Глава 14. Кардиналъ Ришелье

Причиной этого стечения народа было не ожидание преступника, которого должны бы были вешать, а желание полюбоваться зрелищем уже повешенного. Карета, остановившаяся на одну минуту, поехала дальше, проехала сквозь толпу, продолжая свой путь вдоль улицы Сент-Оноре, повернула в улицу Добрых-Детей и остановилась перед дверью какого-то здания.

Дверца отворилась, и два сторожа приняли на руки Бонасье, поддерживаемого полицейским; его втолкнули в сени, заставили подняться по лестнице и ввели в приемную. Все эти движения он проделал машинально.

Он шел точно во сне, видел все предметы точно в тумане, слышал какие-то звуки, не понимая их; казалось, в эту минуту могли бы казнить его, и он не сделал бы ни малейшого движения для самозащиты, не испустил бы ни звука, чтобы вымолить сожаление к себе. Он сидел неподвижно на скамейке, прислонившись спиною к стене, свесив руки вниз, на том самом месте, куда его посадили сторожа; между тем, осмотревшись немного кругом и не видя никакого орудие пытки, ничего такого, что указывало бы на то, что он подвергался действительной опасности, видя, что подушка на скамейке была довольно мягкая, стены обиты прекрасной кордовской кожей, а на окнах висели длинные занавеси из красного дама, поддерживаемые золотыми ручками, — он мало-по-малу понял, что страх его был преувеличен, и начал поворачивать голову налево и направо, вниз и вверх. Видя, что никто не препятствует ему и в этом, он немножко приободрился и рискнул переставить сначала одну ногу, потом другую и наконец, опираясь на обе руки, он приподнялся со скамейки и стал на ноги.

В эту самую минуту офицер приятной наружности приподнял портьеру, продолжая еще разговаривать с особой, находившейся в соседней комнате, и, обернушись к пленнику, спросил:

— Это вас зовут г-н Бонасье?

— Да, г-н офицер, к вашим услугам, пробормотал торговец, будучи ни жив, ни мертв от страха.

— Войдите, сказал офицер.

И он посторонился, чтобы пропустить торговца. Этот повиновался без возражений и вошел в комнату, где, повидимому, его ожидали. Это был большой кабинет, стены которого были украшены разного рода оружием, оборонительным и наступательным; воздух в кабинете был спертый и удушливый, и в нем топился камин, несмотря на то, что был всего конец сентября. Четырехугольный столь, заваленный книгами и бумагами, сверх которых был развернуть огромный план города Ларошели, занимал середину комнаты. Перед камином стоял человек среднего роста, высокомерной и гордой наружности, с проницательными глазами, с широким лбом, с худощавым лицом, которое казалось еще длиннее от эспаньолки, украшенной сверху усами. Хотя этому человеку едва было 36—37 лет, но его волосы, усы и эспаньолка были с проседью. Хотя на нем не было шпаги, он имел наружность совершению военного человека, и его высокие сапоги из буйволовой кожи, слегка покрытые еще пылью, указывали на то, что он ездил днем верхом.

Это был Арман-Жан Дюплесси, кардинал де-Ришелье. Тогда он не был таким, как нам его изображают, — разбитым стариком, страдающим, точно мученик, с разслабленным телом, с слабым, угасшим голосом, погруженным в большое кресло, точно в какую-то преждевременную могилу, живущим лишь силою своего гения и поддерживающим борьбу с Европой только постоянной работой своей мысли. В то время это был ловкий, изящный кавалер, уже слабый телом, но поддерживаемый той нравственной силой, которая делала его одним из самых необыкновенных людей, когда-либо существовавших; он готовился тогда, оказав поддержку герцогу Неверру в его герцогстве Мантуе и взяв Ним и другие города, к изгнанию англичан с острова Ре и к осаде Ларошели.

С первого раза никак нельзя было узнать в нем кардинала, и тем, кто не знал его в лицо, было невозможно отгадать, перед кем они находились. Бедный торговец остановился у дверей, между тем как глаза особы, которую мы только что описали, устремились на него и хотели, казалось, проникнуть в глубину прошлого.

— Это и есть Бонасье? спросил он после минутного молчания.

— Да, монсиньор, отвечал офицер.

— Хорошо, подайте мне вот те бумаги и оставьте нас.

Офицер взял со стола указанные бумаги, передал их тому, кто их спрашивал, низко поклонился и вышел.

Бонасье догадался, что эти бумаги были его допросы в Бастилии. От времени до времени человек, стоявший перед камином, отрывал глаза от документов и устремлял на бедного торговца такой взгляд, точно два кинжала пронизывали его до глубины сердца.

После десятиминутного чтения и десятисекундного наблюдения кардинал принял решение:

«Эта голова никогда не участвовала в заговоре, но это ничего не значит: все-таки посмотрим».

— Нас обвиняют в государственной измене, тихо сказал кардинал.

— Мне уже об этом говорили, минсиньор, сказал Бонасье, называя кардинала титулом, которым, он слышал, называл его офицер, — но клянусь вам, что я этого ничего не знал.

Кардинал сдержал улыбку.

Вы составили заговор с вашей женой, с г-жею де-Шеврез и с герцогом Букингамом.

— Действительно, монсиньор, я от неё слышал эти имена.

— Но по какому случаю?

— Она говорила, что кардинал Ришелье заманил герцога Букингама в Париж, чтобы погубить его, а вместе с ним погубить и королеву.

— Она говорила? сердито сказал кардинал.

— Да, монсиньор, но я говорил ей, что она напрасно делает подобное предположение, что его высокопреосвященство неспособен…

— Замолчите, вы глупы, сказал кардинал.

— Это именно заметила мне и жена, монсиньор.

— Знаете ли, кто похитил вашу жену?

— Нет, монсиньор.

— Но тем не менее вы кого-нибудь подозреваете?

— Да, монсиньор, но эти подозрения, кажется, были неприятны г-ну комиссару и у меня их больше нет.

— Ваша жена убежала? Знали ли вы об этом?

— Нет, монсиньор. Я узнал об этом только тогда, когда попал в тюрьму, и все благодаря г-ну комиссару, человеку в высшей степени любезному.

Кардинал вторично удержался от улыбки.

— Так вам неизвестно, что сталось с вашей женой после её бегства?

— Совершенно неизвестно, монсиньор, но она должна была возвратиться в Лувр.

— В час пополудни её еще гам не было.

— Ах, Боже мой, но что же с ней сделалось?

— Об этом узнают, будьте спокойны: от кардинала ничего не скроется, кардинал все узнает.

— В таком случае, монсиньор, вы полагаете, что кардинал согласится сказать мне, что сделалось с моей женой?

— Может быть; но прежде всего надобно, чтобы вы признались во всем, что вы знаете про отношения вашей жены к г-же де-Шеврез.

— Но, монсиньор, я ничего не знаю, я никогда ее не видел.

— Когда вы ходили за вашей женой в Лувр, отправлялась ли она прямо к вам?

— Почти никогда: она имела дела с торговцами полотна, к которым я ее провожал.

— А сколько было таких торговцев полотна?

— Два, монсиньор.

— Где они живут?

— Один в улице Вожирар, другой в улице де-ла-Гарп.

— Входили ли вы к ним вместе с ней?

— Никогда, монсиньор, я ее ждал у дверей.

— А какой же предлог выдумывала она, чтобы войти одной?

— Никакого: она мне приказывала ждать ее, и я ждал.

— Вы очень снисходительный муж, мой любезный Бонасье, сказал кардинал.

«Он называет меня любезным», подумал торговец. «Дела мои поправляются».

— Узнали бы вы те двери?

— Да.

— Известны вам номера?

— Да.

— Какие же?

— Номер 25-й в улице Вожирар и № 75 в улице де-ла-Гарп.

— Хорошо, заметил кардинал.

С этими словами он взял серебряный колокольчик и позвонил. Вошел офицер.

— Подите, сказал он вполголоса, — и позовите мне Рошфора, пусть он придет тотчас же, если он дома.

— Граф здесь, сказал офицер, — и убедительно просит позволения говорить с вашим высокопреосвященством!

— В таком случае, пусть войдет, пусть войдет! с живостью сказал Ришелье.

Офицер бросился из комнаты с той быстротой, с которой слуги кардинала обыкновенно исполняли его приказания.

— С вашим высокопреосвященством! прошептал Бонасье, поводя кругом дикими глазами.

Не прошло и пяти секунд после ухода офицера, как дверь отворилась и вошло новое лицо,

— Это он! вскричал Бонасье.

— Кто он? спросил кардинал.

— Тот, кто похитил мою жену.

Кардинал вторично позвонил; офицер явился.

— Поручите этого человека двум сторожам, и пусть он ждет, пока я снова позову его.

— Нет, монсиньор, нет, это не он, вскричал Бонасье, — нет, я ошибся: это другой, который совсем не похож на него! Этот господин честный человек.

— Уведите этого дурня, приказал кардинал.

Офицер взял под руку Бонасье и увел его в приемную, где находились сторожа.

Новое лицо, которое только что впустили, с нетерпением следило за Бонасье до тех пор, пока он вышел, и как только за ним затворилась дверь, заговорило, быстро приближаясь к кардиналу:

— Они виделись!

— Кто? спросил его высокопреосвященство.

— Он и она.

— Королева и герцог?! вскричал Ришелье.

— Да.

— Но где?

— В Лувре.

— Вы в этом уверены?

— Вполне.

— Кто вам сказал об этом?

— Г-жа де-Ланнуа, которая, как вам известно, вполне предана вашему высокопреосвященству.

— Отчего она не сказала этого раньше?

— Случайно или по недоверию, королева приказала г-же де-Сюринс спать в своей комнате и удержала ее на целый день.

— Хорошо, мы побеждены; постараемся отмстить за себя.

— Я всей душой готов помогать вам в этом, монсиньор, будьте покойны.

— Как все это случилось?

— В половине первого королева была с своими дамами…

— Где это?

— В своей спальне…

— Хорошо.

— Ей подали платок от её кастелянши…

— Далее?

— Королева тотчас же обнаружила сильное волнение и, несмотря на румяна, покрывавшия её лицо, она побледнела.

— Далее, далее!

— Несмотря на это, она встала и сказала изменившимся голосом: «Mesdames, подождите меня минут десять, я вернусь». Она отворила дверь алькова и вышла.

— Отчего г-жа де-Ланнуа не пришла в ту же минуту предупредить вас?

— Ничего еще не было известно наверное; к тому же королева сказала: «mesdames, подождите меня», и она не посмела ослушаться королевы.

— А сколько времени королева не возвращалась в комнату?

— Три четверти часа.

— И ни одна из дам не сопровождала ее?

— Только донна Стефания.

— И затем она вернулась?

— Да, чтоб взять маленький ящичек из розового дерева, и тотчас же вышла.

— А когда она позже вернулась, принесла ли она этот ящичек назад?

— Нет.

— Г-жа де-Ланнуа знает, что заключается в этом ящичке?

— Да, брильянтовые наконечники аксельбантов, подаренные королеве его величеством.

— И она вернулась без этого ящичка?

— Да.

— По мнению г-жи де-Ланнуа, она передала их тогда Букингаму?

— Она в этом уверена.

— Почему?

— На следующий день г-жа де-Ланнуа, по своей обязанности камерфрау королевы, начала искать этот ящичек, сделала вид, что безпокоится, не находя его, и кончила тем, что спросила о нем у королевы.

— И тогда королева?..

— Королева сильно покраснела и отвечала, что накануне она сломала один из наконечников и послала его починить к своему ювелиру.

— Надобно туда пойти и удостовериться, правда ли все это, или нет.

— Я уже там был.

— Ну, что ж ювелир?..

— Ювелир ничего не знает об этом.

— Хорошо, хорошо. Рошфор, не все еще потеряно и может быть… может быть, все это к лучшему!

— Дело в том, что я не сомневаюсь, что гений вашего высокопреосвященства…

— Исправит глупости своего агента, не правда ли?

— Это именно то, что я хотел сказать, если бы ваше высокопреосвященство дозволили мне докончить фразу.

— Теперь знаете ли вы, где прятались герцогиня де-Шеврез и герцог Букингам?

— Нет, монсиньор. мои люди не могли сообщить мне об этом ничего положительного.

— А я знаю.

— Вы, монсиньор?!

— Да, или, по крайней мере, мне так кажется. Они остановились: одна в улице де-Вожирар № 25, другой в улице де-ла-Гарп 75.

— Ваше высокопреосвященство желает, чтобы я их арестовал обоих?

— Слишком поздно, они наверное уехали.

— Ничего не значит, можно в этом удостовериться.

— Возьмите 10 человек моих гвардейцев и обыщите оба дома.

— Иду, монсиньор.

И Рошфор стремительно вышел из комнаты.

Кардинал, оставшись один, на минуту задумался и позвонил в третий раз.

Снова явился тот же офицер.

— Приведите арестованного, приказал кардинал.

Бонасье привели снова и, по знаку кардинала, офицер удалился.

— Вы меня обманули, строго сказал кардинал.

— Я! вскричал Бонасье, — я обманул ваше высокопреосвященство?!

— Ваша жена, отправляясь в улицу Вожирар и де-ла-Гарп, ходила вовсе не к торговцам полотна.

— Но, Боже праведный, к тому же она ходила?

— Она ходила к герцогине де-Шеврез и к герцогу Букингаму.

— Да, сказал Бонасье, припоминая прошлое, — да, совершенно так, вы, ваше высокопреосвященство, правы. Я несколько раз говорил жене, что удивительно, как это торговцы полотен живут в таких домах, где нет вывесок, и каждый раз моя жена принималась смеяться. Ах, монсиньор, продолжал Бонасье, бросаясь к ногам его высокопреосвященства, — ах, вы действительно кардинал, великий кардинал, гениальный человек, перед которым благоговеет весь свет.

Как ни ничтожно было торжество, одержанное над таким простым человеком, каким был Бонасье, но тем не менее кардиналу это доставило на одну минуту большое удовольствие; затем, почти тотчас же как будто какая-то новая мысль промелькнула в его уме, губы сложились в улыбку и, протянув руку торговцу, он сказал:

— Встаньте, мой друг, вы честный малый.

— Кардинал дотронулся до моей руки! Я дотронулся до руки великого человека! вскричал Бонасье. — Великий человек назвал меня своим другом!

— Да, мой друг, да! сказал кардинал тем отеческим тоном, который он иногда умел принимать, но который только обманывал людей, не знавших его: — и так как вас заподозрили несправедливо, — ну что ж! — вас надо вознаградить за это: вот, возьмите этот кошелек с сотнею пистолей и извините меня.

— Мне извинить вас, монснньор?! сказал Бонасье, не решаясь взять кошелек, опасаясь, без сомнения, что этот подарок может быть только шуткой. — Вы, конечно, имели полное право велеть арестовать меня, вы имеете полное право подвергнуть меня пытке, имеете полное право повесить меня: вы полновластны — и я не смел бы сказать ни слова против вас. Вас извинить, монсиньор! Помилуйте, что только вы это говорите!

— Ах, мой любезный Бонасье, я вижу, вы великодушны, благодарю вас за это. Итак, вы возьмете этот кошелек и уйдете, не совсем недовольный?

— Я ухожу в восторге, монсиньор!

— В таком случае, прощайте, или скорее до свидания, потому что я надеюсь, что мы опять увидимся.

— Когда монсиньору будет угодно, я всегда готовь к услугам его высокопреосвященства.

— Будьте спокойны, мы будем часто видеться, потому что я нахожу необыкновенную прелесть в вашей беседе.

— О, монсиньор!

— До свидания, Бонасье, до свидания!

И кардинал сделал ему знак рукой, на который Бонасье ответил поклоном до земли; затем, пятясь, вышел и едва очутился в передней, кардинал слышал, как он в восторге закричал во все горло: «да здравствует монсиньор! да здравствует его высокопреосвященство! да здравствует великий кардинал!»

Кардинал, улыбаясь, выслушал это восторженное излияние чувств Бонасье; затем, когда крики Бонасье перестали доноситься до него, он заметил:

— Хорошо, вот человек, который с этой минуты готов умереть за меня.

И кардинал с большим вниманием принялся разсматривать карту Ларошели, разложенную, как мы уже сказали, на его столе, чертя карандашом линию, где должна была быть заложена знаменитая плотина, которою 18 месяцев спустя была заперта гавань осажденного города.

В ту минуту, как он был глубоко погружен в свои стратегическия соображения, отворилась дверь, и пошел Рошфор.

— Ну, что? с живостью спросил кардинал, вставая с поспешностью, доказывавшей ту степень важности, которую он придавал поручению, возложенному на графа.

— Действительно, отвечал последний, — одна молодая женщина лет двадцати шести, двадцати восьми и мужчина лет тридцати пяти, сорока жили — одна четыре, а другой пять дней в домах, указанных вашим высокопреосвященством, но женщина уехала сегодня в ночь, а мужчина — утром.

— Это были они! вскричал кардинал, смотря на часы. — Теперь, продолжал он, — уж слишком поздно догонять их: герцогиня теперь в Туре, а герцог в Булони. Надо нагнать их в Лондоне.

— Какия будут приказания вашего высокопреосвященства?

— Ни одного слова из того, что произошло; пусть королева остается в спокойной уверенности, что нам неизвестна её тайна, пусть она думает, что мы отыскиваем какой-нибудь заговор. Пошлите ко мне хранители государственной печати Сегье.

— А что ваше высокопреосвященство сделали с этим человеком?

— С каким? спросил кардинал.

— С Бонасье.

— Я сделал с ним все, что можно было с ним сделать. Я сделал из него шпиона его жены.

Граф Рошфор поклонился, как человек, сознающий все превосходство своего учителя, и вышел.

Оставшись один, кардинал снова сел, написал письмо, запечатал его своей собственной печатью и затем позвонил. Офицер вошел в четвертый раз.

— Позовите ко мне Витре, сказал он, и скажите ему, чтобы он готовился в дорогу.

Минуту спустя человек, которого он требовал, стоял перед ним в сапогах со шпорами.

— Витре, сказал он, — вы поедете не медля в Лондон. Не останавливайтесь в дороге ни на минуту. Передайте это письмо миледи. Вот чек на двести пистолей, подите к моему казначею и велите выдать вам эту сумму. Вы получите столько же, если вернетесь назад в шесть дней и если хорошо исполните мое поручение.

Гонец, не ответив ни слова, поклонился, взял письмо, чек на двести пистолей и вышел

Вот что заключалось в письме:

"Миледи.

«Будьте на первом балу, на котором будет герцог Букингам. У него на камзоле будет двенадцать брильянтовых наконечников аксельбантов; подойдите к нему и отрежьте два из них.

Как только эти наконечники будут у вас в руках, известите меня об этом».