Глава 12. Жоржъ Вилье, герцогъ Букингамъ

Г-жа Бонасье и герцог Букингам безпрепятственно вошли в Лувр; всем было известно, что г-жа Бонасье принадлежит к штату королевы; на герцоге была форма мушкетеров де-Тревиля, которые, как мы сказали, стояли в этот вечер в карауле. К тому же Жермен был на стороне королевы, а если бы что-нибудь случилось, г-жу Бонасье обвинили бы в том, что она привела в Лувр своего любовника — вот и только; она брала на себя все преступление: её репутация была потеряна, это правда, но какую цену для света представляла репутацие жены мелкого торговца?

Герцог и молодая женщина, попав во внутренность двора, прошли еще приблизительно шагов двадцать пять вдоль стены, и когда прошли это разстояние, г-жа Бонасье толкнула маленькую дверь, которая днем была открыта, а на ночь обыкновенно запиралась; дверь отворилась, оба вошли и очутились в темноте, но г-жа Бонасье знала все повороты и закоулки этой части Лувра, предназначенной для свиты. Она затворила за собою дверь, взяла герцога за руку, сделала несколько шагов ощупью, схватилась за перила, нащупала ногой первую ступеньку и стала подниматься по лестнице: герцог сосчитал два этажа. Тогда они повернули направо, прошли длинный коридор, спустились опять одним этажом ниже, сделали еще несколько шагов; г-жа Бонасье вложила ключ в замок, открыла дверь и пропустила герцога в комнату, освещенную только ночником, при чем сказала: «Оставайтесь здесь, милорд-герцог, сейчас придут». После этого она вышла в ту же дверь, которую заперла на ключ, так что герцог очутился буквально пленником.

Впрочем, оставшись, как мы сказали, в полном одиночестве, герцог Букингам не чувствовал ни малейшого страха: отличительной чертой его характера была любовь к приключениям и к романическим похождениям. Храбрый, смелый, предприимчивый, не в первый уже раз он рисковал своею жизнью в подобных похождениях; он узнал, что мнимое послание Анны Австрийской, в которое он поверил и приехать в Париж, было западней, и вместо того, чтобы вернуться в Англию, он, злоупотребляя тем положением, в которое был поставлен, объявил королеве, что не уедет, не повидавшись с ней. Сначала королева положительно отказала, но затем стала опасаться, чтобы герцог, в отчаянии, не сделал какой-нибудь глупости. Она уже решилась принять его и упросить его тотчас же уехать, как вдруг, в тот самый вечер, как было принято это решение, г-жа Бонасье, которой было поручено отправиться за герцогом и привести его в Лувр, была похищена. В продолжение двух дней совершенно не знали, что с ней сталось, и дело остановилось на полпути. Но как только она освободилась, как только снова вступила в сношения с де-ла-Портом, дела пошли своим чередом, и она только что исполнила опасное поручение, которое, если бы не была арестована, исполнила бы тремя днями раньше.

Букингам, оставшись один, подошел к зеркалу. Одежда мушкетера удивительно шла к нему.

В это время, когда ему было 35 лет, он по справедливости считался самым элегантным джентльменом и самым изящным кавалером Франции и Англии. Любимец двух королей, миллионер, всемогущий в королевстве, которое он приводил в волнение по своей фантазии и успокаивал по своему капризу, Жорж Вилье, герцог Букингам, вел жизнь, полную такими баснословными событиями, которые, становясь легендарными, остаются в памяти в продолжение целых столетии на удивление потомству. Полагаясь на самого себя, убежденный в своем могуществе, уверенный, что законы, управляющие другими людьми, не могут коснуться его, он всегда шел прямо к предназначенной им цели, хотя бы эта цель была так высока и ослепительна, что другому показалось бы безумием только помыслить о ней. Действуя именно так, ему и удалось несколько раз видеться с прекрасной, гордой Анной Австрийской и силой обольщения заставить ее полюбить себя.

Жорж Вилье стал, как мы сказали, перед зеркалом, поправил свои прекрасные волнистые волосы, примятые немного шляпой, закрутил усы и с сердцем, исполненным радости, счастливый и гордый достижением так давно ожидаемой и желанной минуты, он самодовольно улыбнулся сам себе. В эту минуту дверь, скрытая обоями, отворилась и показалась женщина. Букингам увидеть это появлением зеркале и вскрикнул: это была королева.

Анне Австрийской было тогда 26, 27 лет, то есть она была в полном расцвете своей красоты.

Её походка была походкой королевы или богини; её глаза, с изумрудным отливом, были замечательно красивы и в то же время выражали кротость и величие. У неё был маленький ротик, и хотя её нижняя губа, как вообще у членов Австрийского дома, слегка выдавалась вперед, он был в высшей степени грациозен, когда она улыбалась, но зато носил выражение глубокого презрения в минуту гнева. Нежность и бархатистость её кожи были известны; её руки были поразительной красоты, и все поэты того времени воспевали их, называя несравненными. Наконец, её волосы, которые из светло-русых, какими они были в молодости, сделались каштановыми, были слегка завиты и сильно напудрены; они восхитительно обрамляли лицо её, которому самый строгий критик не мог бы пожелать ничего более, как только немного поменьше румян, и самый требовательный ваятель — немножко более изящества в очертании носа. На одну минуту Букингам остановился, точно ослепленный: никогда Анна Австрийская не казалась ему такой прекрасной на балах, на праздниках, на каруселях, как в эту минуту, одетая в простое белое атласное платье. Ее сопровождала донна Стефания, единственная из её приближенных испанок, которая не была изгнана ревностью короля и преследованиями Ришелье. Анна Австрийская сделала два шага вперед; Букингам бросился к её ногам и прежде, чем королева успела помешать ему, поцеловал подол её платья.

— Герцог, вы уже знаете, что это не я писала вам.

— О, да, королева, да, ваше величество! вскричал герцогь: — я знал, что быль сумасшедшим, безумцем, вообразив, что снег оживится, что мрамор согреется; но что делать: когда любят, легко верится в любовь; к тому же, у меня не все потеряно в этом путешествии, так как я вижу вас.

— Да, отвечала Анна, — но вы знаете, как и зачем я вижусь с вами: нечувствительный ко всем моим страданиям, вы упорно остаетесь в городе, рискуете нашей жизнью и заставляете рисковать меня моим счастием; я согласилась увидеться с вами для того, чтобы сказать вам, что нас все разделяет: глубина моря, вражда королевств, святость клятв. Было бы святотатством бороться против стольких препятствий, милорд. Я вижусь с вами, наконец, для того, чтобы сказать вам, что мы не должны с вами больше видеться.

— Говорите, говорите, королева, сказал Букингам, — приятность вашего голоса смягчает суровость ваших слов. Вы говорите о святотатстве, но святотатство именно в разлуке двух сердц, созданных Богом один для другого!

— Милорд, вскричала королева, — вы забываете, что я никогда не говорила, что люблю вас!

— Но зато вы также никогда не говорили, что не любите меня, и, право, если бы вы сказали это, подобные слова со стороны вашего величества были бы большой неблагодарностью, потому что, скажите мне, где можно найти любовь, подобную моей, любовь, которую ни время, ни разлука, ни отчаяние не могут потушить; любовь, которая довольствуется оброненной ленточкой, брошенным взглядом, нечаянно вырвавшимся словом?

«Три года уже прошло с тех пор, как я увидел вас, королева, в первый раз, три года протекло, таким образом, с тех пор, как я люблю вас.

«Хотите, чтоб я разсказал вам, как вы были одеты в тот первый раз, когда я увидел вас? хотите, я разскажу вам малейшую подробность украшений вашего туалета? Слушайте, я точно теперь еще вижу вас: вы сидели на подушке, по-испанскому обычаю; на вас было зеленое атласное платье, вышитое золотом и серебром, с длинными ниспадающими рукавами, прикрепленными на ваших прекрасных, восхитительных руках огромными брильянтами; на вас были высокие брыжжи, на голове маленький чепчик под цвет вашего платья, а на чепчике — перышко цапли. О, слушайте, слушайте! Я закрываю глаза и вижу вас такою, какою вы тогда были; если я их открываю, я вижу вас такой, каковы вы теперь, то есть во 100 раз еще прекраснее!

— Какое сумасшествие, какое безумие, прошептала Анна Австрийская, не имевшая мужества разсердиться на герцога за то, что он так хорошо сохранил в сердце её портреты — какое безумие поддерживать безполезную страсть подобными воспоминаниями!

— Но чем же хотите вы, чтоб я жил! У меня нет ничего, кроме воспоминаний: это мое счастие, мое сокровище, моя надежда. Каждый раз, что я вас вижу, одним брильянтом прибавляется больше в ларчике моего сердца: это будет четвертый брильянт, что вы роняете, а я поднимаю, потому что в три года, королева, я вас видел всего четыре раза: первый раз, который я вамт, только что описал, второй — у г-жи де-Шеврез. третий — в Амьенских садах.

— Герцог, сказала королева, краснея, — не напоминайте об этом вечере!

— О, напротив, королева, будемте, будемте говорить о нем: это один из счастливейших вечеров моей жизни. Помните, какая была прекрасная ночь! Какой был теплый, благоуханный воздух! Какое было голубое небо, все усеянное звездами!

«Ах, тот раз, королева, я мог быть с вами наедине хоть одну минуту, тот раз вы готовы были мне все сказать, все доверить — одиночество вашей жизни, печали вашего сердца. Вы опирались на мою руку, вот на эту. Я чувствовал, наклоняя голову в вашу сторону, как ваши прекрасные волосы касались моего лица, и при каждом прикосновении я дрожал с головы до ног. О, королева, королева, вы не знаете, сколько небесного блаженства, райской радости заключает в себе подобная минута! Слушайте: все мои богатства, все состояние, мою славу, все дни, которые остается мне жить, — я пожертвую всем за подобную минуту, за подобную ночь, потому что в эту ночь, королева, в эту ночь, клянусь вам, вы любили меня!

— Милорд, возможно, что влияние местности, очарование этого чудного вечера, обаяние вашего взгляда, одним словом, тысячи этих мелких случайностей, соединяющихся иногда для того, чтобы погубить женщину, столпились около меня в этот роковой вечер; но вы видели, милорд, королева пришла на помощь женщине, силы которой слабели: при первом слове, которое вы осмелились сказать мне, при первой дерзости, на которую нужно было ответить, я позвала.

— О, да, да, это правда, и другая любовь не устояла бы против такого испытания, но моя любовь стала от этого еще пламеннее, еще безпредельнее. Вы думали уйти от меня, вернувшись в Париж, вы думали, что я не посмею оставить сокровище, которое мой государь доверил мне и поручил моему присмотру. Ах, что мне за дело до всех сокровищ в мире, что для меня значат все земные короли! Восемь дней спустя я вернулся, королева. В этот раз вам нечего было мне сказать, я рисковал милостью короля, моею жизнью, чтобы видеть вас одну секунду; я даже не дотронулся до вашей руки, и вы простили меня, видя меня таким покорным, таким раскаявшимся.

— Да, но клевета воспользовалась всеми этими безумствами, в которых я не принимала никакого участия, — вы хорошо сами это знаете, милорд. Король, под влиянием кардинала, наделал страшного шума: прогнали г-жу де-Верне, Пютанш сослан, г-жа де-Шеврез впала в немилость, и когда вы, в качестве посланника, хотели вернуться во Францию, сам король, — вы, милорд, помните это, — воспротивился этому.

— О, Франция поплатится войной за отказ короля. Я не могу видеть вас больше, королева; в таком случае, я хочу, чтобы каждый день вы слышали обо мне. Какую цель, думаете вы, имела экспедиция Ре и союз с протестантами Ларошели, которые я проектирую? — удовольствие видеть вас! У меня нет надежды с оружием в руках проникнуть в Париж, я это хорошо знаю, но эта война повлечет за собою мир, для этого мира необходим будет посредник, и этим посредником буду я. Тогда мне не посмеют отказать, я снова вас увижу и на минуту буду счастлив. Тысячи людей заплатят, правда, за мое счастие своею жизнью, но что мне до этого, лишь бы только мне видеть нас. Все это, может быть, безумно, глупо, но, скажите мне, есть ли у какой-нибудь женщины более влюбленный поклонник, какая королева имеет более ревностного, горячо преданного слугу?

— Милорд, милорд, в вашу защиту вы высказываете такие вещи, которые еще более служат к вашему обвинению: милорд, все эти доказательства любви, которые вы хотите мне дать, почти преступления.

— Потому что вы меня не любите, королева: если бы вы меня любили, то взглянули бы на это совсем иначе; если бы вы меня любили — о, если бы вы меня любили, это было бы слишком большим счастием, и я сошел бы с ума. А г-жа де-Шеврез, о которой вы только что сейчас говорили, г-жа де-Шеврез не была так жестока, как вы: Голланд любил ее, и она отвечала ему.

— Г-жа де-Шеврез не была королевой, прошептала Анна Австрийская, побежденная против воли выражением такой любви.

— Так вы любили бы меня, если бы вы не были ею, королева! скажите, вы любили бы меня тогда? Так, значит, я могу думать, что только одно величие вашего звания заставляет вас быть жестокой ко мне; так я могу думать, что если бы вы были r-жей де-Шеврез, то бедный Букингам мог бы надеяться? Благодарю за эти сладкия слова, о, моя прекрасная королева, тысячу раз благодарю.

— О, милорд, вы не так поняли, не так истолковали мои слова; я не хотела сказать…

— Молчите! молчите! сказал герцог. — Если я счастлив одним заблуждением, не будьте жестоки, не отнимайте его от меня. Вы сами сказали, что мне поставили западню; может быть, я за это поплачусь жизнью, потому что, странно, с некоторого времени у меня есть предчувствие, что я скоро умру.

И герцог улыбнулся грустной и вместе с тем прекрасной улыбкой.

— О, Боже мой! вскричала Анна Австрийская, с выражением ужаса, который доказывал, что она принимала в герцоге гораздо более участия, чем хотела показать.

— Я не говорю вам об этом для того, чтобы вас испугать, королева; нет, даже смешно, что я вам говорю об этом, и поверьте, что подобные сны нисколько не тревожат меня. Но это слово, которое вы только что сказали, эта надежда, которую вы мне почти дачи, вознаградит меня за все, даже за мою жизнь.

— Знаете, герцог, сказала Анна Австрийская, — у меня тоже есть предчувствие, я тоже вижу сны. Мне снилось, что я вижу вас лежащим, раненого, окровавленного.

— В левый бок? не правда ли, ножом? перебил Букингам.

— Да, именно так, милорд, именно так: раненого в левый бок ножом. Кто мог сказать вам, что я видела такой сон: я доверила его только одному Богу, да и то только в своих молитвах.

— Я ничего не хочу больше: вы меня любите, королева!

— Я вас люблю, я?!

— Да, вы. Разве Бог послал бы нам одни и те же сны, если бы вы меня не любили? Были ли бы у нас одни и те же предчувствия, если бы наши оба существа не сливались сердцем? Вы меня любите, королева, и вы будете меня оплакивать!

— О, Боже, Боже мой, вскричала Анна Австрийская, — это больше того, что я могу перенести! Слушайте, герцог, заклинаю вас именем Неба, уезжайте, удалитесь; я не знаю, люблю я вас, или не люблю, но знаю только, что я не буду клятвопреступницей. Сжальтесь же надо мной и уезжайте. О, если удар вам будет нанесен во Франции, если вы умрете во Франции, если бы я могла вообразить, что ваша любовь ко мне может быть причиной вашей смерти, я бы никогда не утешилась, я бы сошла с ума. Уезжайте же, уезжайте, умоляю вас!

— О, как вы прекрасны, говоря это! О, как я люблю вас! сказал Букингам.

— Уезжайте! уезжайте! умоляю вас, и возвращайтесь после; возвращайтесь посланником, министром, возвращайтесь, окруженный гвардейцами, которые будут защищать вас, слугами, которые будут заботиться о вас, и тогда я не буду больше опасаться за вашу жизнь и буду счастлива снова увидеть вас.

— О, правда ли то, что вы мне говорите?

— Да…

— Если так, дайте мне какой нибудь залог вашего благоволения, какую-нибудь вещь, при надлежащую вам, которая бы мне напоминала, что все это я видел не во сне; что-нибудь, что вы носили и что я мог бы носить в свою очередь: кольцо, ожерелье, цепочку.

— И вы уедете, уедете, если я вам дам то, что вы просите?

— Да.

— Сию же минуту?

— Да.

— Вы оставите Францию, вы вернетесь в Англию?

— Да, клянусь вам.

— Подождите, в таком случае, подождите.

И Анна Австрийская пошла в свою комнату и почти сейчас же вернулась, держа в руке маленький ящичек розового дерева, с её вензелем, инкрустованный золотом.

— Вот, милорд-герцог, сказала она, — возьмите и сохраните это на память обо мне.

Букингам взял ящичек из её руки и вторично упал перед ней на колени.

— Вы обещали мне уехать, сказала королева.

— И я сдержу слово. Вашу руку, вашу руку, королева, и я уезжаю.

Анна Австрийская, закрыв глаза, протянула ему руку, а другой оперлась на Стефанию, потому что чувствовала, что силы её слабеют.

Букингам страстно прильнул губами к этой прекрасной руке и затем, поднявшись, сказал:

— Ранее чем через шесть месяцев, если только я не умру, я снова увижу вас, королева, хотя бы мне пришлось перевернуть для этого весь мир!

И, верный данному им обещанию он стремительно вышел из комнаты.

В коридоре он встретил ожидавшую его г-жу Бонасье, которая с теми же предосторожностями и также счастливо вывела его из Лувра.