Глава 15. Приказные и военные

На следующий день после описанных происшествий Атос не явился, а потому д’Артаньян и Портос уведомили де-Тревиля об его исчезновении.

Арамис отпросился в отпуск на пять дней и был в Руане, как говорили, по семейным делам. Де-Тревиль был отцом своих подчиненных. Самый незначительный и самый неизвестный из них, раз он носил мундир его роты, мог быть уверен в его помощи и в поддержке, точно он был его родным братом.

Он тотчас же отправился к судье по уголовным делам. Позвали офицера, заведывавшого гауптвахтой Красного Креста, и после настоятельных дознаний узнали, что Атос временно заключен в Фор-л’Евеке.

Атос прошел через все испытания, которые, как мы видели, перенес Бонасье.

Мы присутствовали во время сцены очной ставки двух заключенных. Атос, до этой минуты ничего не говоривший из опасения, что д’Артаньян, которого тоже не оставят в покое, не справился с своим делом, только теперь объяснил, что его зовут Атосом, а не д’Артаньяном.

Он прибавил, что не знает ни г-на, ни г-жи Бонасье, что никогда не говорил ни с тем, ни с другой, что он пришел около десяти часов вечера в гости к своему другу д’Артаньяну, а до этих пор оставался у де-Тревиля, там и обедал; «двадцать свидетелей», прибавил он, «могут подтвердить этот факт», при чем назвал несколько известных дворян и между ними герцога де-ля-Тремулля.

Второй комиссар был смущен не меньше первого ясным и категорическим объяснением этого мушкетира, которому ему очень бы хотелось подставить ногу, — желание, часто испытываемое приказными относительно военных, но имена г. де-Тревиля и герцога де-ля-Тремулля стоили того, чтобы над ними призадуматься.

Атос был также препровожден к кардиналу, но, к несчастью, кардинал был в Лувре у короля.

Именно в эту минуту де-Тревиль, побывав у судьи по уголовным делам и у губернатора Фор-л’Евек и не найдя Атоса, пришел к его величеству. Как капитан мушкетеров, де-Тревиль имел право во всякий час и во всякое время являться к королю.

Известно, насколько велико было предубеждение короля против королевы, предубежденье, ловко поддерживаемое кардиналом, который в интригах подозревал гораздо более женщин, чем мужчин. Одной из главных причин этого предубеждения была дружба Анны Австрийской с г-жей де-Шеврез. Эти две женщины безпокоили его более, чем войны с Испанией, распри с Англией и разстройство финансов. Он держался того мнения — и был убежден в том, — что г-жа де-Шеврез служила королеве не только в политических интригах, но — и это его тревожило гораздо более — в её любовных делах. При первом слове, сказанном кардиналом о том, что г-жа де-Шеврез, сосланная в Тур, приезжала в Париж, когда думали, что она находится в том городе, и в продолжение пяти дней, что она пробыла в Париж, полиция следила за ней, король пришел в страшный гнев. Капризный и вероломный, король хотел называться Людовиком Справедливым и Людовиком Целомудренным. Потомству трудно будет понять этот характер, объясняемый в истории одними фактами, а не разсуждениями.

Но когда кардинал прибавил, что г-жа де-Шеврез не только приезжала в Париж, но что даже при этом королева опять возобновила с ней сношения с помощью таинственной переписки, которую в то время называли кабалисткой; когда он доказывал, что он, кардинал, начинал уже распутывать самые запутанные нити этой интриги, но в ту самую минуту, как можно были схватить, так сказать, поймать на месте преступления с очевидными уликами лазутчика королевы, поддерживающого сношения с изгнанницей, один мушкетер осмелился насильно прервать ход правосудия, бросившись со шпагой в руке на честных исполнителей закона, на которых была возложена обязанность с полной безпристрастностью изследовать все дело, чтобы представить его королю, — Людовик XIII не мог долее сдержаться: он сделал шаг по направлению комнаты королевы, бледный, с тем немым негодованием, которое, в те минуты, когда оно разражалось, доводило этого короля до самой хладнокровной и ужасной жестокости.

А между тем во всем сказанном кардинал не намекнул еще ни одним словом о герцоге Букингаме.

В это именно время вошел де-Тревиль, хладнокровный, вежливый и безукоризненно одетый по всей форме.

Догадываясь по присутствию кардинала и разстроенному лицу короля обо всем, что между ними произошло, де-Тревиль почувствовал себя сильным, как Самсон перед филистимлянами; Людовик XIII взялся уже за ручку двери, но, услышав шум шагов вошедшого де-Тревиля, он обернулся.

— Вы пришли во время, сказал король, не умевший притворяться и скрывать свои чувства, раз они достигли высшей степени напряжения: — славные вещи узнал я про ваших мушкетеров.

— А я, холодно ответил де-Тревиль, — имею сообщить вашему величеству славные вещи о приказных.

— Что вам угодно? высокомерно спросил король.

— Я имел честь докладывать вашему величеству, продолжал де-Тревиль тем же тоном, — что партия прокуроров, комиссаров и полицейских, людей очень почтенных, но, как кажется, очень озлобленных и раздраженных против военного мундира, позволила себе арестовать в одном доме, увести открыто и засадить в Фор-л’Евок, и все это по предписанию, которое отказались показать мне, одного из моих мушкетеров, или, вернее, ваших, ваше величество, мушкетера безукоризненного поведения, почти знаменитой репутации, который пользуется благосклонностью вашего величества, именно Атоса.

— Атоса? машинально повторил король; — да, действительно, мне знакомо это имя.

— Пусть ваше величество припомнит, сказал де-Тревиль, — Атос — тот самый мушкетер, который в известной вам неприятной дуэли имел несчастие тяжело ранить де-Каюзака. Кстати, монсиньор, продолжал де-Тревиль, обращаясь к кардиналу, — не правда-ли, де-Каюзак совершенно теперь поправился?

— Благодарю! сказал кардинал, кусая губы от гнева.

— Атос пошел в гости к одному из своих друзей, бывшему в это время в отсутствии, продолжал де-Тревиль, — к одному молодому беарнцу, служащему в гвардии вашего величества в роте Дезессара; но едва успел им войти к своему другу и, в ожидании его, взять книгу, как целая туча сыщиков и солдат явилась осаждать дом, выломали несколько дверей…

Кардинал сделал знак королю, которым хотел пояснить: «это, мол, все по тому делу, о котором я вам говорил».

— Нам все это известно, возразил король, — так как все это сделано, чтобы оказать нам услугу.

— В таком случае, сказал де-Тревиль, — для того, чтобы услужить вашему величеству, схватили также и одного из моих мушкетеров, ни в чем не виновного, и в сопровождении двух полицейских, точно какого-то злодея, водили среди наглой черни этого благородного человека, десять раз проливавшого кровь свою за ваше величество и готового еще и теперь всегда пролить ее.

— Как! оказал король, смягчившись, — разве это так было?

— Г. де-Тревиль не говорить, возразил кардинал с величайшим спокойствием, — что этот ни в чем неповинный мушкетер, этот благородный человек за час перед тем со шпагой в руке напал на четырех комиссаров-следователей, уполномоченных мною изследовать дело, имеющее очень важное значение.

— Вашему высокопреосвященству не удастся доказать это! вскричал де-Тревиль со своей гасконской откровенностью и со своей вполне военной резкостью, — потому что за час перед этим Атос, который — я доверюсь вашему величеству — принадлежит к знатной фамилии, сделал мне честь отобедать у меня и разговаривал в гостиной моего отеля с герцогом де-ля-Тремуллем и с графом де-Шалю, которые тоже были у меня.

Король посмотрел на кардинала.

— Это может удостоверить протокол, сказал кардинал, отвечая вслух на немой вопрос его величества: — избитые люди составили протокол, который я имею честь представить вашему величеству.

— Стоить ли протокол приказных честного слово военного? гордо ответил де-Тревиль.

— Полноте, полноте, Тревиль, замолчите, остановил король.

— Если его высокопреосвященство имеет подозрение против одного из моих мушкетеров, сказал де-Тревиль, — справедливость г. кардинала настолько известна, что я прошу его преосвященство лично самому произвести следствие.

— В доме, где произвели этот обыск, продолжал кардинал безстрастно, — живет, кажется, один беарнец, друг вашего мушкетера?

— Ваше высокопреосвященство изволит говорить о д’Артаньяне?

— Я говорю о молодом человеке, которому вы покровительству его.

— Да, ваше высокопреосвященство, это совершению верно.

— Не подозреваете ли вы этого молодого человека в том, что он давал дурные советы…

— Г. Атосу, человеку вдвое его старше? прервал де-Тревиль, — нет, монсиньор. К тому же д’Артаньян провел вечер у меня.

— А, сказал кардинал, — так, значит, все были у вас в этот вечер?

— Ваше высокопреосвященство сомневаетесь в моих словах? сказал де-Тревиль, красный от гнева.

— Нет, Боже меня сохрани от этого, сказал кардинал: — но только в котором же часу он был у вас?

— О, это я могу вам сказать наверное, ваше высокопреосвященство, потому что, когда он вошел, я заметил, что часы показывали половину десятого, хотя я и думал, что гораздо позже.

— А в котором часу он ушел из отеля?

— В десять часов с половиною: часом позже этого происшествия.

— Но, однакоже, ответил кардинал, ни минуты не сомневавшийся в правдивости де-Тревиля, чувствуя, что победа от него ускользает, — но, однакоже, Атос был взять в доме в улице Могильщиков.

— Разве запрещается другу навестить друга? мушкетеру моей роты быть в дружеских, братских отношениях с гвардейцем роты Дезессара?

— Да, запрещается, когда дом, где он братается с этим другом, находится в подозрении.

— Этот дом в подозрении, Тревиль, сказал король; — может быть, вы этого не знали?

— Действительно, ваше величество, я не знал этого. Во всяком случае, он может быть подозрительным весь, но я отрицаю, чтобы это касалось той его части, где живет д’Артаньян, так как я могу вам сказать утвердительно, ваше величество, что, если верить его словам, не существует более преданного слуги нашего величества, более глубокого почитателя г-на кардинала.

— Не тот ли это д’Артаньян, который ранил как-то Жюссака во время несчастной встречи у монастыря босоногих кармелиток? спросил король, взглянув на кардинала, который покраснел от досады.

— А на другой день Бернажу? Да, ваше величество, да, это тот самый: у вашего величества прекрасная память.

— На чем же мы решим, однако? спросил король.

— Это больше касается вашего величества, чем меня, сказал кардинал. — Я настаиваю на виновности арестованного.

— А я ее отрицаю.

— Но у вашего величества есть судьи, пусть они решат.

— Это верно, сказал король, — передадим дело в руки судей: их дело судить, и они разсудят.

— Только, возразил де-Тревиль, — очень грустно, что в несчастное время, в которое мы живем, самая безупречная жизнь, самая неоспоримая добродетель не может охранить человека от клеветы и преследования. Ручаюсь, что армия не очень-то будет довольна, если ее будут подвергать такому суровому обхождению из-за каких-то полицейских дел.

Это было сказано неосторожно, но г. де-Тревиль оказал это с намерением. Ему хотелось взрыва, потому что при взрыве мины бывает огонь, а огонь освещает.

— Полицейския дела! вскричал король, подхватывая слова де-Тревиля: — полицейския дела! А имеете ли вы об этом какое-нибудь понятие? Знайте себе ваших мушкетеров и не ломайте себе над этим голову. Вас послушать — так кажется, что если по недоразумению арестуют одного мушкетера, то вся Франция в опасности. Сколько шума из-за одного мушкетера! Я велю арестовать их десять, чорт возьми! даже сто человек, всю роту и не хочу слышать ни слова.

— Раз ваше величество в чем-нибудь их подозреваете, сказал де-Тревиль, — мушкетеры виновны, а потому я готов отдать, ваше величество, мою шпагу, так как, после обвинения моих солдат, я не сомневаюсь, что г. кардинал кончит тем, что обвинит и меня; так лучше же я сдамся, чтобы меня взяли под арест вместе с г. Атосом, который уже арестован, и с г. д’Артаньяном, которого тоже, без сомнения, арестуют.

— Кончите ли вы, наконец, гасконская голова?! сказал король.

— Ваше величество, ответил де-Тревиль, нисколько не понижая голоса, — прикажете его судить.

— Его будут судить, сказал кардинал.

— Ну, что же, тем лучше! Я попрошу в таком случае позволения у его величества защищать его на суде

Король испугался, что последует взрыв.

— Если его высокопреосвященство, сказал он, — не имел бы никаких личных побудительных причин…

Кардинал, догадываясь, что хочет ему сказать король, предупредил его.

— Извините, сказал он, — но если его величество видит во мне предубежденного судью, то я отстраняюсь,

— Послушайте, сказал король, — поклянетесь ли вы мне моим отцом, что Атос был у вас во время этого происшествия и что он не принимал в нем никакого участия?

— Клянусь вашим славным отцом, клянусь вами самими, которого я люблю и которого почитаю больше всего на свете!

— Соблаговолите подумать, ваше величество, сказал кардинал, — о том, что если мы так отпустим арестованного, то не узнаем правды.

— Атос будет всегда тут, возразил де-Тревиль, — готовый ответить, когда только будет угодно господам судьям допросить его. Он не сбежит, г. кардинал, будьте спокойны, я отвечаю за него,

— В самом деле, он не сбежит, подтвердил король, — его всегда отыщут, как говорит г. де-Тревиль. К тому же, прибавил он, понижая голос и с умоляющим видом смотря на кардинала, — надо их успокоить, это более политично.

Такая политика Людовика XIII заставила кардинала улыбнуться

— Приказывайте, король, заметил он, — за вами право помилования.

— Миловать можно только виновных, сказал де-Тревиль, желавший, чтобы за ним осталось последнее слово, — а мой мушкетер — невиновен, а потому, ваше величество, вы окажете не милость, а справедливость.

— Он в Фор-л’Евеке? спросил король,

— Да, ваше величество, в тюрьме и в секретном отделении, как важный преступник.

— Чорт возьми! чорт возьми! прошептал король, — что же надо сделать?

— Подписать приказ об его освобождении — тем все и кончится, возразил кардинал. — Я думаю так же, как и ваше величество, что ручательство г. де-Тревиля более чем достаточно.

Тревиль почтительно поклонился с радостью, но не без примеси страха; он предпочел бы настойчивое сопротивление этой внезапной уступчивости.

Король подписал приказ об освобождении, и Тревиль тотчас же унес его.

В ту минуту, когда он собирался уходить, кардинал дружески ему улыбнулся и заметил королю:

— Какое согласие царствует у ваших мушкетеров между их начальником и его солдатами, ваше величество; это делает им всем честь и очень хорошо для службы.

— Он непременно сейчас же сыграет со мной какую-нибудь неприятную штуку, подумал де-Тревиль: — с таким человеком никогда нельзя знать, что будет. Но надо торопиться, потому что король может сейчас же переменить решение, и к тому же гораздо труднее снова засадить в Бастилию или в Фор-л’Евек человека, который вышел из тюрьмы, чем удержать его там.

Г. де-Тревиль торжественно вошел в Фор-л’Евек, где и освободил своего мушкетера, которого не покидало его спокойное равнодушие.

Затем, в первый раз, как де-Тревиль увиделся с д’Артаньяном, он заметил ему:

— Вам удалось ловко ускользнуть: вот вам и удар шпаги Жюссаку отплачен. Теперь еще остается Бернажу, но на это не следует очень полагаться.

Впрочем, де-Тревиль имел полное право не доверять кардиналу и думать, что не все еще было кончено, потому что едва капитан мушкетеров затворил за собой дверь, как его высокопреосвященство сказал королю:

— Теперь, когда мы остались только вдвоем, мы поговорим серьезно, если будет угодно вашему величеству. Король, лорд Букингам провел пять дней в Париже и уехал только сегодня утром.