Глава 16. Хранитель печати Сегье и колокольчикъ

Невозможно себе представить, какое впечатление произвели эти несколько слов на Людовика XIII. Он последовательно то краснел, то бледнел, и кардинал сейчас же заметил, что одним ударом ему удалось вернуть все потерянное.

— Лорд Букингам в Париже! вскричал король, — Но что ж явился он здесь делать?

— Без сомнения, составить заговор с вашими врагами — гугенотами и испанцами.

— Нет, чорт возьми, нет! Составить заговор против моей чести с г-жей де-Шеврез, г-жей де-Лонгсвиль и с Конде!

— О, король, какая мысль! Королева слишком благонравна и в особенности слишком любить ваше величество.

— Женщина слаба, г. кардинал, сказал король, — а что касается до того, что она меня очень любит, у меня относительно этого свое мнение.

— А я тем не менее утверждаю, сказал кардинал, — что герцог Букингам приезжал в Париж с чисто политическою целью.

— А я уверен, что он приезжал совсем для другой вещи, г. кардинал, но если королева виновна, пусть она трепещет.

— Впрочем, сказал кардинал, — как мне ни ужасно остановиться на мысли о подобной измене, ваше величество наводит меня на мысль: г-жа де-Ланнуа, которую, с соизволения вашего величества, я разспрашивал несколько раз, сказала мне сегодня утром, что в позапрошлую ночь её величество очень долго не ложилась спать и что сегодня утром она много плакала и весь день писала,

— Ну, так, сказал король: — писала ему, конечно. Кардинал, мне нужно иметь бумаги королевы.

— Но как взять их, государь? Мне кажется, что ни я, ни ваше величество не можем принять на себя подобного полномочия.

— Но как поступили при этом с женой маршала д’Анкра? вскричал король, в высшей степени разсерженный: — обыскали все её шкафы и наконец обыскали ее самое.

— Жена маршала д’Анкра и была только женой маршала, флорентинской искательницей приключений, вот и все, государь, между тем как августейшая супруга вашего величества — Анна Австрийская, королева Франции, то есть одна из величайших королев на свете.

— И потому тем больше её вина, г. герцог! Чем больше она забыла свое высокое положение, которое она занимает, тем ниже она опустилась. К тому же, я уже давно решил покончить со всеми этими любовными и политическими интригами. Около неё есть еще некий де-ла-Порт…

— Которого я считаю главной пружиной во всем этом деле, признаюсь в этом, сказал кардинал.

— Так вы думаете, так же, как и я, что она меня обманывает? сказал король.

— Я думаю и повторяю вашему величеству, что королева составляет заговор против власти короля, но я не говорил, что против чести короля.

— А я говорю, что против того и другого; я вам говорю, что королева меня не любить; я вам говорю, что она любит другого; я вам говорю, что она любит этого безчестного Букингама! Отчего вы не велели его арестовать в то время, как он был в Париже?

— Арестовать герцога! Арестовать первого министра короля Карла II. Подумали ли вы об этом, государь? Сколько шума! Даже если бы подозрения вашего величества, в чем я продолжаю сомневаться, имели какое-нибудь основание, сколько бы все это наделало шуму, какой был бы отчаянный скандал!

— Но если он подвергался всему этому, как какой-нибудь бродяга, воришка, нужно было…

Людовик XIII вдруг остановился, испугавшись сам того, что хотел сказать, между тем как Ришелье, вытянув шею, напрасно ожидал слова, которого не договорил король.

— Нужно было?

— Ничего, сказал король, — ничего, но в продолжение всего времени, пока он жил в Париже, вы не теряли его из виду?

— Нет, государь.

— Где он жил?

— В улице де-ла-Гарп № 75.

— Где это?

— Около Люксембурга,

— И вы уверены, что королева и он но виделись друг с другом?

— Я полагаю, что королева слишком уважает свои обязанности, государь.

— Но они друг с другом переписывались: это к нему королева писала целый день; г. герцог, мне необходимы эти письма!

— Но, государь…

— Г. герцог, чего бы это ни стоило, я хочу их иметь.

— Я замечу вашему величеству…

— Разве вы тоже мне изменяете, г. кардинал, что вы постоянно противитесь моей воле? Разве вы тоже в союзе с испанцами, англичанами, с г-жей де-Шеврез и королевой?

— Государь, вздыхая, ответил кардинал, — я думал, что я вполне гарантирован от подобного подозрения..

— Г. кардинал, вы слышали, что я сказал: я хочу иметь эти письма.

— Для этого есть одно только средство.

— Какое?

— Дать на это полномочие хранителю государственной печати, г. Сегье; это вполне входить в обязанности его звания.

— Пусть пошлют за ним сейчас же.

— Должно быть, он у меня, государь; я послал за ним и, когда отправился в Лувр, отдал приказание, если он придет, попросить его подождать.

— Пусть пошлют за ним сейчас же.

— Приказания вашего величества будут исполнены, но…

— Но что?

— Но королева, может быть, откажется повиноваться?..

— Моим приказаниям?

— Да, если она не будет знать, что эти приказания исходят от короля.

— В таком случае, чтобы она не сомневалась, я предупрежу ее сам.

— Ваше величество, не забудьте, что я сделал все чтобы предупредить разрыв.

— Да, герцог, я знаю, что вы очень снисходительны к королеве, может быть, даже слишком снисходительны, и мы, предупреждаю вас, поговорим об этом позже.

— Когда будет угодно вашему величеству, но я всегда буду счастлив и буду гордиться тем, государь, что готов собой пожертвовать доброму согласию, которое я желаю чтобы царствовало между вами и королевой Франции.

— Хорошо, кардинал, хорошо, а пока пошлите за хранителем государственной печати, а я пойду к королеве.

И Людовик XIII, отворив дверь, пошел по коридору, который соединял его половину с комнатами Анны Австрийской.

Королева была в обществе своих дам: г-ж Гито, де-Сабле, де-Монбазон и де-Геменэ. В одном углу сидели её испанская камерфрау, донна Стефания, которая последовала за нею из Мадрида; г-жа де-Геменэ читала вслух, и все слушали со вниманием лектрису, за исключением королевы, которая, напротив, устроила все это чтение для того, чтобы иметь возможность, делая вид, что слушает, следить за нитью своих собственных мыслей. Эти мысли, хотя и позолоченные последним отблеском любви, были тем не менее очень печальны. Анна Австрийская, лишенная доверия своего мужа, преследуемая ненавистью кардинала, который не мог простить ей, что она отвергла его более нежное чувство, имея перед собой пример королевы-матери, которую эта ненависть мучила в продолжение всей жизни, хотя Мария Медичи, если верить мемуарам того времени, начала с того, что склонилась на чувства кардинала, в чем Анна Австрийская до конца продолжала ему отказывать; Анна Австрийская видела как вокруг неё падали самые преданные ей слуги, самые доверенные ей близкие люди, самые дорогие её любимцы. Подобно несчастным, которые сами в себе носят столько горя, что приносят несчастие всему, к чему прикасаются, её дружба была роковым знаком, вызывавшим преследование. Г-жи де-Шеврез и де-Верне были изгнаны; наконец, и де-ла-Порт не скрывал от своей повелительницы, что он с минуты на минуту ждет, что его арестуют.

Именно в ту минуту, когда она была погружена в свои самые затаенные и мрачные мысли, отворилась дверь, и вошел король. Лектриса тотчас же остановилась, все дамы встали, и наступило глубокое молчание. Король не выказал ни малейшей вежливости и, остановившись перед королевой, сказал взволнованным голосом:

— Королева, к вам явится канцлер, который сообщить вам некоторые мои поручения.

Несчастная королева, которой постоянно угрожали разводом, изгнанием и даже судом, побледнела под своими румянами и не могла удержаться, чтобы не спросить:

— Но зачем он придет, государь? Что такое скажет мне канцлер, чего ваше величество не можете сказать сами?

Король, ничего не ответив, повернулся на каблуках и почти в ту же самую минуту капитан гвардии де-Гито доложил о приходе канцлера. Когда канцлер вошел, король уже вышел через другую дверь. Канцлер вошел, полуулыбаясь, полукраснея. Так как мы, вероятно, еще не раз встретимся с ним в продолжение этой истории, не мешает, чтобы наши читатели познакомились с ним с этой же минуты.

Этот канцлер был веселый человек. Де-Ром-ле-Майль, каноник собора Парижской Богоматери, был некогда камердинером покойного кардинала, который его рекомендовал его высокопреосвященству, как человека, вполне ему преданного. Кардинал поверил ему и не раскаялся в этом.

О нем разсказывали много разных историй и, между прочим, следующую: после бурно проведенной молодости, он удалился в монастырь, чтобы искупить хоть немного грехи своей юности.

Но, вступивши в это святое место, бедный кающийся не успел закрыть дверь так скоро, чтобы соблазны, от которых он бежал, не могли проникнуть туда. Они непрерывно его обуревали, и настоятель монастыря, которому он исповедался в этой напасти желая, насколько это зависело от него, оградить его от них, советовал ему, чтобы отогнать демона-искусителя, прибегать к помощи веревки колокольчика и звонить изо всех сил. И тогда извещенные этим звоном монахи, заранее зная, что искушение осаждает одного из их братьев, всем братством станут на молитву за него.

Этот совет показался очень хорошим будущему канцлеру; он начал заклинать хитрого духа с помощью молитв монахов, но дьявол не легко разстается с тем местом, где он водворился: по мере того, как усиливались эти заклинания, он усиливал свои нападения, так что день и ночь колокольчик звонил во всю мочь, что указывало на сильное желание кающагося умертвить свою плоть.

Монахи не имели ни минуты отдыха. В продолжение целого дня они только и делали, что поднимались и спускались с лестницы, ведущей в часовню, а ночью, кроме вечерен и заутрен, они должны были еще 20 раз соскакивать с постелей и становиться на колени на молитву в своих кельях.

Неизвестно, дьявол ли оставил свою добычу, или монахи устали, но по прошествии трех месяцев кающийся снова появился в свете, имея за собой репутацию самого страшного бесноватого, который когда-либо существовал.

Выйдя из монастыря, он принял судейское звание, сделался парламентским президентом вместо своего дяди, пристал к партии кардинала, что доказывало его проницательный ум, сделался канцлером, усердно помогал его высокопреосвященству в его ненависти к королеве-матери и в мести Анне Австрийской; наконец, облеченный полным доверием кардинала, доверием, которого он так легко добился, он кончил тем, что ему было сделано странное поручение, для исполнения которого он явился к королеве.

Королева еще стояла, когда он вошел, но как только она его заметила, тотчас же опять села в кресло, сделала знак своим дамам занять свои места на подушках и табуретах и затем самым высокомерным тоном спросила:

— Что вам угодно, милостивый государь, и с какой целью вы явились сюда?

— Чтобы сделать именем короля и со всем уважением к вашему величеству тщательный обыск в ваших бумагах.

— Как?! Обыск в моих бумагах… у меня! Но это низость!

— Соблаговолите, государыня, извинить меня, но в данном случае я только орудие, которым пользуется король. Разве его величество не только что вышел отсюда и не просил вас сам приготовиться к этому посещению?

— Обыскивайте же! Меня, кажется, считают преступницей: Стефания, подайте ключи от моих столов и бюро.

Канцлер для виду осмотрел мебель, но он хорошо знал, что, конечно, не в столе королева спрятала важное письмо, написанное ею в тот день. После того, как канцлер раз 20 открыл и закрыл ящики бюро, нужно было, при всей его нерешительности, нужно было, говорю я, покончить с этим делом, то-есть обыскать самое королеву. Итак, канцлер подошел к Анне Австрийской и с самым нерешительным, смущенным видом сказал:

— А теперь мне остается сделать самый главный обыск.

— Какой? спросила королева, которая не понимала, или, скорее, не хотела понимать.

— Его величество уверены, что сегодня вы написали одни письмо; король знает, что письмо это еще не отослано по своему адресу. Этого письма нет ни в ваших столах, ни в вашем бюро, а между тем это письмо непременно должно быть где-нибудь.

— Осмелитесь ли вы поднять руку на вашу королеву? сказала Анна Австрийская, выпрямляясь во весь свой рост и устремляя на канцлера почти угрожающий взгляд.

— Я верный подданный короля, ваше величество, и исполню все, что прикажет мне его величество.

— Да, это правда! сказала Анна Австрийская. — Шпионы кардинала донесли ему верно: я написала сегодня письмо, и это письмо еще не отослано. Письмо тут.

И королева указала своей прекрасной рукой на корсаж.

— В таком случае дайте мне это письмо, королева, сказал канцлер.

— Я дам его только королю, сказала Анна.

— Если бы король хотел, чтобы это письмо было отдано ему, то он сам попросил бы его у вас. Но, повторяю вам, он поручил мне потребовать его у вас, и если вы мне его не отдадите…

— Тогда что?

— Опять-таки он поручил мне взять его у вас.

— Как, что хотите вы сказать?

— Что мои полномочия идут очень далеко и что мне разрешено отыскать подозрительную бумагу, хотя бы даже для того пришлось обыскать особу вашего величества.

— Какой ужас! вскричала королева.

— Соблаговолите же, королева, быть более уступчивой.

— Это поведение — низкое насилие, знаете ли вы это?

— Король приказывает, королева, извините меня.

— Я этого не потерплю; нет, нет, лучше умереть! вскричала королева, в которой вскипела кровь императоров Испании и Австрии.

Канцлер сделал глубокий поклон, затем, с явным намерением не отступать ни на шаг от исполнения возложенного на него поручения и как только мог бы сделать палач во время пыток, подошел к Анне Австрийской, на глазах которой в ту же минуту выступили слезы негодования. Королева, как мы сказали, была замечательной красоты. Это поручение могло быть очень щекотливым, но король дошел до того, что, ревнуя к Букингаму, не ревновал её больше ни к кому другому. Без сомнения, канцлер Сегье в эту минуту искал глазами веревку знаменитого колокольчика, но, не отыскав её, протянул руку к тому месту корсажа, где, как призналась королева, было спрятано письмо.

Анна Австрийская отступила шаг назад, бледная точно мертвец, и, опираясь левой рукой, чтобы не упасть, на стол, стоявший позади её, она выдернула правой рукой бумагу из-за своего корсажа и притянула ее канцлеру:

— Вот это письмо! вскричала королева дрожащим, прерывающимся голосом, возьмите его и избавьте меня от вашего гнусного присутствия.

Канцлер, в свою очередь дрожавший от волнения, которое можно легко понять, взял письмо, поклонился до земли и вышел. Едва за ним заперлась дверь, как королева почти без чувств упала на руки своих дам,

Канцлер отнес письмо королю, не прочитавши ни одного слова; король взял его дрожащей рукой, начал искать адрес, которого не было, сильно побледнел, затем медленно открыл его и, видя с первых слов, что оно было написано испанскому королю, быстро прочитал его.

Это был целый план, составленный против кардинала. Королева просила своего брата и императора австрийского, недовольных политикой Ришелье, главной и постоянной целью которого было унижение австрийского дома, сделать вид, что они намерены объявить войну Франции и поставить условием мира удаление кардинала, но о любви в целом письме не упоминалось ни слова. Обрадованный король справился, находится ли кардинал еще в Лувре, и когда ему сказали, что его высокопреосвященство ожидает в рабочем кабинете приказаний его величества, король тотчас же отправился к нему.

— Слушайте, герцог, сказал он ему, — вы были правы, и я ошибался: вся эта интрига касается одной политики и о любви нет и речи, вот письмо. Но зато много говорится о вас.

Кардинал взял письмо и прочитал его с большим вниманием; затем, окончив, он прочитал его еще раз.

— Ну, что же, ваше величество! сказал он, — вы видите, до чего дошли мои враги: вам угрожают двумя войнами, если только вы не удалите меня. На вашем месте, право, ваше величество, я уступил бы таким настойчивым требованиям, а я, с своей стороны, счел бы величайшим счастьем отстраниться от дел.

— Что вы там говорите, герцог?

— Я говорю, ваше величество, что я теряю мое здоровье в этой непрерывной борьбе и в постоянной работе. Я говорю, что, по всей вероятности, я буду не в состоянии вынести утомления трудной осады Ларошели и что лучше бы было, если б вы назначили туда де-Конде или де-Бассомпьера, или, наконец, кого-нибудь из доблестных военных, на которых лежит обязанность воевать, а не меня, человека, принадлежащого церкви, которого и без того постоянно отрывают мешая следовать своему призванию, для занятий такими делами, к которым я не имею ни малейшей способности. Вы будете более счастливы в вашей домашней жизни, ваше величество, и — я не сомневаюсь, — приобретете больше славы в делах внешней политики.

— Г. герцог, сказал король, — я понимаю, будьте спокойны: все, поименованные в этом письме, будут наказаны, как они того заслуживают, и сама королева также.

— Что вы говорите, ваше величество? Сохрани меня Бог, чтобы из-за меня королеве была бы сделана хоть малейшая неприятность! Она всегда считала меня своим врагом, хотя ваше величество можете засвидетельствовать, что я всегда горячо принимал её сторону, даже против вас. О, если бы она изменила чести вашего величества, это было бы совсем другое дело, и я первый сказал бы: «Нет помилования, государь, нет помилования для виновной.» К счастью, ничего подобного нет и ваше величество получили новое доказательство этому.

— Это правда, кардинал, сказал король, — и вы, как всегда, были правы, но тем не менее королева все-таки заслуживает моего полного гнева.

— Это вы, государь, наоборот, заслужили её гнев; и если она в самом деле серьезно разсердится на ваше величество, я это вполне понимаю: ваше величество поступили с ней с такой строгостью…

— Я всегда так поступаю с моими врагами и с вашими, герцог, какое бы высокое положение они ни занимали и какой бы опасности я ни подвергался, поступая с ними так строго.

— Королева — мой враг, но не ваш, государь; напротив, она преданная, покорная и безукоризненная супруга; позвольте же мне, государь, вступиться за нее перед вашим величеством.

— Пусть она тогда смирится и сделает первая шаг к примирению.

— Напротив, государь, вы подайте пример: вы были неправы первый, так как вы заподозрили королеву.

— Мне сделать шаг первому! сказал король. Никогда!

— Государь, я умоляю вас об этом.

— Но как я начну первый?

— Сделавши то, что, вы знаете, будет ей приятно.

— Что именно?

— Дайте бал; вы знаете, как королева любит танцы; ручаюсь вам, что её гнев не устоит против такого внимания.

— Кардинал, вы знаете, что я не люблю всех этих светских удовольствий.

— Тем более королева будет вам благодарна, что её известна ваша антипатия к подобного рода удовольствиям; при том же это послужит для неё удобным предлогом надеть чудные брильянтовые эксельбантные наконечники, которые вы подарили ей прошлый раз в день её ангела и которых ей еще не пришлось надеть ни разу.

— Мы увидим, кардинал, увидим, сказал король, который, радуясь, что королева оказалась виновной в преступлении, вовсе его не заботившем, и невиновна в том, чего он больше всего боялся, был вполне готов помириться с ней: — мы увидим, но, клянусь честью, вы слишком снисходительны.

— Ваше величество, сказал кардинал, — предоставьте строгость министрам; снисходительность — добродетель королей; пользуйтесь ею и вы увидите, что вам будет от этого недурно.

Сказавши это и слыша, что на часах пробило одиннадцать, кардинал сделал глубокий поклон, прося позволения у короля удалиться и умоляя помириться с королевой.

Анна Австрийская, ожидавшая за свое письмо какого-нибудь упрека, была очень удивлена, когда увидела, что на следующий день король делает некоторые попытки к примирению. Первое её движение и мысль имели отталкивающий характер: гордость женщины и достоинство королевы были так глубоко оскорблены в ней, что она не могла так легко и скоро забыть этого; но, уступая советам своих приближенных дам, она сделала наконец вид, что начинает забывать нанесенное ей оскорбление. Король воспользовался первым признаком готовности к примирению. чтобы сказать ей, что в самом ближайшем времени он предполагает устроить праздник.

Какое-либо празднество было такою редкостью для бедной Анны Австрийской, что при этом известии, кок и предсказал кардинал, последние следы гнева исчезли, если не в её сердце, то по крайней мере на её лице. Она спросила, в какой день предполагается устроить этот праздник, но король ответил, что относительно этого надо еще переговорить с кардиналом. И в самом деле, король каждый день спрашивал кардинала, когда будет назначен этот бал, и каждый день под каким-нибудь предлогом кардинал откладывал его назначение. Так прошло десять дней.

На восьмой день после описанной сцены кардинал получил письмо с маркой из Лондона, заключавшее несколько следующих строк:

«Они у меня в руках, но я не могу выехать из Лондона, так как у меня нет денег; пришлите мне пятьсот пистолей, и через четыре или пять дней, по получении их, я буду в Париже».

В тот самый день, как кардинал получил это письмо, король обратился к нему со своим обычным вопросом. Кардинал сосчитал по пальцам и проговорил про себя:

— Она приедет, говорит она, через четыре или пять дней после того, как получит деньги; надо четыре или пять дней, чтобы дошли деньги, четыре или пять дней, чтобы ей приехать сюда, итого — десять дней; теперь надо принять во внимание противные ветры, непредвиденные несчастные случайности, женскую слабость, и на все это накинем еще двенадцать дней…

— Ну, что же, г. кардинал, сказал король, — сосчитали?

— Да, ваше величество: сегодня у нас двадцатое число сентября; городские старшины дают праздник третьего октября. Все устраивается как нельзя лучше, потому что вы не будете иметь вида, что ищите примирения с королевой.

Затем кардинал прибавил:

— Кстати, государь, не забудьте сказать её величеству, что вы желаете, по случаю этого праздника, видеть на ней брильянты, чтобы посмотреть, хорошо ли они ей идут.