Глава 10. «Мышеловки» въ семнадцатомъ столѣтіи

Изобретение «мышеловки» относится не к нашим временам: как только образовавшияся общества изобрели какую-то полицию, эта полиция изобрела мышеловки. Так как наши читатели, может быть, еще не освоились с языком Иерусалимской улицы и с тех пор, как мы начали писать, в течение каких-нибудь пятнадцати лет мы в первый раз употребляем это слово именно в таком смысле, то и объясним им, что такое «мышеловка». Когда в каком-нибудь доме, безразлично в каком, арестуют лицо, подозреваемое в преступлении, этот арест сохраняется втайне; четыре или пять человек располагаются в первой комнате в засаде, и всех, кто стучится, впускают, затем затворяют за ними двери и арестуют; таким образом, по прошествии двух-трех дней захватывают почти всех обычных посетителей: вот это-то и называется «мышеловка». Итак, из квартиры метра Бонасье сделали мышеловку, и каждого, кто ни приходил, люди кардинала хватали и допрашивали. Само собою разумеется, что так как во второй этаж, где жил д’Артаньян, вела особая лестница, — все приходившие к нему были изъяты из общого правила и не подвергались аресту и следствию.

К тому же, к д’Артаньяну никто и не приходил, кроме трех мушкетеров; они пустились на поиски, каждый отдельно, и ничего не нашли, ничего не открыли. Атос даже дошел до того, что отправился с разспросами к де-Тревилю, и это, принимая во внимание обычное молчание достойного мушкетера, очень удивило капитана. Но де-Тревиль ничего не знал, кроме разве того, что последний раз, как он видел кардинала, короля и королеву, кардинал имел очень озабоченный вид, король был неспокоен, а красные глаза королевы свидетельствовали о том, что она провела безсонную ночь или плакала. Но это последнее обстоятельство мало его поразило, так как королева со времени своего замужества часто проводила безсонные ночи и много плакала.

Де-Тревиль просил Атоса, во всяком случае, верно служить королю, в особенности королеве., поручая ему передать такую же просьбу и товарищам.

Что касается д’Артаньяна, то он не выходил из своей квартиры: он обратил свою комнату в обсерваторию. Из своих окон он видел всех приходивших и попадавших в засаду, а затем, сняв доски в паркетном полу, так что только один потолок отделял его от нижней комнаты, где происходили все допросы, он слышал все происходившее между инквизиторами и арестованными. Допросы, предшествуемые тщательным обыском, который делали у каждого арестованного лица, происходили почти всегда следующим образом:

— Не передавала ли вам г-жа Бонасье какой-нибудь вещи для передачи её мужу или кому-нибудь другому?

— Не давал ли вам г. Бонасье какой-нибудь вещи для передачи своей жене или кому нибудь другому?

— Не доверяли-ли вам тот или другой чего-нибудь на словах?

«Если бы им что-нибудь было известно, то они не задавали бы подобных вопросов», соображал д’Артаньян. — «Теперь, что же хотят узнать они? — находится ли герцог Букингам в Париже, имел ли уже он, или должен иметь свидание с королевой?»

Д’Артаньян остановился на этой мысли, которая после всего, что ему пришлось слышит, казалась ему очень вероятной.

Между тем мышеловка продолжала действовать, и деятельность д’Артаньяна не уменьшалась.

Вечером, на другой день после ареста несчастного Бонасье, после того, как Атос только что ушел от д’Артаньяна, чтобы отправиться к де-Тревилю, в 9 часов, в то самое время, как Плянше, который еще не приготовил постели, принялся за свое дело, раздался стук в дверь с улицы; дверь тотчас же отворилась и опять затворилась. Кто-то попался в мышеловку. Д’Артаньян бросился к тому месту, где были вынуты в полу доски, лег на пол и стал слушать. Скоро раздались крики, затем стоны, которые старались заглушить. О допросах не было и разговора.

— Чорт возьми! оказал про себя д’Артаньян: — мне кажется, что это женщина; ее обыскивают, и она сопротивляется; ее вынуждают силою, о, негодяи!

И д’Артаньян, несмотря на всю осторожность, лез из кожи, чтобы сдержаться и не вмешаться в сцену, происходившую внизу.

— Но я вам говорю, что я хозяйка дома, господа; я вам говорю, что я г-жа Бонасье; я вам говорю, что служу у королевы! — кричала несчастная женщина.

— Г-жа Бонасье! прошептал д’Артаньян: — неужели я буду так счастлив, что найду то, чего все ищут?

— Именно вас-то мы и ждали, сказали допросчики.

Голос слышался все глуше и глуше. Послышался какой-то шум: точно упал стол. Жертва сопротивлялась настолько, насколько женщина могла противиться четырем мужчинам.

— Простите, господа, прос… прошептал голос, и затем стали слышны только отрывочные, несвязные слова.

— Они завязывают ей рот, они утащуть ее, вскричал д’Артаньян, вскакивая, как на пружине. — Мою шпагу!.. Хорошо, вот она!.. Плянше!

— Что прикажете?

— Беги за Атосом, Портосом и Арамисом. Один из трех наверное окажется дома, а может быть и все трое. Пусть они возьмут оружие, пусть приходят, пусть бегут сюда. Ах, я вспомнил, Атос у де-Тревиля.

— Но куда вы идете, сударь, куда идете?

— Я спущусь через окно, сказан д’Артаньян, — чтобы поспеть поскорее, а ты положи доски, вымети пол, выйди через дверь и беги, куда я тебе сказал.

— О, сударь, сударь, вы убьетесь! вскричал Плянше.

— Молчи, дурак, сказал д’Артаньян и, схватившись рукой за раму окна, он спустился со второго этажа, что, к счастью, не было особенно высоко, и он не сделал себе ни малейшей ссадины.

Затем он тотчас же постучался в дверь, прошептав:

— Я тоже дам поймать себя в мышеловку, но горе кошкам, которым придется иметь дело с такой мышью.

Едва под рукою молодого человека раздался стук молотка, как шум прекратился, приблизились шаги, дверь отворилась, и д’Артаньян со шпагою наголо бросился в квартиру Бонасье, дверь которой, устроенная, без сомнения, на пружине, затворилась за ним сама собой.

Тогда те из обитателей, которые еще оставались в несчастном доме Бонасье, и ближайшие соседи услышали страшные крики, топанье ногами, бряцанье шпаг и треск ломающейся мебели. Затем, спустя минуту, те которые, будучи привлечены шумом, высунулись в окна, чтобы узнать, в чем дело, могли видеть, как отворилась дверь и четыре человека, одетые в черное, не вышли из неё, а вылетели, как испуганные вороны, оставив на полу и на углах столов перья из своих крыльев, то есть лохмотья одежды и завязки от плащей.

Д’Артаньян остался, таким образом, победителем; это, надо сказать, не стоило ему большого труда, так как только один из сыщиков был вооружен, да и то защищался только для виду. Правда, что трое других пробовали убить молодого человека стульями, табуретами или глиняной посудой, но две или три царапины, сделанные шпагой гасконца, повергли их в ужас. Десяти минут было достаточно для их поражения, и поле битвы осталось за д’Артаньяном. Соседи, открывшие свои окна с хладнокровием, свойственным жителям Парижа в эти времена постоянных волнений и безпрестанных драк, закрыли их тотчас же, как только увидели, что четверо черных людей убежали: их инстинкт подсказал им, что в данную минуту все было кончено.

К тому же было уже поздно, а тогда, как и теперь, в Люксембургском квартале ложились спать рано. Д’Артаньян, оставшись один с г-жей Бонасье, повернулся к ней: бедная женщина лежала на кресле почти без чувств. Д’Артаньян быстрым взглядом осмотрел ее с ног до головы.

Это была очаровательная женщина, лет 25—26, брюнетка, с голубыми глазами, с слегка вздернутым носом. с чудными зубами, с прекрасным бледно-розовым лицом; этим, впрочем, и ограничивались признаки, которые могли бы заставить принять ее за знатную даму: руки были белы, но не изящны, ноги указывали также на женщину не аристократического происхождения. К счастью, д’Артаньян не дошел еще до того, чтобы заниматься такими подробностями.

Между тем, как д’Артаньян разсматривал г-жу Бонасье и дошел, как мы сказали, до ног, он увидел на полу тонкий батистовый платок, который он, по обыкновению, поднял и на углу которого увидел точно такия же вышитые буквы, какия он видел на том платке, из-за которого они с Арамисом чуть-чуть не перерезали друг другу горло.

С того времени д’Артаньян остерегался этих платков с гербами, а потому, не говоря ни слова, он положил поднятый им платок в карман г-жи Бонасье.

В эту самую минуту г-жа Бонасье пришла в чувство. Она открыла глаза, с ужасом огляделась кругом, увидела, что комната пуста, и что она находится одна со своим избавителем. Она тотчас с улыбкой протянула ему руки. Г-жа Бонасье обладала самой очаровательной улыбкой на свете.

— Ах! сказала она, — это вы спасли меня: позвольте мне поблагодарить вас.

— Сударыня, сказал д’Артаньян, — я сделал только то, что каждый дворянин сделал бы на моем месте, следовательно, вы не обязаны мне ни малейшей признательностью.

— Напротив, напротив, и я надеюсь доказать вам, что вы оказали услугу не какой-нибудь неблагодарной. Но чего же хотели от меня эти люди, которых я приняла сначала за ворон, и почему г-на Бонасье нет здесь?

— Сударыня, эти люди были гораздо более опасны чем могли бы быть воры: это агенты кардинала; что же касается вашего мужа, г-на Бонасье, то его здесь нет, потому что вчера его арестовали и увезли в Бастилию.

— Мой муж в Бастилии! вскричала г-жа Бонасье. — О, Боже мой! но что же он сделал, милый, несчастный человек! Он — сама невинность!

И что-то вроде улыбки проскользнуло по лицу все еще испуганной молодой женщины.

— Что он сделал, сударыня? Мне кажется, что его единственное преступление состоит в том, что он в одно и то же время имеет счастье и несчастье быть вашим мужем.

— Но, значит, вы знаете…

— Я знаю, сударыня, что вы были похищены.

— Но кем? Вы знаете? О, если вы это знаете, скажите мне!

— Человеком сорока или сорока пяти лет, с черными волосами, с смуглым цветом лица, с рубцом на левом виске.

— Так, совершенно так… Но его имя?

— А, его имя?! этого я и не знаю.

— А мой муж знал, что меня похитили?

— Его предупредили об этом письмом, которое написал ему сам похититель.

— А подозревает ли он, спросила г-жа Бонасье в смущении, — причину этого приключения?

— Он приписывает это, кажется, какой-нибудь политической интриге.

— Прежде я сомневалась в этом, а теперь я думаю то же самое. Итак, этот милый Бонасье не заподозрил меня ни одной минуты.

— О, совершенно напротив, он слишком гордился вашим благоразумием, вашей любовью.

Вторично едва заметная улыбка скользнула но розовым губам прекрасной молодой женщины.

— Но, продолжал д’Артаньян, — как удалось вам убежать?

— Я воспользовалась минутой, когда меня оставили одну, и как я уже знала с сегодняшнего утра причину моего похищения, то с помощью простынь я спустилась из окна; тогда, думая, что муж мой здесь, я прибежала сюда.

— Чтоб стать под его защиту?

— О, нет, я хорошо знала, что он, бедняжка, не способен меня защитить, но так как он мог нам быть полезен в другом отношении, я хотела его предупредить.

— О чем?

— О, это не мой секрет, и потому я не могу вам сказать этого.

— К тому же, — простите, сударыня, что я, хотя и гвардеец, все-таки должен предупредить вас о предосторожности, я думаю, что мы здесь вовсе не в таком месте, которое было бы удобно для сообщения тайн. Люди, которых я прогнал, вернутся с новым подкреплением; если они найдут нас здесь, мы погибли. Я хорошо сделал, пославши предупредить трех моих друзей, но еще неизвестно, найдут ли их дома.

— Да, да, вы правы, вскричала испуганная г-жа Бонасье: — бежим, спасаемся!

И с этими словами она взяла под руку д’Артаньяна и быстро потащила его.

— Но куда бежать, сказал д’Артаньян, — где спастись?

— Прежде всего удалимтесь из этого дома, а затем мы увидим.

И молодая женщина с молодым человеком, не давши себе труда запереть дверь, быстро спустились по улице Могильщиков, углубились в улицу Могил Принца и остановились только на площади Св. Сюльпиция.

— А теперь, что мы будем делать? спросил д’Артаньян, и куда хотите вы, чтобы я провел вас?

— Признаюсь, я очень затрудняюсь ответить вам сказала г-жа Бонасъе: — мое намерение было предупредить г. де-ла-Порта через моего мужа, чтобы г. де-ла-Порт мог сообщить нам точно все, что произошло в Лувре в эти последние три дня, и не представляется ли для меня какой-нибудь опасности явиться туда.

— Но я могу пойти предупредить г. де-ла-Порта.

— Без сомнения, только вот в чем несчастье: моего мужа Бонасье знают в Лувре и его пропустили бы, между тем как вас не знают и вас не пустят.

— Ба-а! наверное у какой-нибудь калитки Лувра у вас есть преданный сторож, который, благодаря заранее условленному слову…

Г-жа Бонасье пристально посмотрела на молодого человека.

— А если я скажу вам этот пароль, сказала она: — позабудете ли вы его тотчас же, как только им воспользуетесь?

— Честное слово, слово дворянина! сказал д’Артаньян таким тоном, в искренности которого нельзя было сомневаться.

— Хорошо, я вам верю, вы кажетесь честным молодым человеком; к тому же, может быть, ваше счастье зависит от вашей преданности.

— Я сделал бы и без обещания по совести все, что могу, чтобы услужить королю и быть приятным королеве, сказал д’Артаньян, — итак, располагайте мной как другом.

— Но меня, куда же вы меня поместите на это время?

— Нет ли у вас кого нибудь, к кому бы г. де-ла-Порт мог придти за вами?

— Нет, я никому не хочу довериться.

— Подождите, сказал д’Артаньян, — мы находимся у двери Атоса. Да, именно так.

— Кто это Атос?

— Один из моих друзей.

— Но если он дома и меня увидит?

— Его нет дома и, поместивши вас в его комнату, я запру ее, и ключ унесу с собою.

— Но если он вернется?

— Он не вернется; к тому же, ему скажут, что я привел женщину, и эта женщина у него.

— Но вы знаете, это меня сильно скомпрометирует!

— Что вам до этого! Вас не знают… При том же мы в таком положении, что нечего думать о каких-то приличиях.

— Итак, пойдемте же к вашему другу. Где он живет?

— В улице Феру, в двух шагах отсюда.

— Идемте.

И оба отправились дальше. Как и предполагал д’Артаньян, Атоса не было дома: он взял ключ, который ему, по обыкновению, давали, как другу дома, взошел на лестницу и ввел г-жу Бонасье в маленькую квартиру, которую мы уже описали раньше.

— Вы здесь у себя, сказал он, — дожидайтесь, заприте дверь изнутри и не открывайте никому, пока не услышите три удара, вот так: слушайте.

И он ударил три раза: два удара скоро один после другого и довольно сильно, затем в третий раз много спустя и значительно легче.

— Хорошо, сказала г-жа Бонасье: — теперь моя очередь дать вам инструкции.

— Слушаю.

— Отправляйтесь к калитке Лувра со стороны улицы Лестницы и спросите Жермена.

— Хорошо, потом?

— Он спросит вас, что вам нужно, и тогда вы ответите ему двумя словами: Тур и Брюссель. Он сейчас же исполнит все ваши приказания.

— А что я прикажу ему?

— Пойти позвать де-ла-Порта, камердинера королевы.

— И когда он сходит за ним и де-ла-Порт придет?

— Вы пришлете его ко мне.

— Хорошо, но где и как и нас снова увижу?

— Вы очень стоите за то, чтобы опять меня увидеть?

— Конечно.

— Если так, предоставьте эту заботу мне и будьте спокойны.

— Я полагаюсь на ваше слово.

— Будьте в этом уверены.

Д’Артаньян поклонился г-же Бонасье, бросив на нее самый влюбленный взгляд, и, спускаясь с лестницы, он услышал, как за ним заперли дверь, повернув ключ два раза. В два прыжка он был у Лувра; в ту минуту, как он входил в калитку со стороны улицы Лестницы, пробило десять часов. Все только что описанные нами приключение произошли в течение получаса.

Все случилось так, как предсказала г-жа Бонасье. По условленному паролю Жермен поклонился. Десять минут спустя, в его комнатку пришел де-ла-Порт. В двух словах д’Артаньян сообщил ему все дело и указал, где находится г-жа Бонасье. Де-ла-Порт, для большей акуратности, два раза переспросил адрес и отправился бегом. Впрочем, едва он сделал десять шагов, как вернулся назад.

— Молодой человек, сказал он д’Артаньяну, — я дам вам совет.

— Какой?

— Вас, может быть, побезпокоят по поводу того, что только что случилось.

— Вы полагаете?

— Да. Нет ли у вас какого-нибудь друга, у которого часы отстают?

— Ну, и что же?

— Отправляйтесь к нему, чтобы он мог засвидетельствовать, что в 9 часов с половиной вы были у него. Юридически это называется alibi.

Д’Артаньян нашел совет благоразумным, опрометью бросился бежать и прибежал к де-Тревилю; но вместо того, чтобы пройти со всеми в залу, он попросил позволение пройти в его кабинет. Так как д’Артаньян был одним из постоянных посетителей отеля, его просьба не встретила никакого затруднения; пошли предупредить г. де-Тревиля, что его молодой соотечественник, имея сообщить ему нечто очень важное, просит особенной аудиенции. Пять минут спустя де-Тревиль спрашивал у д’Артаньяна, чем он может служить ему и чему он обязан визитом к такое позднее время.

— Простите, капитан, сказал д’Артаньян, воспользовавшийся той минутой, когда он остался один, чтобы переставить часы на три четверти часа назад, — я думал, так как всего 25 минуть десятого, что еще не поздно явиться к нам.

— Двадцать пять минут десятого! вскричал де-Тревиль, посмотрев на часы: — возможно ли это!

— Посмотрите сами, капитан, сказал д’Артаньян, — тогда поверите.

— Совершенно справедливо, сказал де-Тревиль, — мне казалось, что гораздо позже. Но что же вам нужно от меня?

Д’Артаньян разсказал де-Тревилю длинную историю о королеве. Он высказал свои опасения относительно безопасности её величества; передал о том, что ему пришлось слышать о планах кардинала по отношению Букингама, и все это с таким спокойствием, с такой уверенностью, что де-Тревиль вполне был одурачен, тем более, что и сам он, как мы уже сказали, заметил нечто новое между кардиналом, королем и королевой. Было десять часов, когда д’Артаньян оставил де-Тревиля, который поблагодарил его за его сведения, советовал ему всегда принимать близко к сердцу верную службу королю и королеве и затем вошел в залу. Но, спустившись с лестницы, д’Артаньян вспомнил, что забыл свою трость, вследствие чего торопливо взбежал наверх, вошел в кабинет, одним движением пальца переставил стрелку на часах как следовало, чтобы на другой день не заметили, что они идут неверно, и уверенный, что с этой минуты он имеет свидетеля, могущого доказать его alibi, он спустился с лестницы и скоро очутился на улице.