Глава 11. Каша заваривается

Сделав визит к де-Тревилю, д’Артаньян в задумчивости отправился к себе домой самой дальней дорогой.

О чем так задумался д’Артаньян, что даже уклонился от прямого пути и шел, то поглядывая на звезды, то вздыхая, то улыбаясь?

Он думал о г-же Бонасье. Для новичка из мушкетеров эта молодая женщина была почти идеалом любви. Хорошенькая, таинственная, посвященная почти во все тайны двора, что придавало её прелестным чертам столько очаровательной важности, слывшая за особу, довольно чувствительную, что представляло непреодолимую прелесть для новичков в любви; к такому же д’Артаньян освободил ее из рук этих чертей, которые хотели обыскать и грубо обойтись с ней, и эта важная услуга устанавливала между ней и им одно из тех чувств признательности, которое так легко принимает более нежный характер.

Д’Артаньяну уже казалось — так быстро мечты летят на крыльях воображения, — что к нему подходит посланный молодой женщины и передает ему записочку, в которой назначается свидание, и золотую цепочку или брильянт. Мы уже сказали, что молодые люди не стыдились принимать подарки от своего короля; прибавим, что в те времена, не отличавшияся строгой нравственностью, они не выказывали большой стыдливости и по отношению своих любовниц, и что последние почти всегда оставляли им драгоценные и прочные воспоминания, точно они старались победить непостоянство их чувств прочностью своих подарков.

В ту эпоху люди, не краснея, делали свою карьеру через женщин. Те из них, которые были только прекрасны, награждали своей красотой, отчего, без сомнения, и произошла поговорка, что самая красивая девушка в мире не может дать ничего больше того, что у неё есть. Те из них, которые были богаты, делились, кроме того, своими деньгами, и можно бы было назвать по именам изрядное число героев той эпохи, которые прежде всего не получили бы шпор, а затем и не выигрывали бы сражений без более или менее туго набитых кошельков, которые их любовницы привязывали к их седлу.

У д’Артаньяна не было ничего: нерешительность провинциала, недурная наружность — скоро увядающий цветок, пушок персика — испарились ветром, исчезли под влиянием не со всем-то нравственных советов, даваемых тремя мушкетерами своему другу. Д’Артаньян, по странному обычаю того времени, считал себя в Париже точно был в походе, и ни больше, ни меньше, как во Фландрии: там — испанцы, а тут — женщины. Всюду приходилось биться с неприятелем и налагать контрибуции. Но надо сказать, что в данную минуту д’Артаньяна побуждало более благородное и безкорыстное чувство. Торговец сказал ему, что он богач; молодой человек мог догадаться, что у такого простяка, каким был Бонасье, ключ от кошелька наверно был в руках жены, но это не имело ни малейшого влияния на чувство, родившееся в нем при виде г-жи Бонасье, и мысль о выгоде была почти чужда этому началу любви, бывшей последствием этого чувства. Мы говорим — почти, так как мысль, что молодая, красивая, грациозная, умная женщина в то же время и богата, ничего не убавляет от начала этой любви, а, напротив, укрепляет ее.

В довольстве бывает масса аристократических замашек и прихотей, которые так идут к красоте. Тонкий, белый чулок, шелковое платье, кружевная манишка, хорошенький башмак на ноге, свежая ленточка на голове не делают некрасивую женщину хорошенькой, но хорошенькую женщину делают красивой, не считая рук, которые от этого очень выигрывают: руки, в особенности у женщин, должны всегда быть праздными, чтобы оставаться красивыми

При всем этом д’Артаньян, как хорошо уже известно читателю, от которого мы не скрыли его материального положения, д’Артаньян не был миллионером; он очень надеялся сделаться им когда-нибудь, но время, назначенное им самим для этой счастливой перемены, было еще довольно далеко, а пока какое мученье видеть женщину, которую любишь, высказывающую желание иметь тысячу этих безделушек, составляющих счастье женщин, и не иметь возможности дать ей эти тысячи безделушек! По крайней мере, когда богата женщина, а её любовник — нет, тогда то, чего не может он предложить ей, она покупает сама себе, и хотя это удовольствие она доставляет себе обыкновенно на деньги мужа, но редко случается, чтобы признательность относилась к нему.

При том д’Артаньян, расположенный сделаться самым нежным любовником, оставался пока самым преданным другом. Среди любовных мечтаний о жене торговца, он не забывал и своих. Хорошенькая г-жа Бонасье была особа, с которой приятно прогуляться в Сен-Дени или в Сен-жерменском лесу в обществе Атоса, Портоса и Арамиса, перед которыми д’Артаньян охотно бы похвастался такой победой. Затем, после долгой прогулки, приходит голод; с некоторых пор д’Артаньян это заметил. Можно бы было устроить один из тех маленьких очаровательных обедов, во время которых с одной стороны пожимаешь руку друга, а с другой — ножку любовницы. Наконец, в крайних случаях, в исключительных положениях, д’Артаньян мог выручать своих друзей.

А г. Бонасье, которого д’Артаньян отдал в руки полицейских, громко отрекаясь от него, и которому тихо обещал спасти его? Мы должны признаться нашим читателям, что д’Артаньян нисколько не думал о нем, а если и думал, то чтобы сказать самому себе, что ему хорошо всюду, где бы он ни был. Любовь — одна из самых эгоистичных страстей.

Впрочем, пусть наши читатели успокоятся: если д’Артаньян забыл о своем хозяине или сделал вид, что забыл его под тем предлогом, что он не знал, куда его увели, мы зато не забыли и знаем, где он, но в данную минуту последуем примеру влюбленного гасконца, а к достоуважаемому торговцу мы вернемся позже.

Д’Артаньян, погруженный в мечты о будущей своей любви, продолжая беседовать с ночью, улыбаться звездам, шел вверх по улице Шерш-Миди или Шасс-Миди, как ее тогда называли. Так как он очутился неподалеку от квартиры Арамиса, ему пришла мысль сделать визит своему другу, чтобы объяснить некоторые причины, побудившия его послать Плянше с приглашением немедленно явиться в «мышеловку».

И если бы Арамис был дома в то время, как за ним пришел Плянше, то он, без всякого сомнения, прибежал бы в улицу Могильщиков и, не найдя, может быть, там никого, кроме своих двух товарищей, ни он, ни другие не могли узнать, что бы все это значило. Такой переполох требовал объяснения, вот что громко говорил сам себе д’Артаньян, а потихоньку при этом думал, что это был для него случай поговорить о хорошенькой маленькой г-же Бонасье, которою были уже полны, если не его сердце, то все его помыслы. Уж никак не от первой любви можно требовать скромности! Эта первая любовь сопровождается всегда такой сильной радостью, что необходимо, чтобы эта радость изливалась наружу, иначе она вас задушит.

Два часа как уже стемнело, и Париж начинал пустеть. Мило одиннадцать часов на всех часах Сен-жерменского предместья; воздух был теплый. Д’Артаньян шел но переулку, расположенному в том месте, где теперь проходит улица Асса, вдыхая ароматическия испарения, приносимые ветром с улицы Вожирар из садов, освеженных вечерней росой и ночной прохладой. Вдалеке раздавались, заглушаемые, впрочем, закрытыми ставнями, песни запоздалых гуляк из нескольких кабаков, разсеянных кое-где в этой местности. Дойдя до конца переулка, д’Артаньян повернул налево; дом, в котором жил Арамис, находился между улицей Кассет и улицей Сервандони.

Д’Артаньян миновал улицу Кассет и приближался уже к двери дома своего друга, спрятанного в зелени густых деревьев, составляющих над ним род обширного венца, как вдруг он что-то заметил, как будто какую-то тень, выходившую из улицы Сервандони. Это «что-то» было закутано в плащ, и сначала д’Артаньян подумал, что это мужчина, но, по небольшому росту, неуверенной походке, нерешительным шагам он скоро узнал женщину.

К тому же эта женщина, как будто неуверенная в том, что узнает дом, который она искала, поднимала глаза, чтобы осмотреться кругом, останавливалась, возвращалась назад и затем снова возвращалась. Это заинтриговало д’Артаньяна.

«А что, если я предложу ей свои услуги?!» подумал он: «она, повидимому, молода, а может быть и хорошенькая! О, да! Но женщина, в такой час бегающая по улицам, конечно, вышла только для того, чтобы видеться с своим любовником. Чорт возьми! Если я помешаю этому свиданию, уж, конечно, это не особенно хорошее начало для первого знакомства».

Между тем молодая женщина все шла вперед, считая дома и окна, что, впрочем, не заняло много времени и не стоило большого труда, так как в этом переулке было только три дома, у которых только два окна выходили в эту улицу: одно принадлежало павильону, расположенному как раз параллельно тому, который занимал Арамис, а другое — павильону, занимаемому последним.

«Ей-Богу», подумал д’Артаньян, которому пришла в голову мысль о племяннице богослова: — «ей-Богу, странно, что запоздавшая голубка ищет дом нашего друга. Но, клянусь честью, очень на это походит. А, мой любезный Арамис, на этот раз я хочу удостовериться».

И д’Артаньян, съежившись насколько возможно, спрятался в самом темном уголке улицы, около каменной скамейки, стоявшей в нише.

Молодая женщина продолжала приближаться. Кроме легкости походки, выдавшей ее, она слегка покашливала, и по этому звуку можно было заключить о свежести её голоса. Д’Артаньян подумал, что этот кашель — условленный сигнал.

Тем временем, потому ли, что на её кашель ответили равнозначащим сигналом, что положило конец нерешительности ночной искательницы приключений, или потому, что без посторонней помощи она узнала, что достигла цели своей прогулки, но только она решительно подошла к окну Арамиса и чрез ровные промежутки времени три раза постучала пальцем в ставень.

— Это к самому Арамису, прошептал д’Артаньян — А, лицемер! теперь я поймал вас, как вы изучаете богословие!

Едва раздались три удара, как внутренняя рама открылась, и через ставни показался свет.

— А, а, сказал подслушивавший не у дверей, а у окошек: — а, гостью ждали. Посмотрим, наверно откроются ставни, и дама влезет через окно. Прекрасно!

Но, к большому удивлению д’Артаньяна, ставни остались закрытыми, и еще больше того — сверкнувший свет исчез, и снова наступила темнота.

Д’Артаньян полагал, что это не может так продолжаться долго, и продолжал глядеть во все глаза и слушать обоими ушами.

И он был прав: спустя несколько минуть внутри послышались два удара.

Молодая женщина ответила с улицы, стукнув один раз, и ставни открылись.

Можно себе представить, с какою жадностью слушал и глядел д’Артаньян.

К несчастью, свет был перенесен в другую комнату, но глаза молодого человека привыкли к ночной темноте; к тому же, если верить тому, что говорят, глаза гасконцев, как у кошек, обладают способностью видеть в темноте.

Итак, д’Артаньян увидел, что молодая женщина вынула из кармана какой-то белый предмет, который она быстро развернула, при чем этот последний оказался платком. Развернувши платок, она указала своему собеседнику один из его углов.

Это напомнило д’Артаньяну найденный им платок у ног г-жи Бонасье, который, в свою очередь, напомнил платок, найденный у ног Арамиса.

Однакож, чорт возьми, что мог означать это платок?

С того места, где стоял д’Артаньян, он не мог видеть лица Арамиса, а молодой человек нисколько не сомневался, что это именно его друг ведет разговор изнутри дома с дамой, остававшейся снаружи; любопытство одержало верх над осторожностью, и, воспользовавшись тем, что, повидимому, внимание двух, выведенных на сцену лиц было всецело поглощено платком, он вышел из своей засады и с быстротой молнии, но все-таки заглушая шум своих шагов, сделал несколько шагов и прижался к стене, откуда его глаза отлично могли проникнуть во внутренность квартиры Арамиса. Став на это место, д’Артаньян вскрикнул от удивления: с ночной посетительницей разговаривал не Арамис, а женщина; однакоже, д’Артаньян, видевший настолько хорошо, чтобы узнать покрой платья, не мог достаточно хорошо различить черты её лица.

В это самое время женщина, находившаяся внутри, вынула из своего кармана второй платок и отдала его взамен того, который ей только что показали; затем обе женщины обменялись друг с другом несколькими слонами. Наконец ставня затворилась; женщина, бывшая у окна снаружи, вернулась и прошла на разстоянии четырех шагов от д’Артаньяна, спустивши капюшон своего плаща, но эта предосторожность слишком опоздала: д’Артаньян уже узнал г-жу Бонасье. Г-жа Бонасье! Подозрение, что это была именно она, уже промелькнуло у него в голове еще в ту минуту, как она вынула платок из своего кармана, но возможно ли, чтобы г-жа Бонасье, пославшая его за г. де-ла-Портом с тем, чтобы он проводил ее в Лувр, вдруг бегает по улицам Парижа одна, в одиннадцать с половиною часов вечера, рискуя быть похищенной вторично?!

Нужно предполагать, что это делалось по какому-нибудь очень важному делу; а что может быть особенно важного у двадцатипятилетней женщины? Любовь.

Но подвергалась ли она такой опасности лично для себя, или ради какой-нибудь другой особы? Вот что спрашивал сам себя молодой человек, которого демон ревности кольнул уже в сердце, как будто бы он был действительно ни больше, ни меньше, как её любовник.

Впрочем, было самое простое средство удостовериться, куда идет г-жа Бонасье: это — следовать за ней. Это средство было настолько просто, что д’Артаньян совершенно инстинктивно прибегнул к нему.

Но при виде молодого человека, который, точно статуя из ниши, отделился от стены, и при шуме шагов, раздавшихся позади неё, г-жа Бонасье вскрикнула и пустилась бежать.

Д’Артаньян бросился за ней. Конечно, для него было вовсе не трудно догнать женщину, путавшуюся в плаще; едва успела она пройти треть улицы, как он уже догнал ее. Несчастная женщина изнемогала не от усталости, но от страха, и когда д’Артаньян положил ей руку на плечо, она упала на колени и вскричала сдавленным голосом:

— Убейте меня, если хотите, вы ничего не узнаете!

Д’Артаньян обнял ее за талию и поднял; чувствуя по её тяжести, что она готова была лишиться чувств, он поспешил успокоить ее уверением в своей преданности. Эти уверения мало успокаивали г-жу Бонасье, потому что говоривший их мог иметь в то же время самые дурные на свете намерения, но вся суть была в голосе. Молодой женщине показалось, что она узнала этот голос; она открыла глаза, бросила взгляд на человека, который так напугал ее, и, узнав д’Артаньяна, радостно вскрикнула.

— О! это вы, это вы! сказала она. — Благодарю, Боже!

— Да, это я, сказал д’Артаньян, — я, посланный Богом заботиться о вас.

— Разве с этим намерением вы гнались за мной? спросила с самой кокетливой улыбкой молодая женщина, немножко насмешливый характер которой взял верх и у которой тотчас же исчезла всякая боязнь, как только она признала друга в человеке, принимаемом ею за врага.

— Нет, сказал д’Артаньян, — нет, я признаюсь в этом; случай привел меня на ваш путь: я увидел, как женщина постучалась в окно к одному из моих друзей…

— К одному из ваших друзей? прервала г-жа Бонасье.

— Без сомнения: Арамис один из моих лучших друзей.

— Арамис! Что это такое?

— Полноте, уж не окажете ли вы мне, что не знаете Арамиса?

— В первый раз я слышу это имя.

— Так, значит, вы в первый раз пришли в этот дом?

— Без сомнения.

— И вы не знали, что в этом доме живет молодой человек?

— Нет.

— Мушкетер?

— Вовсе нет.

— Так, значит, вы пришли сюда искать не его?

— Ничего подобного. К тому же, вы сами хорошо видели, что особа, с которой я говорила, была женщина.

— Это правда, но эта женщина — одна из друзей Арамиса…

— Я ничего этого не знаю.

— Так как она живет у него.

— Это до меня не касается.

— Но кто она?

— О, это моя тайна.

— Милая г-жа Бонасье, вы очаровательны, но в то же время вы одна из самых таинственных женщин.

— Разве я от этого что-нибудь теряю?

— Нет, напротив, вы обворожительны.

— В таком случае, дайте мне вашу руку.

— Очень охотно. И теперь?

— Теперь проводите меня.

— Но куда?

— Туда, куда я иду.

— Но куда вы идете?

— Вы это увидите, так как вы проводите меня до самых дверей.

— Я должен буду подождать вас?

— Это будет безполезно.

— Так значит вы вернетесь одни?

— Может быть — да, может быть — нет.

— Но особа, которая затем будет сопровождать вас, будет ли это мужчина или женщина?

— Я ничего еще не знаю.

— Но зато я знаю!

— Каким образом?

— Я вас дождусь, чтоб видеть, с кем вы выйдете

— В таком случае, прощайте!

— Как так?

— Мне нас не нужно.

— Но вы сами просили…

— Помощи дворянина, но никак не желала попасть под надзор шпиона.

— Немножко резкое выражение!

— А как называете вы тех, которые преследуют людей против их желания?

— Нескромными.

— Слишком слабое выражение.

— Идемте. Я вижу, г-жа Бонасье, что надо исполнять все, что вы желаете.

— Вы раскаиваетесь?

— Ничего не знаю. Но я знаю только то, что обещаю исполнить вам все, что вы хотите, если вы позволите мне вас проводить туда, куда вы идете.

— И затем вы меня оставите?

— Да.

— И когда я выйду, не будете за мной подсматривать?

— Нет.

— Честное слово?

— Слово дворянина.

— В таком случае, берите меня под руку и идемте.

Д’Артаньян подал руку г-же Бонасье, которая оперлась на нее, хохоча и дрожа в одно и то же время, и оба вместе достигли начала улицы де-ла-Гарп. Придя туда, молодая женщина, казалось, остановилась в нерешительности, как это уже с ней было в улице Вожирар. Впрочем, по некоторым признакам, казалось она узнала одну дверь и подошла к ней.

— А теперь, сказала она, — у меня именно здесь есть дело. Тысячу благодарностей за ваше милое общество, оно спасло меня от многих опасностей, которым, будучи одна, я подвергалась. Но настало время, когда вы должны сдержать ваше слово: я достигла места, своего назначения.

— И возвращаясь, вам нечего будет бояться?

— Я могу бояться только воров.

— Но разве этого мало?

— Но что они могут взять у меня? У меня нет ни гроша.

— А вы забыли о вышитом платке с гербами?

— Какой?

— О том, что я нашел у ваших ног и снова положил вам в карман.

— Замолчите, замолчите, несчастный! вскричала молодая женщина. — Вы хотите меня погубить?

— Вы хорошо сами видите, что для вас есть опасность, так как одно слово заставляет вас дрожать, и сами сознаетесь, что если бы кто слышал это слово — вы погибли. Ах! послушайте, г-жа Бонасье, вскричал д’Артаньян, схватив её руку и бросая на нее пламенный взгляд, — слушайте, будьте более великодушны, доверьтесь мне; разве вы не читаете в моих глазах, что в моем сердце нет ничего, кроме преданности и расположения к вам?

— Напротив, отвечала г-жа Бонасье, — спросите у меня о моих тайнах, я вам скажу их, но тайна других — это совсем иное дело.

— Хорошо, сказал д’Артаньян, — я их открою!.. Так как эти тайны могут повлиять на вашу жизнь, необходимо, чтобы они сделались моими.

— Берегитесь этого! вскричала молодая женщина с такой серьезностью, которая заставила содрогнуться д’Артаньяна помимо его воли. — О! не вмешивайтесь в то, что меня касается, не пробуйте, не старайтесь помочь мне в том, что я исполняю; прошу вас об этом во имя того участия, которое я вам внушаю, во имя услуги, которую вы мне оказали и которую я не забуду во всю мою жизнь. Поверьте лучше, поверьте всему, что я говорю вам. Не занимайтесь более мною, я более для вас не существую, как будто бы вы никогда меня не встречали.

— Должен ли и Арамис поступить так же, как я, г-жа Бонасье? спросил обиженный д’Артаньян.

— Вот уже два или три раза, как вы произнесли это имя, а между тем я уже вам сказала, что я его вовсе не знаю.

— Вы не знаете человека, к которому постучали в окно? Послушайте же, г-жа Бонасье, вы считаете меня, однако, слишком легковерным!

— Сознайтесь, что вы выдумали всю эту историю и создали это лицо для того, чтобы заставить меня высказаться?

— Я ничего не выдумываю и ничего не создаю, сударыня, я говорю истинную правда.

— И вы говорите, что один из ваших друзей живет в этом доме?

— Я говорю и повторяю в третий раз: этот дом тот самый, в котором живет мой друг, а этот друг — Арамис.

— Все это впоследствии объяснится, прошептала молодая женщина, — а теперь замолчите.

— Если бы вы могли открыто читать в моем сердце, сказал д’Артаньян, — вы бы нашли там так много любопытства, что сжалились бы надо мной, и столько любви, что сейчас бы удовлетворили мое любопытство. Нечего опасаться тех, которые вас любят.

— Вы слишком рано заговорили о любви, сказала молодая женщина, качая головой.

— Это потому, что любовь быстро меня охватила, и в первый раз в моей жизни, а мне нет еще двадцати лет.

Молодая женщина украдкой взглянула на него.

— Послушайте, я уже напал на след, сказал д’Артаньян. — Три месяца тому назад я чуть не дрался на дуэли с Арамисом из-за такого же точно платка, который вы показывали женщине, бывшей у него; из-за платка, помеченного точно такой меткой, я в этом уверен.

— Милостивый государь, сказала молодая женщина, — вы мне страшно надоедаете, клянусь вам, всеми этими вопросами.

— Но вы такая осторожная, г-жа Бонасье, подумайте о том, что вдруг вас арестуют с этим платком и этот платок будет взят, не будете ли вы этим скомпрометированы?

— Почему это? Разве на нем не такия же начальные буквы, как и мои: К. Б., Констанция Бонасье.

— Или Камиль де-Буа Трасси…

— Молчите, еще раз молчите! Ах, если опасность, которой я подвергаюсь, не останавливает вас, подумайте о том, чему вы сами подвергаетесь!

— Я?

— Да, вы. Из-за меня вам грозит тюрьма, опасность для вашей жизни.

— В таком случае, я вас больше не покидаю.

— Милостивый государь, обратилась к нему молодая женщина, с мольбою складывая руки, — именем неба, именем чести военного, именем дворянина, удалитесь, умоляю вас!.. Слушайте, бьет полночь, это час, когда меня ждут.

— Сударыня, сказал молодой человек, кланяясь, — я не сумею отказать ни в чем той, кто меня так просит: успокойтесь, я удаляюсь.

— Но вы не станете следить за мною, не станете подсматривать?

— Я сию же минуту возвращаюсь домой.

— Ах, я знала, что вы честный молодой человек! вскричала г-жа Бонасье, протягивая ему одну руку, а другою берясь за молоток маленькой двери, почти скрытой в стене.

Д’Артаньян схватил руку, которую ему протянули, и горячо поцеловал ее.

— Ах, я бы хотел лучше никогда не встречать вас, вскричал д’Артаньян с той грубой наивностью, которую женщины часто предпочитают учтивому притворству, потому что она открывает глубину мысли и служит доказательством, что чувство берег верх над разсудком.

— Ну, что же, возразила г-жа Бонасье почти ласкающим голосом, сжимая руку д’Артаньяна, который не выпускал её из своей, — ну, что же, я не скажу, пожалуй, того же, что вы: то, что потеряно на сегодня, не потеряно в будущем. Кто знает, может быть, я и удовлетворю ваше любопытство в тот день, когда меня освободят от данного слова?

— А даете ли вы такое же обещание относительно моей любви? вскричал д’Артаньян, вне себя от радости.

— О, что до этого, я нисколько не хочу себя связывать: это зависит от чувства, которое вы сумеете внушить мне.

— Итак, сегодня, сударыня…

— Сегодня я еще не иду далее благодарности на словах.

— Ах, вы слишком очаровательны, с грустью сказал д’Артаньян, — и злоупотребляете моей любовью.

— Нет, я пользуюсь вашим великодушием, вот и все. Но поверьте мне, за некоторыми людьми ничего не пропадает.

— О, вы делаете меня самым счастливым человеком; не забудьте этого вечера, не забудьте этого обещания!

— Будьте спокойны, в свое время и в своем месте я все вспомню. Итак, уходите же, уходите, именем неба. Меня ждали ровно в двенадцать часов, и я опоздала.

— Пятью минутами…

— Да, но в некоторых обстоятельствах это все равно что пять столетий.

— Когда любят.

— Ну, что ж, кто же вам сказал, что я имею дело не с влюбленным?

— Так вас ждет мужчина? вскричал д’Артаньян, — мужчина?

— Ну, вот, опять начнется спор, сказала г-жа Бонасье с полуулыбкой, носившей оттенок нетерпения.

— Нет, нет, я ухожу, я удаляюсь, я вам верю, я хочу вознаграждения по заслугам за мою преданность, если эта преданность даже окажется глупостью. Прощайте, сударыня, прощайте.

И, точно не чувствуя в себе достаточно силы оторваться от руки, которую он держал, он сделал над собой усилие и удалился бегом, между тем как г-жа Бонасье, точно так же, как в ставню, постучала молотком три раза медленно и равномерно. Д’Артаньян, дойдя до угла улицы, обернулся и видел, как дверь отворилась и снова заперлась, и хорошенькая жена торговца скрылась.

Д’Артаньян продолжал свой путь: он дал слово не подсматривать за г-жей Бонасье, и если бы даже её жизнь зависела от того, куда она отправилась, или от лица, которое должно будет ее сопровождать, д’Артаньян все-таки вернулся бы к себе, раз уже он дал слово, что вернется. Пять минут спустя он был в улице Могильщиков.

— Бедный Атос, говорил он, — не будет знать, что все это значит. Он заснет в ожидании меня, или вернется к себе и, вернувшись, узнает, что к нему приходила какая-то женщина. У Атоса женщина! В конце концов, у Арамиса же есть одна, продолжал д’Артаньян: — все это очень странно и мне очень интересно знать, чем все это кончится!

— Худо, барин, худо, ответил чей-то голос, в котором молодой человек узнал голос Плянше.

Громко разговаривая сам с собой, как это делают люди очень озабоченные, д’Артаньян углубился в аллею, в конце которой была лестница, ведущая в его комнату.

— Что худо? Что ты хочешь сказать, дурак? спросил д’Артаньян: — что случилось?

— Несчастья.

— Какия?

— Прежде всего, г. Атос арестован.

— Арестован?! Атос арестован?! За что?

— Ею нашли у вас и приняли за вас.

— Но кем он арестован?

— Гвардейцами, за которыми сходили полицейские, обращенные вами в бегство.

— Отчего он не назвал себя? Отчего он не сказал, что не принимал никакого участия в этом деле?

— И, он, барин, очень поостерегся это сделать; напротив, он подошел ко мне и сказал: «Твоему барину необходимо быть на свободе в эту минуту, а не мне, так как ему все известно, а мне ничего. Будут думать, что он арестован, а он воспользуется Этим временем. Через 3 дня я скажу, кто я, и тогда принуждены будут меня выпустить».

— Браво, Атос, благородное сердце! прошептал д’Артаньян, — я узнаю его в этом поступке! А что сделали сыщики?

— Четверо из них увели его, я не знаю, в Бастилию или в Фор-Левек; двое остались с полицейскими, которые все обыскали и взяли все бумаги; наконец двое последних во время этого обыска стояли на страже у дверей, а затем, когда все было кончено, они ушли, оставив дом пустым и совсем открытым.

— А Портос и Арамис?

— Я не нашел их, они не приходили.

— Но они могут придти с минуты на минуту, потому что ты велел им сказать, что их ждут?

— Да, барин.

— В таком случае не трогайся отсюда; если они придут, предупреди их обо всем, что со мной случилось, и пусть они подождут меня в таверне Ном-де-Пен; здесь было бы опасно, за домом шпионят. Я бегу к де-Тревилю, чтобы донести ему обо всем, и затем присоединюсь к ним.

— Слушаю, барин, сказал Плянше.

— Но ты останешься, не струсишь? сказал д’Артаньян, снова возвращаясь, чтобы внушить побольше храбрости своему слуге.

— Будьте покойны, барин, сказал Плянше, — вы еще меня не знаете: я храбр, будьте уверены, ведь стоить только сделать первый шаг. К тому же, я пикардиец.

— Итак, условимся, сказал д’Артаньян: — ты дашь себя убить скорее, чем оставишь свой пост?

— Да, барин, я сделаю все, чтобы доказать вам, что я вам предан.

— Хорошо, подумал д’Артаньян, — кажется, принятый мной образ действии с этим малым положительно хорош: при случае я им воспользуюсь.

И хотя д’Артаньян был уже немного утомлен беготней целого дня, но со всех ног пустился бежать по направлению к улице Голубятни.

Де-Тревиля не было дома; его рота была на дежурстве в Лувре, и он был там. Необходимо было во что бы то ни стало добраться до де-Тревиля; очень важно было предупредить его обо всем, что случилось, и д’Артаньян решился попробовать пройти в Лувр. Его костюм гвардейца роты Дезессара должен был послужить ему паспортом. Итак, он спустился в улицу Маленьких Августинов, вышел на набережную, чтобы пройти по Новому Мосту. Одну минуту у него промелькнула мысль переехать на пароме, но, дойдя до берега, он машинально опустил руку в карман и оказалось, что у него нечем заплатить перевозчику.

Когда он уже дошел до начала улицы Генэ, он увидел, что из улицы Дофинэ вышли два человека, походка которых его поразила. Один из них — мужчина, другой — женщина.

Женщина манерами напоминала г-жу Бонасье, а мужчина был так похож на Арамиса, что его легко можно было принять за него. К тому же на женщине был тот самый черный плащ, который вырисовывался на ставне улицы Вожирар и который д’Артаньян видел на улице де-ля-Гарп; даже больше: мужчина был в мундире мушкетера.

Капюшон плаща у женщины был опущен, а мужчина держал платок у лица; этой двойной предосторожностью оба показывали, что они не хотели быть узнанными.

Они пошли на мост; д’Артаньяну предстояла та же самая дорога, так как он направлялся в Лувр: д’Артаньян последовал за ними. Он не сделал еще и двадцати шагов, как уже вполне убедился, что эта женщина была г-жа Бонасье, а мужчина — Арамис. Д’Артаньян в ту же минуту почувствовал ревность, взволновавшую его сердце. Ему вдвойне изменили: и его друг, и та, которую он уже любил как любовницу. Г-жа Бонасье клялась ему всеми святыми, что она не знала Арамиса, и четверть часа спустя после того, как она дала ему эту клятву, он встречает ее под руку с Арамисом.

Д’Артаньян не подумал только о том, что он знает хорошенькую жену торговца всего каких-нибудь три часа, что она ему ничем не обязана, кроме некоторой признательности за то, что он освободил ее от полицейских, намеревавшихся ее истязать, и что она ему ничего не обещала. Он счел себя оскорбленным любовником, которому изменили, которого осмеяли: кровь бросилась ему в лицо, и он решился все выяснить.

Молодая женщина и молодой человек заметили, что за ними следят, и ускорили шаги.

Д’Артаньян пустился бегом, обогнал их и затем повернул прямо к ним в ту самую минуту, когда они были перед Самаритянкой, освещенной фонарем, бросавшим свет на всю эту часть моста.

Д’Артаньян остановился перед ними, а они остановились перед ним.

— Что вам угодно, милостивый государь? спросил мушкетер, отступая назад и произнося эти слова с таким иностранным акцентом, который доказал д’Артаньяну, что он ошибся в одном из своих предположений.

— Это не Арамис! вскричал он.

— Нет, милостивый государь, не Арамис… Из вашего восклицания я вижу, что вы меня приняли за другого, и потому прощаю вас.

— Вы меня прощаете! вскричал д’Артаньян.

— Да, отвечал незнакомец. — Пропустите же меня, так как у вас дело не со мной.

— Вы правы, сказал д’Артаньян, — я не с вами имею дело, а с этой дамой.

— С этой дамой?! вы её не знаете! сказал иностранец.

— Вы ошибаетесь, я ее знаю.

— Ах! сказала г-жа Бонасье с упреком: — ах, вы дали мне слово военного, поклялись честью дворянина, я думала, что могу положиться на это.

— А я, сударыня, сказал смущенный д’Артаньян, вы обещали мне…

— Возьмите меня под руку, сударыня, сказал иностранец, — и пойдемте далее.

Между тем д’Артаньян, ошеломленный, убитый, уничтоженный всем случившимся, стоял, сложа руки перед мушкетером и его дамой. Мушкетер сделал два шага вперед и отстранил д’Артаньяна рукой.

Д’Артаньян сделал прыжок назад и обнажил шпагу.

В ту же минуту, с быстротою молнии, незнакомец вынул свою.

— Ради Бога, милорд! вскричала г-жа Бонасье, бросаясь между сражающимися и прямо хватаясь за шпаги.

— Милорд! вскричал д’Артаньян, озаренный внезапной мыслью. — Милорд! простите, но… вы не…

— Милорд герцог Букингам, сказала г-жа Бонасье тихо, — и теперь вы можете нас всех погубить.

— Милорд, сударыня, простите, тысячу раз прошу простите… Но я люблю ее и ревную: вы знаете сами, милорд, что значит любить; простите меня и научите, как я могу пожертвовать своею жизнью для вашей милости.

— Вы храбрый молодой человек, сказал Букингам, протягивая ему руку, которую последний почтительно пожал, — вы предлагаете мне ваши услуги — я принимаю их; следуйте за нами до Лувра на разстоянии двадцати шагов и если заметите, что кто-нибудь за нами следит, убейте его.

Д’Артаньян взял под мышку обнаженную шпагу, на двадцать шагов впереди себя пропустил г-жу Бонасье и герцога и пошел вслед за ними, готовый буквально исполнить приказание благородного и изящного министра Карла I.

Но, к счастью, молодому человеку не представилось случая доказать герцогу свою преданность, и молодая женщина и красивый мушкетер вошли в Лувр через калитку в улице Лестницы, никем не обезпокоенные.

Д’Артаньян тотчас же отправился в таверну Пом-де-Пен, где нашел Портоса и Арамиса, ожидавших его.

Но, не давши им никакого другого объяснения относительно причиненного им безпокойства, он сказал, что покончил один все дело, для которого, казалось одну минуту, нужна будет их помощь.

А теперь предоставим трем приятелям вернуться каждому к себе домой и последуем по закоулкам Лувра за герцогом Букингамом и его путеводительницей.