, а хочу знать не только то, чем я рискую, но и для кого я подвергаюсь риску.

— Одна знатная особа посылает вас, а другая знатная особа дожидается вас: вознаграждение превзойдет ваши желания, вот все, что я могу сообщить вам.

— Опять интриги! Все интриги! Благодарю, я им больше теперь не доверяю. Кардинал просветил меня относительно всего этого.

— Кардинал! вскричала г-жа Бонасье, — вы виделись с кардиналом?

— Он призывал меня, с гордостью ответил торговец.

— И вы были так неосторожны, что пошли на его приглашение?

— Я должен сказать, что у меня не могло быть выбора идти или не идти к нему, потому что я был под стражей. Надо сказать правду, не зная его высокопреосвященства, я был бы в восторге, если бы имел возможность избавиться от этого свидания с ним.

— Так он дурно с вами обошелся? Он угрожал вам?

— Напротив, он протянул мне руку и назвал своим другом, — своим другом! Понимаете ли вы это, сударыня? Я — друг великого кардинала!

— Великого кардинала!

— Станете ли вы, сударыня, утверждать, это он не великий?

— О, нет! Но ведь благосклонность министра очень непрочна и нужно быть безумным, чтобы не понимать этого и быть приверженцем министра. Есть власти выше его, и этим властям надо отдавать предпочтение.

— Что там ни говорите, сударыня, но я не признаю другой власти, кроме власти великого человека, которому я имею честь служить.

— Вы служите кардиналу?

— Да, сударыня, и, как его слуга, я не позволю вам принимать участие в заговорах против безопасности государства, не позволю служить интересам женщины, не-француженки родом, с сердцем испанки. К счастью, кардинал тут; его бдительный взор наблюдает за всем, проникает до глубины сердца.

Бонасье повторил слово в слово фразу, сказанную ему графом Рошфором; но бедная женщина, разсчитывавшая на мужа и поручившаяся за него королеве, пришла в ужас и от опасности, в которую чуть не попала, и от сознания своего безсилия.

— А, вы кардиналист, сударь! вскричала она, — а, вы служите партии тех, кто дурно обращается с вашей женой и оскорбляет королеву!

— Личные интересы не имеют никакого значения перед общественными интересами. Я за тех, которые спасают государство, напыщенно произнес Бонасье.

Это было второе выражение графа Рошфора, которое он запомнил и воспользовался удобным случаем вставить его.

— А знаете ли вы еще, что такое государство, о котором вы толкуете? спросила г-жа Бонасье, пожимая плечами. — Довольствуйтесь лучше званием буржуа без всякой хитрости и обратитесь в ту сторону, которая предоставляет вам больше выгод.

— Эх! сказал Бонасье, похлопывая по туго набитому мешку, который издал звук серебра: — что скажете вы, сударыня, об этом?

— Откуда у вас эти деньги?

— Вы не догадываетесь?

— От кардинала?

— От него и от моего друга, графа Рошфора.

— Граф Рошфор! Но он похитил меня.

— Может быть.

— И вы получаете деньги от этого человека?

— Не говорили ли вы мне, что это похищение было чисто политическое?

— Да, но это похищение имело целью заставить меня изменить моей повелительнице, вынудить у меня пыткой признания, которые могли бы скомпрометировать честь и даже, может быть, жизнь моей августейшей повелительницы…

— Сударыня, возразил Бонасье, — ваша августейшая повелительница — вероломная испанка, и поступок кардинала вполне справедлив.

— Милостивый государь, проговорила молодая женщина, — я вас всегда считала трусом, скупцом и глупцом, но я никогда не считала вас подлецом!

— Сударыня, сказал г. Бонасье, никогда не видевший свою жену разсерженной и отступивший перед супружеским гневом: — сударыня, что вы говорите?

— Я говорю, что вы низкий человек, продолжала г-жа Бонасье, заметившая, что она снова приобретает влияние на своего мужа — А! вы начали заниматься политикой и еще политикой кардинала! А! вы за деньги продаете свое тело и душу демону!

— Нет, кардиналу.

— Это одно и то же! вскричала молодая женщина: — Ришелье тот же демон.

— Замолчите, сударыня, замолчите, вас могут услышать!

— Да, вы правы, я бы устыдилась вашей низости.

— Но чего же вы от меня требуете? Говорите!

— Я вам сказала: чтобы вы сию же минуту поехали и честно исполнили мое поручение; с этим условием я забуду все и прощу вас, и даже больше, — сказала она, протягивая ему руку, я возвращу вам мою дружбу.

Бонасье был трус и скуп, но он любил жену, и это его тронуло. Пятидесятилетний мужчина не может долго сердиться на двадцатитрехлетшою женщину. Г-жа Бонасье заметила, что он колеблется:

— Ну, что же, решились ли вы? спросила она.

— Но, милый друг, подумайте немножко о том, чего вы от меня требуете: Лондон далеко от Парижа очень далеко, и, может быть, поручение, которое вы мне даете, не безопасно.

— Не все ли равно, ведь вы избежите опасности?

— Послушайте, г-жа Бонасье, сказал торговец, — я решительно отказываюсь: я боюсь интриг. Я побывал в Бастилии. Брр…! Это что-то ужасное — Бастилия! Только подумать о ней, и то мороз подирает по коже! Мне грозили пыткой. Известно ли вам, что такое пытка? Деревянные клинья, которые вам вбивают между ног так что хрустят кости! Нет, решительно я не еду. Э, чорт возьми! да почему же вы не едете сами? Право, мне кажется, что я до сих пор ошибался насчет вас: мне кажется, что вы мужчина, да еще из самых отчаянных!

— А вы, вы — баба, низкая, глупая, общипанная баба! А, вы боитесь! Так в таком случае, если вы не поедете сию же минуту, я именем королевы велю арестовать вас и засажу вас в эту самую Бастилию, которой вы так боитесь.

Бонасье глубоко задумался; он зрело обсудил и мысленно взвесил последствия гнева кардинала и королевы: гнев кардинала страшно перевесил.

— Велите арестовать меня, сказал он: — а я объявлю, что я сторонник его высокопреосвященства.

Г-жа Бонасье заметила, что она хватила через край, и ужаснулась, что зашла так далеко. С минуту она смотрела на этого глупца, принявшого непоколебимое решение.

— Ну, что ж, пусть будет но-вашему! сказала она. — Может быть, в конце концов, вы и правы: мужчина понимает больше в политике, чем женщина, а в особенности вы, г. Бонасье, потому что вы беседовали с кардиналом. А между тем, ужасно жестоко, прибавила она, — что мой муж, на любовь которого я разсчитывала, поступает со мной так нелюбезно и не хочет исполнить моей прихоти.

— Ваши прихоти могут завести слишком далеко, сказал торжествующий Бонасье, — и я им не доверяю.

— Я отказываюсь от них, сказала молодая женщина, вздыхая, — не стоит больше говорить об этом.

— По крайней мере, вы сказали бы мне, что именно я должен был делать в Лондоне? спросил Бонасье, вспомнивший немножко поздно, что Рошфор советовал ему стараться выведать секреты у жены.

— Вам нет надобности знать об этом, сказала молодая женщина, с инстинктивной недоверчивостью отступая теперь назад: — дело шло о пустяках — об одной покупке, на которой можно бы было много нажить.

Но чем больше молодая женщина отнекивались, тем больше, напротив, Бонасье убеждался, что тайна, которую она не хотела ему открыть, была важна. А потому он решился сию же минуту сбегать к графу де-Рошфору и сообщить ему, что королева ищет гонца, чтобы послать его в Лондон.

— Извините, если я вас оставлю, моя милая г-жа Бонасье, сказал он, — но, не зная, что вы придете повидаться со мной, я назначил свидание с одним из своих друзей; я вернусь сию же минуту, и если вы захотите подождать меня только полминуты, тотчас же, как только я покончу с этим другом, я вернусь за вами и, так как становится уже поздно, провожу вас в Лувр.

— Благодарю вас, сударь, ответила г-жа Бонасье: — вы не настолько храбры, чтобы могли быть на что-нибудь мне полезны, и я отлично вернусь в Лувр совершенно одна.

— Как вам будет угодно, г-жа Бонасье, возразил торговец. — Скоро ли я вас увижу?

— Без сомнения; я надеюсь, что на будущей неделе у меня будет свободное время, и я воспользуюсь этим, чтобы придти домой и водворить порядок в наших делах, которые, должно быть, немножко разстроены.

— Хорошо, я вас буду ждать. Вы не сердитесь на меня?

— Я? Нисколько.

— Итак, до скорого свидания?

— До скорого свидания.

Бонасье поцеловал руку жены и быстро удалился.

— Нечего сказать, подумала г-жа Бонасье, когда муж её ушел и она осталась одна: только этому дураку и недоставало сделаться еще кардиналистом. А я еще ручалась за него королеве, обещала моей бедной госпоже… Ах, Боже мой, Боже мой! Она примет меня за одну из тех низких женщин, которыми кишит весь дворец и которых приставили к ней, чтобы шпионить! А, г. Бонасье! я вас никогда очень не любила; теперь я вас ненавижу и даю слово, вы мне за это поплатитесь!

Нь ту минуту, как она говорила это, удар в потолок заставил ее подня ть голову, и чей-то голос, достигший до неё сквозь потолок, закричал ей:

— Любезная г-жа Бонасье, откройте мне маленькую дверь в коридоре, я спущусь к вам.