Глава 13. Г-нъ Бонасье

Во всем этом, как могли уже заметить, было одно лицо, о котором, несмотря на все его неприятное положение, казалось, очень мало безпокоились; это лицо — г. Бонасье, почтенный мученик политических и любовных интриг, которые так удачно переплетались одни с другими в ту эпоху, славную в одно и то же время и рыцарскими, и любовными похождениями. К счастью, — не знаю, помнить ли об этом читатель? — к счастью, мы обещали не терять его из виду.

Сыщики, схватившие его, отвели его прямо в Бастилию, где, всего дрожавшого от страха, провели мимо взвода солдат, заряжавших свои мушкеты, и затем поместили в полуподземную галлерею, где он сделался предметом самых грубых обид и жестокого обращения со стороны тех, кто привел его. Сыщики видели, что имеют дело не с дворянином, и обращались с ним, как с настоящим мошенником.

Приблизительно через полчаса пришел чиновник и, отдав приказание отвести г. Бонасье в комнату, где производился допрос, положил конец его мучениям, но не безпокойству. Обыкновенно допрос арестуемых производился у них на дому, но с Бонасье так не церемонились. Двое сторожей схватили торговца, провели его двором, ввели в коридор, где стояли трое часовых, отворили дверь и втолкнули его в низенькую комнату, в которой находились только столь, стул и комиссар. Комиссар сидел на стуле у стола и писал. Двое сторожей подвели арестанта к столу и по знаку, данному комиссаром, отошли на такое разстояние, что не могли слышать разговаривающих. Комиссар, сидевший до сих пор с опущенной головой над своими бумагами, поднял ее, чтоб посмотреть, с кем имеет дело. Комиссар этот был человек отвратительной наружности, с острым носом, с выдающимися желтыми скулами, маленькими, но быстрыми и проницательными глазами, с физиономией, напоминавшей в одно и то же время и куницу, и лисицу. Голова его, сидевшая на длинной и подвижной шее, выдавалась из его широкой черной мантии и качалась точно у черепахи, высовывающей свою голову из-под щита.

Он начал с того, что спросил у г. Бонасье его имя, отчество, лета, звание и местожительство.

Арестованный отвечал, что его зовут Жак-Мишель Бонасье, что ему пятьдесят один год, по званию бывший торговец и живет теперь в улице Могильщиков, в доме под № 11.

Тогда комиссар, вместо того, чтобы продолжать свой допрос, произнес длинную речь об опасности, которая существует для темного торговца, если он вмешивается в общественные дела.

Это вступление он осложнил еще объяснением могущества кардинала, этого несравненного министра, превзошедшого всех прежних министров и служащого образцом дтя всех будущих, могуществу которого никто не может противиться безнаказанно.

После этой второй части своей речи, устремив на бедного Бонасье свой ястребиный взгляд, он предложил ему поразмыслить о затруднительности его положения.

Торговец заранее уже все обдумал; он посылал к чорту ту минуту, когда г. де-ла-Порту пришла в голову мысль женить его на своей крестнице, и в особенности ту минуту, когда эта крестница была принята кастеляншей королевы.

Основанием характера Бонасье был глубокий эгоизм, с примесью скаредной скупости, и ко всему этому примешивалась страшная трусость. Любовь, внушенная ему его молодой женой, была чувством совершенно второстепенным и не могла бороться с врожденными недостатками.

Бонасье действительно задумался над тем, что ему только что оказали.

— Но, г. комиссар, хладнокровно сказал он, — поверьте, что я признаю и ценю больше всякого другого несравненные заслуги его высокопреосвященства, под управлением которого мы имеем честь находиться.

— В самом деле? спросил комиссар тоном, в котором слышалось сомнение, — но если бы это было так в действительности, за чти же вы попали в Бастилию?

— Как попал я сюда или, скорее, за что я попал сюда? возразил г. Бонасье, — вот это я положительно не в состоянии объяснить вам но той причине, что я и сам этого не знаю; но наверно уж не за то, что оскорбил, по крайней мере умышленно, кардинала.

— А между тем, должно быть, вы совершили какое-нибудь преступление, если вас обвиняют в государственной измене.

— В государственной измене! вскричал Бонасье в ужасе, — в государственной измене! Но как можете вы допустить, чтобы бедный торговец, ненавидящий гугенотов и гнушающийся испанцев, мог быть обвиняем в государственной измене? Подумайте только, ведь это дело по существу своему совершенно невозможно.

— Г. Бонасье, сказал комиссар, глядя на обвиняемого так, точно его маленькие глаза обладали способностью читать в тайниках сердца, — г. Бонасье, у вас есть жена?

— Да, отвечал весь дрожа торговец, чувствуя, что тут именно дела его запутываются, — т. е. у меня была жена.

— Как у вас была жена! Что же вы с ней сделали, если теперь у вас больше нет её?

— У меня ее похитили, милостивый государь.

— Ее у вас похитили? произнес комиссар. — А!

При этом «а» Бонасье почувствовал, что дело все более и более запутывается.

— Ее у вас похитили! продолжал комиссар, — и вы знаете человека, который совершил это похищение?

— Я думаю, что знаю.

— Кто же это?

— Примите во внимание, что я ничего не утверждаю, г. комиссар, а только высказываю подозрение.

— Кого вы подозреваете? Скажите откровенно.

Бонасье находился в страшном смущении: должен ли он от всего отпереться, или сказать все. Если он от всего отопрется, можно подумать, что он знает слишком много для того, чтобы признаться, а если скажет все, он докажет свое усердие.

Итак, он решился сказать все.

— Я подозреваю, сказал он, — высокого брюнета внушительной наружности, имеющого вид вельможи: он много раз следил за нами, как мне казалось, когда я ждал мою жену у калитки Лувра, чтобы проводить ее домой.

Комиссар, казалось, почувствовать некоторое безпокойство.

— А как его имя? спросил он.

— О, его имени я не знаю, но если я его когда-нибудь встречу, я тотчас же его узнаю, ручаюсь вам за это, будь это хоть среди тысячи людей.

Лоб комиссара омрачился.

— Вы говорите, что узнали бы его среди тысячи? спросил он.

— То-есть, сказал Бонасье, заметивший, что сбился с пути, — то-есть…

— Вы ответили, что узнали бы его, сказал комиссар, — это хорошо… На сегодня довольно: надо, прежде, чем мы пойдем дальше, чтобы кой-кто был предупрежден, что вы знаете похитителя вашей жены.

— Но я не говорил вам, что я его знаю! вскричал Бонасье в отчаянии. — Я сказал вам, напротив…

— Уведите преступника, сказал комиссар двум сторожам.

— А куда нужно отвести его? спросил сторож.

— В тюрьму.

— В которую?

— Ах, Боже мой, да в первую попавшуюся, лишь бы она крепко запиралась, отвечал комиссар с равнодушием, охватившим ужасом бедного Бонасье.

— Увы! увы! сказал он сам себе, — несчастие пало на мою голову; моя жена совершила, вероятно, какое-нибудь страшное преступление; меня считают её сообщником и накажут вместе с ней: она сказала, она призналась, что сказала мне все; женщина так слаба! Тюрьма первая попавшаяся! Именно так! Скоро пройдет ночь, и завтра меня колесуют, вздернут на виселицу! О, Боже мой! Боже мой! сжалься надо мною!

Не обращая ни малейшого внимания на вопли Бонасье, вопли, к которым, к тому же, они, должно быть, привыкли, два сторожа подхватили арестанта под руки и увели, между тем как комиссар торопливо писал письмо, которого ожидал чиновник.

Бонасье всю ночь не смыкал глаз не потому, что ему его тюрьма была уж слишком неприятна, но потому что его безпокойство было очень велико. Он всю ночь просидел на своей скамейке, вздрагивая при малейшем шуме, и когда первые лучи солнца проникли в его комнату, ему показалось, что заря приняла зловещий оттенок.

Вдруг он услышал, что отодвигают засов. Он подумал, что идут, чтобы отвести его на эшафот, и сделал ужасный скачок, но потом, когда увидел, что, вместо палача, которого он ожидал, вошли только комиссар и сторож, которых он видел накануне, то так обрадовался, что готов был броситься им на шею.

— Ваше дело очень осложнилось со вчерашнего вечера, любезный, сказал ему комиссар, — и я вам советую сказать всю правду, потому что только полное раскаяние может отвратить гнев кардинала.

— Но я готов сказать все! вскричал Бонасье. — По крайней мере все, что мне известно. Прошу вас, делайте мне вопросы!

— Где ваша жена, прежде всего?

— Но я уже сказал вам, что ее похитили.

— Да, но вчера вечером она убежала.

— Моя жена убежала! вскричал Бонасье. — О, несчастная! Если она в самом деле убежала, уверяю вас, я в этом не виноват.

— Зачем же вы, в таком случае, отправились к д’Артаньяну, вашему соседу, с которым днем вы очень долго совещались?

— Ах, да, г. комиссар, да, это правда, и я сознаюсь, что виноват в этом. Я был у г. д’Артаньяна.

— Какую цель имело это посещение?

— Попросить его помочь мне отыскать жену. Я думал, что имею право требовать ее назад; но, кажется, я ошибался, и прошу вас извинить меня в этом.

— И что ответил д’Артаньянь?

— Д’Артаньян обещал мне помощь, но я скоро увидел, что он мне изменяет.

— Вы обманываете правосудие! Д’Артаньян заключил с вами условие и в силу этого условия он прогнал полицейских, которые арестовали вашу жену и освободил ее от допроса.

— Д’Артаньян похитил мою жену!? Быть не может! Вы мне разсказываете невозможные вещи!

— К счастью, д’Артаньян находится в наших руках, и вас поставят с ним на очную ставку.

— Честное слово, я не желаю ничего лучшого, вскричал Бонасье: — я буду не прочь увидеть знакомое лицо!

— Введите д’Артаньяна, приказал комиссар двум сторожам.

Сторожа ввели Атоса.

— Господин д’Артаньян, сказал комиссар, обращаясь к Атосу, — объясните, что произошло между вами и этим господином.

— Но, вскричал Бонасье, — это вовсе не д’Артаньян!

— Как! это не д’Артаньян? вскричал комиссар.

— Совсем не он, отвечал Бонасье.

— Как зовут этого господина? спросил комиссар.

— Не могу вам сказать, я его не знаю.

— Как? вы его не знаете?

— Нет.

— Вы никогда его не видели?

— Напротив, видел, но я не знаю, как его зовут.

— Ваше имя? спросил комиссар.

— Атос, ответил мушкетер.

— Но это не человеческое имя, это чорт знает что такое! вскричал бедный комиссар, начинавший терять голову.

— Это мое имя, спокойно сказал Атос.

— Но вы сказали, что вас зовут д’Артаньяном?

— Я?!

— Да, вы.

— То есть, это мне сказали: «Вы — д’Артаньян». Я отвечал: «Вы полагаете?» Полицейские сказали, что они в этом убеждены. Ну, если они убеждены, что ж мне противоречить им? К тому же, я мог ошибаться.

— Вы, милостивый государь, смеетесь над правосудием его величества.

— Нисколько, спокойно сказал Атос.

— Вы — д’Артаньян.

— Ну, вот: опять вы говорите мне то же самое.

— Но, в свою очередь вскричал Бонасье, — я говорю вам, г. коммисар, что тут не может быть ни одной минуты сомнения. Г. д’Артаньян — мой жилец, вследствие этого… он не платит мне денег за квартиру… и даже именно по этой причине я должен его знать. Д’Артаньян — молодой человек, лет девятнадцати, двадцати, не более, а этому господину по крайней мере — тридцать. Д’Артаньян служить в роте г-на Дезессара, а этот господин — в роте мушкетеров г-на де-Тревиля: взгляните на форму, г-н комиссар, взгляните на форму!

— Это правда, прошептал комиссар; — это, чорт возьми, правда.

В эту самую минуту быстро отворилась дверь, и вошел, в сопровождении помощника смотрителя Бастилии, вестовой и вручил комиссару письмо.

— О, несчастная! вскричал комиссар, прочитав письмо.

— Как? что вы говорите? о ком вы говорите? Надеюсь, не о моей жене?

— Напротив, о ней. У вас славная затея, нечего сказать.

— То есть как? вскричал выведенный из себя торговец. — Сделайте одолжение, скажите мне, мое, личное мое дело может принять более скверный оборот ст того, что моя жена делает в то самое время, когда я сижу в тюрьме?

— Потому что она действует по плану, по адскому плану, сообща с вами обдуманному.

— Клянусь вам, г-н комиссар, вы глубоко заблуждаетесь. Мне ровно ничего не было известно, да и теперь неизвестно, из того, что должна была сделать моя жена. Клянусь вам, что нимало непричастен тому, что она натворила, и если она натворили глупостей, я от неё отрекусь, я уличу ее во лжи, я ее прокляну.

— Однако, обратился Атос к комиссару, — если я вам больше здесь не нужен, отошлите меня куда-нибудь: ваш Бонасье невыносимо скучен.

— Отведите арестованных в их камеры, приказал комиссар, указывая одним жестом на Атоса и на Бонасье, — и пусть их стерегут как можно строже.

— Никак не возьму в толк, заметил Атос с обычным спокойствием: — если у вас дело к д’Артаньяну, каким образом я могу заменить его?

— Делайте, что я приказываю вам! закричать комиссар, — и чтобы все было под величайшим секретом! Слышите!

Атос последовал за стражей, пожав плечами, а Бонасье — испуская вопли, которые способны были бы смягчить сердце тигра.

Торговца отвели в ту самую камеру, где он провел ночь, и оставили там на весь день. Целый день Бонасье проплакал, как настоящий торговец; он сам признавался, что он — человек не военный. Вечером, часов около девяти, в ту минуту, как он решился лечь в постель, он услышал шаги в коридоре. Шаги приблизились к его камере, дверь отворилась, вошли сторожа.

— Следуйте за нами, обратился к Бонасье полицейский, который пришел вслед за сторожами.

— Следовать за вами! сказал Бонасье, — следовать за вами в такой час! Но куда это, Боже мой?

— Куда нам приказано отвести вас.

— Но это вовсе не ответь.

— А между тем это все, что мы можем вам сказать.

— Ах, Боже мой, Боже мой, прошептал бедный торговец, — на этот раз я погиб!

И он машинально, без сопротивления последовал за сторожами.

Он пошел тем же коридором, которым проходил раньше, пересек первый двор, затем второй корпус дома; наконец, у выходных ворот увидел карету, окруженную четырьмя конными конвойными. Его посадили в карету, полицейский сел с ним рядок, дверцу кареты заперли на ключ, и оба очутились в темнице, покатившейся на колесах.

Карета двигалась медленно, точно погребальная колесница. Сквозь решетку, запертую на замок, пленник видел только дома и мостовую, но как настоящий парижанин, Бонасье узнавал каждую улицу по тумбам, вывескам, фонарям. В ту минуту, как они подъезжали к месту, где казнили осужденных в Бастилии, он чуть не лишился чувств и дважды перекрестился. Он думал, что карета должна остановиться там, а между тем они поехали дальше.

Еще далее им также овладел большой страх, именно когда они ехали мимо кладбища Св. Иоанна, где хоронили государственных преступников. Одно обстоятельство, немного успокоившее его, было то, что прежде, чем их хоронили, обыкновенно им рубили голову, а его собственная голова была еще у него на плечах. Но когда он увидел, что карета направляется по Гревской дороге, когда он заметил остроконечные крыши ратуши, когда карета въехала под свод, — он вообразил, что все кончено для него, хотел исповедываться полицейскому и после его отказа поднял такие жалобные крики, что полицейский объявил ему, что если он не перестанет оглушать его, то ему заткнут рот.

Эта угроза немного успокоила Бонасье: если бы хотели казнить его на Гревской площади, не стоило бы труда затыкать ему рот, так как почти уже доехали до места казни. Действительно, карета проехала роковое место, не остановившись. Теперь оставалось только опасаться площади Трауарского Креста: карета повернула именно по направлению к ней.

На этот раз не оставалось ни малейшого сомнения: у Трауарского Креста казнили преступников низшого разряда. Бонасье воображал себя достойным казни только на площади Св. Павла или на Гревской площади, а между тем он кончал свое земное странствование и свою участь у Трауарского Креста! Он еще не мог видеть этот несчастный крест, но чувствовал, как будто бы тот шел ему навстречу. Когда он был не более, как на разстоянии шагов двадцати от него, он услышал шум, и карета остановилась. Это было выше того, что мог перенести бедный Бонасье, и без того уже подавленный столькими волнениями: он издал слабый стон, который можно было принять за последний вздох умирающого, и лишился чувств.