Книга одиннадцатая. I. Башмачекъ (часть 2)

-- Сударыня! воскликнула она, складывая руки с мольбою и падая на колени, вся растрепанная и обезумевшая от ужаса,-- сударыня, сжальтесь надо мною! Они приближаются. Ведь я вам ничего не сделала. Неужели вы хотите, чтоб я умерла такою лютою смертью у вас на глазах? В сердце у вас наверное есть жалость. То, что меня ожидает, слишком ужасно. Дайте мне убежать. Отпустите меня! Сжальтесь! Я не хочу так умирать!

-- Отдай мне моего ребенка! проговорила отшельница.

-- Сжальтесь! пощадите!

-- Отдай мне моего ребенка!

-- Выпустите меня, ради Бога!

-- Отдай мне моего ребенка!

Молодая девушка снова упала измученная, обезсиленная, глаза её уже приняли тот стеклянный блеск, который бывает в глазах мертвеца.

-- Увы! пробормотала она,-- вы ищете своего ребенка, а я ищу своих родителей.

-- Отдай мне мою маленькую Агнесу, продолжала Гудула.-- Ты не знаешь, где она? Так умри же!.. Послушай, я тебе все разскажу: я была гулящей девкой, у меня родился ребенок и его у меня отняли... Это сделали цыганки. Ты понимаешь теперь, что ты должна умереть. Когда твоя мать, цыганка, придет за тобою, я ей скажу: А вот, матушка, взгляни-ка на эту виселицу... Или, если не хочешь умереть, отдай мне мою дочь. Скажи мне, где она, моя девочка? Постой, я тебе покажу. Вот её башмачек, все, что мне от неё осталось. Знаешь ли ты, где другой такой башмачек? Если знаешь, то скажи мне, и, хотя бы он был на другом конце земли, я поползу за ним на коленях.

И, говоря это, она другой, свободной своей рукою, протянула в окно и показала цыганке маленький, вышитый башмачек. На дворе уже настолько разсвело, что без труда можно было разглядеть форму и цвет этого башмачка.

-- Покажите-ка мне, покажите этот башмачек! воскликнула цыганка вся затрепетав.-- Боже мой, Боже мой!-- И в то же время она тою своею рукою, которая оставалась свободна, раскрыла мешочек, украшенный зелеными бусами, который постоянно носила на шее.

-- Так, так! ворчала Гудула, хватайся за свой дьявольский талисман!.. Вдруг голос её оборвался, она задрожала всем телом, и крикнула голосом, вырвавшимся из самых глубоких недр её существа: "Дочь моя!"

Оказалось, что цыганка вынула из своей ладонки башмачек, совершенно схожий с тем, который ей показывала отшельница. К башмачку был прикреплен клочок пергамента, на котором был написан следующий стих.

Quand le pareil retrouveras

Та mère te tendra les bras *).

*) "Когда отыщется пара к этому башмачку, твоя мать раскроет перед тобою свои объятия".

В одно мгновение ока отшельница сличила оба башмачка, прочла надпись на пергаменте и прижалась к железным полосам решетки своим лицом, сиявшим небесною радостью.

-- Дочь моя! дочь моя! кричала она.

-- Матушка! отозвалась цыганка.

Здесь мы отказываемся описывать то, что произошло в первые минуты встречи.

Между тем стена и железная решетка разделяли их.-- О, эта стена! воскликнула отшельница.-- Видеть ее и не иметь возможности ее обнять! Руку твою, дай мне по крайней мере твою руку!

Молодая девушка протянула ей через решетку свою руку. Отшельница жадно набросилась на эту руку и так и замерла, прильнув к ней губами; можно бы было подумать, что жизнь от неё отлетела, если бы тело от времени до времени не вздрагивало от рыданий. А сама она между тем заливалась безмолвными слезами, которые падали точно дождь тихою и темною ночью. Бедная мать выливала на эту безценную руку все те черные потоки слез, которые накопились в глубине её души за эти долгие годы.

Вдруг, она подняла голову, отвела от лица свои седые волосы и, не говоря ни слова, начала обеими руками трясти железную решетку окна с изступлением львицы. Решетка не подавалась. Тогда она отправилась в угол своей кельи, принесла оттуда тяжелую каменную плиту, служившую ей изголовьем, и стала колотить ею о решетку с такою силою, что одна из железных полос треснула, сверкнув множеством искр. Вторичный удар окончательно разнес обе ветхия, крестообразные железные полосы, которыми было загорожено окно. Бывают такие минуты, когда в руках женщины вдруг появляется нечеловеческая сила.

Расширив таким образом выход,-- а для этого ей понадобилось менее одной минуты,-- она подхватила свою дочь за середину туловища и притянула ее к себе в келью. "Пойди сюда, чтоб я тебя вытащила назад из бездны!" пробормотала она. Когда дочь её очутилась в келье, она бережно опустила ее на землю, но потом снова подхватила и, взяв ее на руки, точно та была её прежняя маленькая Агнеса, принялась ходить с нею взад и вперед по темной келье к каком-то опьянении, изступленная и радостная; она пела, кричала, целовала дочь, заговаривала с нею, хохотала, заливалась слезами и делала все это разом, с какою-то необузданною живостью.

-- Дочь моя! дочь моя! твердила она -- я нашла свою дочь! Вот она! Господь Бог мне ее возвратил. А вы, добрые люди, приходите все! Есть-ли там кто нибудь на улице, чтобы видеть, что у меня есть дочь? Боже! как она хороша! Ты заставил меня пятнадцать лет дожидаться её, Господи, но за то Ты вернул зине ее красавицей. Так цыганки ее не съели? И кто это выдумал, что они ее съели?! Девочка моя! Девочка моя! Поцелуй меня! Эти добрые цыганки!-- Я их люблю.-- Так это в самом деле ты? Вот отчего сердце у меня прыгало каждый раз, как ты проходила мимо меня. А я-то принимала это за ненависть! Прости меня, моя Агнеса, прости меня! Я тебе казалась очень злою, не правда-ли? О, как я тебя люблю!.. А что твоя родинка на шее, сохранилась ли она? дай посмотреть. Да, вот она. Ах, как ты хороша! Это вы от меня, сударыня, унаследовали ваши огромные черные глаза. Поцелуй меня. Я тебя люблю. Теперь мне все равно, что у других матерей есть дети; теперь мне им нечего завидовать. Пускай-ка они придут сюда. Вот она, моя-то, какая! Посмотрите на её шею, на её глаза, на её волосы, на её руку. О! у этой-то за женихами дело не станет, я вам ручаюсь! Я пятнадцать лет провела в слезах. Вся моя красота пропала и заново расцвела в ней. Поцелуй меня!

Много и других безумных речей говорила она, обращаясь к своей дочери: вся прелесть этих речей была в голосе, которым они говорились. Она приводила в безпорядок одежду молодой девушки, до того, что та краснела, гладила рукою её шелковистые волосы, целовала у неё ногу, колено, лоб, глаза, и всем в ней восхищалась. Молодая девушка предоставляла себя в её распоряжение и лишь изредка повторяла в полголоса с какою-то безконечно нежною интонацией: "Матушка"!

-- Вот что я тебе скажу, моя девочка, продолжала отшельница, пересыпая каждое слово поцелуем,-- вот что я тебе скажу: я буду тебя крепко любить. Мы уйдем отсюда. Мы заживем очень счастливо. У меня там, на родине, в Реймсе, свой угол есть, наследство досталось. Ты знаешь Реймс? Ах нет, где ж тебе знать! ты была тогда еще слишком мала. Если бы ты знала, какая ты была хорошенькая, когда тебе было четыре месяца! Ножки у тебя были такия маленькия, что люди нарочно приходили из Эперне, чтобы взглянуть на них,-- а Эперне ведь это в семи льё от Реймса. У нас будет свой дом и поле. Ты будешь спать на моей постели. Боже мой, Боже мой! Кто бы мог этому поверить? Моя дочь со мною!

-- Ах, матушка! отвечала молодая девушка, овладев наконец своим волнением на столько, чтоб быть в состоянии говорить,-- цыганка мне это предсказала. В нашем таборе была одна такая добрая цыганка, которая умерла прошлого года; она с самого детства заботилась обо мне и ходила за мной, точно кормилица. Это она мне надела ладонку на шею. Так вот, она мне часто говорила: "Смотри, девочка, береги эту вещицу. Это безценное сокровище. Оно поможет тебе найти твою мать. Ты носишь свою мать у себя на шее". Как она предсказала, так оно и сбылось!

Отшельница снова сжала свою дочь в своих объятиях.

-- Нет, надо мне тебя еще раз поцеловать. Как ты это мило говоришь! Когда мы вернемся к себе на родину, мы отнесем эти два башмачка в церковь и обуем ими статую Младенца Иисуса. Надо же нам отблагодарить Пресвятую Деву за её великую милость. Боже мой! какой у тебя чудный голос. Когда ты вот сейчас заговорила, точно музыка зазвучала. О Господи! Я нашла моего ребенка! И можно-ли было поверить, что это так случится? Видно люди ни отчего не умирают. Ведь не умерла же я от радости.

Пона принялась хлопать руками и смеяться, твердя:-- Ах, как мы будем счастливы!

В эту минуту в келью донесся топот лошадей, сопровождаемый бряцаньем оружия. Звуки эти, повидимому, шли от моста Богоматери и все более и более приближались по набережной. Цыганка в ужасе бросилась в объятие затворницы.

-- Спаси меня, матушка, спаси меня! воскликнула она.-- Это они едут за мною!

Затворница опять побледнела.

-- О Боже! Что ты говоришь? Я совсем было позабыла. За тобою гонятся? Что же ты такое сделала?

-- Не знаю, отвечала несчастная девушка, но меня приговорили к смертной казни.

-- К смертной казни? проговорила затворница, пошатнувшись, точно гром над ней разразился.-- К смертной казни! повторила она медленно и глядя на дочь неподвижным взглядом.

-- Да, матушка, растерянно отвечала девушка, они хотят меня убить. Вон они идут за мною. Эта виселица предназначена для меня. Спаси меня, спаси меня! Они уже близко, спаси меня!

Затворница несколько мгновений простояла неподвижно, точно окаменелая, потом она покачала головою с выражением сомнения и вдруг расхохоталась, но прежним своим, ужасающим хохотом. "Го! го! Ну нет, это ты мне сказки разсказываешь! Как! потерять ее! Пятнадцать лет мучиться, найти ее наконец, -- и найти для того, чтоб пробыть с нею одно только мгновение?! И они у меня возьмут ее теперь? Теперь, когда она выросла, когда стала красавицей, когда она говорит со мною, когда она любит меня, -- они возьмут ее и съедят у меня на глазах,-- у меня, у её матери? О нет! этих вещей не бывает. Господь Бог не допустит до этого".

Тут приближавшийся конный отряд, повидимому, остановился и на довольно далеком разстоянии послышался чей-то голос, говоривший: "Вот сюда надо свернуть, мессир Тристан,-- священник говорит, что мы найдем ее у Крысиной Норы".-- После этих слов конский топот возобновился.

Затворница вся выпрямилась и испустила отчаянный крик.

-- Беги, беги, дитя мое! Теперь я все вспомнила. Да, ты права! Это твоя смерть идет! О ужас, проклятье! Беги же, беги!

Она высунула голову в окно и тотчас же отшатнулась назад в келью.

-- Оставайся здесь, отрывисто и мрачно прошептала она, судорожно сжимая руку цыганки, которая была ни жива, ни мертва.-- Оставайся здесь и не дыши. Солдат видимо-невидимо, нельзя выйти; слишком светло.

Взгляд её был сухой и горящий. Она с минуту не говорила ни слова, только расхаживала большими шагами по келье и останавливалась изредка, чтоб вырвать у себя пук седых волос, которые она потом разрывала зубами.

Несчастная поняла, что все зависит от того, на сколько она успеет сохранить невозмутимый и развязный вид, а потому, со смертью в душе, засмеялась. У матерей бывает в иныя минуты такая сверхъестественная сила самообладанья.

-- Ишь ведь что городит! проговорила она. Должно быть, ты, приятель, хлебнул лишнего. Вот уже более года, как тележка, нагруженная камнями, проезжая мимо моего окна, задела его и выдавила решетку. Еще я в те поры здорово выругала возчика.

-- Это сущая правда, подтвердил другой стрелок,-- я сам при этом был.

На свете много таких людей, которые всегда готовы подтвердить, что видели своими глазами все, что угодно. Это неожиданное свидетельство стрелка ободрило затворницу, которая во все продолжение допроса чувствовала себя, как человек, переправляющийся через пропасть по лезвию ножа. Но ей суждено было испытывать постоянные переходы от надежды к новой тревоге.

-- Если бы решетку продавила тележка, возразил первый стрелок, то обломки железных полос были бы вогнуты внутрь, а они, вон, напротив, торчат наружу.

-- Однако, заметил Тристан, нюх у тебя такой, что тебе бы быть только сыщиком при суде Шатле. Ну, бабушка, что ты на это скажешь?

-- Ах ты Господи! воскликнула она. теряя голову и таким голосом, в котором против её воли звучали слезы, -- клянусь вам, монсиньор, что решетка продавлена тележкой. Ведь вот, вы слышали, этот человек видел, как было дело, собственными глазами. И потом, какое это касательство может иметь к вашей цыганке?

-- Гм! промычал Тристан.

-- Чорт возьми! заметил солдат, польщенный похвалою начальника,-- излом-то решетки совсем свежий!

Тристан покачал головою. Затворница побледнела.

-- Сколько времени тому назад, говоришь ты, тележка задела решетку?

-- С месяц прошло, монсиньор, а может и не более двух недель. Право не упомню.

-- А раньше она сказала, что это было год тому назад, проговорил стрелок.

-- Да! дело-то выходит подозрительное, заметил Тристан.

-- Монсиньор, закричала она, продолжая заслонять собою окно и дрожа от страха, как бы они, для разъяснения своих подозрений, не вздумали заглянуть внутрь кельи,-- монсиньор, клянусь вам, что решетку выломала тележка. Святые Божьи аптелы мне в том свидетели, что я говорю сущую правду! Если я солгала, пускай мне на том свете будут присуждены вечные муки.

-- Уж больно ты что-то горячо клянешься, проговорил Тристан, глядя на нее инквизиторским взглядом.

Бедная женщина чувствовала, что самообладание все более и более начинает изменять ей. Она уже сделала несколько промахов и понимала, что говорит совсем не то, что надо бы было сказать.

В эту минуту подошел другой стрелок и воскликнул:

-- Монсиньор! старая ведьма все наврала. Колдунья не могла убежать улицей Мутон. Улица эта всю ночь была перегорожена цепью и сторож никого не видал, кто бы перелез через цепь.

Тристан, лицо которого каждую минуту принимало все более и более зловещее выражение, обратился к затворнице:

-- Что ты имеешь на это сказать?

Она попыталась отразить и эту новую беду.

-- Да что мне сказать, монсиньор? Я и сама хорошенько не знаю, я могла ошибиться. Мне точно, помнится, как будто она направилась к реке.

-- Но это будет как раз в противуположную сторону от улицы Мутон, заметил Тристан.-- Да и не похоже на то, чтоб она бросилась назад в Cité, где ее ищут. Врешь ты все, старуха!

-- И потом, вмешался первый солдат, -- ни на том, ни на этом берегу нет лодки.

-- Она могла перебраться вплавь, возразила затворница, отстаивая почву под собою шаг за шагом.

-- Разве бабы умеют плавать?! ответил солдат.

-- Говорю тебе, чортова старуха, что все это враки! гневно воскликнул Тристан.-- Меня разбирает охота вместо колдуньи повесить тебя самое. Ведь стоит тебя четверть часика попытать в застенке, и ты нам всю правду выложишь. Снаряжайся-ка, голубушка, с нами в путь.

Она с жадностью ухватилась за этот выход.

-- Как вам будет угодно, монсиньор. Что-ж, пытка так пытка! Я готова. Ведите меня! Скорее, прошу вас, скорее. Пойдемте сию же минуту.

-- Вишь какое нетерпенье разбирает старую отведать застенка! проговорил Тристан.-- Что за дьявольщина! Этой полоумной не разберешь.

Тут из рядов выступил старый солдат, служивший в ночной страже, и проговорил, обращаясь к Тристану:

-- Она и впрямь полоумная, монсиньор. Если она и выпустила цыганку, то уж можно поручиться, что не по своей вине, потому что она терпеть не может ихнее племя. Вот уж пятнадцать лет как я служу дозорным и слышу каждый вечер, как она осыпает цыганок всяческими проклятиями. Особенно ненавидит она маленькую танцовщицу с козою, а ведь это та самая, если не ошибаюсь, которую мы теперь ищем.

Гудула сделала над собою усилие и проговорила:

-- Да, эту я ненавижу пуще всех.

Единогласное свидетельство всех солдат обхода подтвердило Тристану справедливость того, что говорил старый сержант. Потеряв всякую надежду добиться толку от затворницы, он повернулся к ней спиною и она, с невыразимым замиранием сердца, увидела, что он направляется к своей лошади.

-- Ну, делать нечего! проворчал он сквозь зубы.-- Едем! Надо продолжать поиски. Я до тех пор не успокоюсь, пока она не будет повешена.

Однако, прежде чем сесть на лошадь, он простоял еще несколько минут в нерешимости. Гудула была ни жива, ни мертва, пока он обводил площадь безпокойным взглядом собаки-ищейки, которая чует, что логовище зверя недалеко и не хочет удалиться. Наконец, он тряхнул головою и вскочил на седло. Страшная тяжесть, давившая сердце Гудулы, свалилась и она проговорила шопотом, бросая взгляд в сторону дочери, на которую она за все это время не смела взглянуть: "Спасена!"

Несчастная молодая девушка, во все продолжение предшествующого разговора, сидела в своем углу, затаив дыхание и не шевелясь, ожидая смерти каждую минуту. Из разговора Гудулы с Тристаном она не проронила ни единого слова и каждое из треволнений, испытанных её матерью, отзывалось и в её душе. Она чувствовала, как трещала тонкая нить, удерживавшая ее над бездной; двадцать раз ей казалось, что нить уже порывается, но вот, наконец, она почувствовала у себя почву под ногами и перевела дух. В эту минуту, она услышала, что кто-то говорит, обращаясь к Тристану Л'Эрмиту.

-- Чорта с два, монсиньор! вешать колдуний не мое дело. Я человек военный; чернь усмирена, а с остальным вы можете управиться сами как знаете. Мне же позвольте вернуться к моему отряду, который остался без своего капитана.

То был голос Феба де-Шатопера. Того, что произошло в ней, когда она услышала звук этого голоса, нельзя передать словами. Так он тут, её друг, её покровитель, её защита, её убежище, её Феб! Она вскочила и прежде, чем мать успела удержать ее, бросилась к окну и воскликнула:

-- Феб! ко мне, мой Феб!

Феба уже не было на площади. Он ускакал с неё галопом и повернул за угол иулицы Кутельри. Но Тристан еще не успел удалиться.

Затворница с диким воплем бросилась на свою дочь. Она оттащила ее назад в келью, запустив ей ногти в шею: ведь матери-тигрицы церемониться не любят. Но было уже слишком поздно. Тристан все видел.

-- Ага! воскликнул он с хохотом, который выставил на показ все его зубы и придал его лицу сходство с волчьей мордой,-- в мышеловке-то две мыши оказываются.

-- Я об этом и раньше догадывался, заметил солдат.

Тристан потрепал его по плечу.

-- Нюх у тебя, как есть, кошачий... А нутка, добавил он,-- где тут Генрие Кузен?

Из рядов выделился человек, не походивший ни по лицу, ни но одежде на остальных солдат. Платье на нем было на половину серое и на половину коричневое, с кожаными рукавами; волосы у него были плоские и в руке он держал пучек веревок. Человек этот повсюду сопровождал Тристана, который с своей стороны повсюду сопровождал Людовика XI.

-- Ну, дружище, обратился к нему Тристан Л'Эрмит, должно полагать, что это та самая колдунья, которую мы ищем. Ты мне ее повесишь. Лестница твоя при тебе?

-- Лестницу мы найдем вон там, под навесом дома с колоннами, отвечал Кузен.-- На этом "правосудии" что ли ее вздернуть? продолжал он, указывая на каменную виселицу посреди площади.

-- Да.

-- Важно! воскликнул этот человек с хохотом, придававшим его физиономии еще более звериное выражение, чем какое было у Тристапа.-- Нам, значит, не понадобится далеко ходить.

-- Живее, поворачивайся, проговорил Тристан,-- зубоскалить и после успеешь.

Между тем затворница, с той самой минуты, как Тристан увидел её дочь и как всякая надежда для неё была потеряна, не вымолвила еще ни слова. Отбросив бедную, помертвевшую девушку в угол кельи, она снова заняла место у окна, вцепившись пальцами в угли подоконника, точно когтями. В этой позе она отважно обводила солдат взглядом своих глаз, снова принявших дикое и безумное выражение. В ту минуту, когда Генрие Кузен подошел к келье, лице её сделалось так страшно, что тот невольно попятился.

-- Монсиньор, проговорил он, возвращаясь к своему начальнику, которую из них брать?

-- Молодую.

-- Тем лучше. Со старухой-то, кажись, не легко будет справиться.

-- Бедная колдунья! пробормотал старый солдат ночной стражи.

Генрие Кузен подошел к окну. Встретив взгляд матери, пристально устремленный на него, он невольно потупил глаза, и заговорил довольно робко.

-- Сударыня...

Она перебила его очень тихим голосом,-- в котором дрожало бешенство:

-- Что тебе от меня надо?

-- Я не за вами пришел, а вон, за той.

-- За кем "за той?"

-- Да за молодкой.

Она затрясла головою, крича:

-- Тут никого нет, никого нет, никого нет!

-- Полноте сказки-то разсказывать, проговорил палач, -- ведь меня не надуете. Дайте мне взять молодую, а вам я не сделаю никакого вреда.

Она отвечала, как-то тихо посмеиваясь:

-- А! ты мне не хочешь делать никакого вреда?!

-- Дайте мне взять вон ту, другую, сударыня. Ведь я не своей волей распоряжаюсь. Начальство приказало.

Она продолжала твердить с безумным выражением:

-- Тут никого нет.

-- А я вам говорю, что есть! настаивал палач.-- Ведь мы отлично видели, что вас было две.-- А ты посмотри, лучше сам, отвечала отшельница, посмеиваясь.-- Сунь-ка голову в окно.

Палач посмотрел на ногти матери и не отважился последовать её предложению.

-- Живее, что ты там прохлаждаешься! крикнул Тристан, который тем временем успел выстроить своих солдат полукругом перед Крысиной Норою, а сам оставался верхом на лошади около виселицы.

Генрие снова вернулся к своему начальнику в большом смущении. Он положил веревки на землю и сконфуженно перебирал пальцами свою шапку.

-- Монсиньор, спросил он,-- как войти в эту келью?

-- Чрез дверь.

-- Двери нет.

-- Так в окно.

-- Оно слишком узко, в него не пролезешь.

-- Так расширь его, с сердцем проговорил Тристан.-- Разве у тебя нет кольев?

А мать, тем временем, продолжала глядеть на них из глубины своего логовища, попрежнему готовая отразить нападение. Она ни на что уже более не надеялась, сама не знала чего она хочет и только не хотела, чтоб у неё взяли её дочь.

Генрие Кузен отправился под навес дома с колоннами и принялся рыться в ящике, где хранились разные инструменты, употреблявшиеся при казнях. Он достал из этого ящика двойную лестницу, которую тотчас же приставил к виселице. Человек пять или шесть солдат вооружились кольями и рычагами и Тристан направился с ними к окну Крысиной Норы.

-- Послушай, старуха! проговорил он строгим голосом, лучше выдай нам девку добром.

Она посмотрела на него таким взглядом, как будто не понимала, что он ей такое говорит.

-- Чорт возьми! воскликнул Тристан,-- и какое тебе дело до неё, что ты мешаешь нам повесить ее, в исполнение воли короля?

Несчастная захохотала своим диким хохотом.

-- Какое мне дело?-- А такое, что она мне дочь!

Голос, которым она произнесла эти слова, заставил вздрогнуть самого Генрие Кузена.

-- Мне это очень прискорбно, отвечал Тристан,-- но я должен исполнить волю короля.

Она закричала в ответ, хохоча еще громче своим ужасным хохотом.

-- Что мне до твоего короля? Говорю тебе, что это моя дочь!

-- Ломай стену! скомандовал Тристан.

Чтобы расширить отверстие, достаточно было выворотить в стене один ряд камней,-- тот, который шел непосредственно под окном. Когда мать услышала стук кольев и рычагов, выламывавших брешь в её твердыне, она испустила страшный крик; затем она с ужасающей быстротой начала кружиться по своей келье; то была привычка, которую она успела усвоить себе, прожив столько лет как дикий зверь в клетке. Она уже ничего не говорила. Только глаза её горели. Солдаты в душе леденели от ужаса.

Вдруг она схватила свою каменную плиту, захохотала и со всего розмаха бросила ею в ломавших стену. Плита, брошенная неловко (руки у неё дрожали) -- никого не задела и упала между ног лошади Тристана. Отшельница заскрежетала зубами.

Между тем на дворе, хотя солнце еще не всходило, уже совсем разсвело. Старые дымовые трубы дома с колоннами были залиты нежным розовым светом. То был тот час, когда обыватели, пробуждавшиеся ранее остального население столицы, весело раскрывали свои окна, выходившия на кровли домов. Кое-кто из рабочих и несколько торговцев фруктами, отправлявшихся на рынок, показывались уже на площади Гревы. Они на минуту останавливались перед этою группою солдат, собравшихся перед Крысиною Норою, с удивлением посматривали на это зрелище и шли далее своей дорогой.

Затворпица уселась возле своей дочери, заслоняя ее своим телом; взгляд её был неподвижно устремлен в пространство и она прислушивалась к голосу бедной девушки, которая, не шевелясь ни одним членом, только твердила шопотом: "Феб, Феб!" По мере того как работа солдат подвигалась, мать инстинктивно пятилась, все более и более прижимая молодую девушку к стене. Вдруг затворница, не спускавшая за все это время глаз с камня, приходившагося под окном, увидела, что он начинает шататься, и услышала голос Тристана, поощрявший работавших. Тут она выдала из оцепенения, в которое было впала в последние минуты, и закричала каким-то странным голосом, который то разсекал воздух точно визг пилы, то переходил в бормотанье, точно все проклятия, теснившияся у неё на устах, разом стремились вырваться наружу.

-- Го! Го! Го! Да ведь это ужасно! Разбойники вы, разбойники! Неужто вы и в самом деле хотите взять у меня мою дочь? Говорю вам, что она моя дочь! О подлые! Ах вы прислужники палача! Ах вы презренные холуи -- душегубцы. Люди добрые, помогите! Пожар! горим! И неужели они так-таки и отнимут у меня мое детище?! Да где же Бог после этого?!

Затем она обратилась к Тристану и, с пеною у рта, с блуждающими глазами, стоя на четверинках, точно пантера, вся ощетинившись, заговорила.

-- Попробуй-ка, сунься взять у меня мою дочь! Или ты не понимаешь, что тебе эта женщина говорить, что это её дочь? Знаешь ли ты, что такое иметь ребенка? Скажи, волк, или ты никогда не жил с своей волчицей? Или никогда у тебя не было от неё волчонка? А если у тебя есть свой приплод, то разве у тебя так-таки ничего не шевелится в утробе, когда ты слышишь их вой?

-- Сворачивайте камень, обратился Тристан к своим солдатам,-- он уже больше не держится.

Рычаги приподняли тяжелую каменную плиту под окном; то была, как мы уже сказали, последняя защита бедной матери. Она бросилась на этот камень, хотела удержать его на месте, вцепилась в него ногтями, но тяжелая каменная глыба, на которую напирало шесть человек, выскользнула у неё из рук и тихонько сползла на землю вдоль железных рычагов.

Мать, видя, что брешь пробита, бросилась в отверстие и заградила его своим телом, ломая руки, колотясь головою о камень и крича охриплым, усталым голосом, который уж едва был слышен:

-- Помогите! Пожар! Горим!

-- А теперь, берите девку, скомандовал Тристан, сохраняя прежнюю невозмутимость.

Мать окинула солдат таким грозным взглядом, что они почувствовали гораздо более расположения отодвинуться назад, чем идти вперед.

-- Чего-ж вы стали! крикнул Тристан.-- Ну-ка, Генрие Кузен, покажи пример.

Никто не трогался с места.

Тристан выругался.

-- Ах вы канальи! Еще солдатами называетесь, а женщины испугались!

-- Монсиньор, проговорил Генрие, -- неужто это по вашему женщина?

-- Да у неё грива, как у льва, заметил другой солдат.

-- Ну, продолжал Тристан, брешь достаточно широка,-- можете войти в нее по три человека в ряд, как то сделали при осаде Понтуаза. Пора кончить со всем этим, чорт возьми! Первого, кто попятится назад, я разрублю пополам!

Очутившись таким образом между угрожающим начальником и угрожающей матерью, солдаты колебались с минуту, но наконец решились и двинулись к Крысиной Норе. Когда затворница увидела это, она вдруг выпрямилась, продолжая стоять на коленях, отвела руками волосы от лица и опустила свои худые, исцарапанные руки, которые безпомощно повисли как плети вдоль её туловища. Крупные слезы одна за другою закапали из её глаз; они текли по морщине, спускавшейся вдоль её лица, подобно тому, как вода потока течет вдоль русла, которое она себе прорыла. В тоже время она заговорила, но таким кротким, молящим, покорным и за сердце хватающим голосом, что вокруг Тристана не один старый рубака, которому ни по чем было видеть кровь, утирал себе глаза.

-- Монсиньоры! господа сержанты! одно только слово. Мне нужно вам его высказать. Ведь это, видите ли, моя дочь,-- моя дорогая маленькая девочка, которая была для меня потеряна. Слушайте, это целая история. Представьте себе, ведь я очень хорошо знаю господ сержантов. Они всегда были добры ко мне в то время, когда уличные мальчишки бросали в меня каменьями за то, что я вела распутную жизнь. О, я знаю, вы мне оставите моего ребенка, когда я вам все разскажу. Ведь я была публичной женщиной. Цыганки ее украли у меня. А я пятнадцать лет берегла её башмачек. Посмотрите, у неё в те поры была такая маленькая ножка. Это было в Реймсе, в улице Фол-Пень; может иные из вас знавали там Пакету Шантфлёри?-- Ну вот, это я самая и есть. В то время и вы были молоды. Славное то было времячко, не правда-ли? Весело жилось. Вы сжалитесь надо мною, государи мои, не так-ли? Я уже считала ее умершей. Представте себе, добрые друзья мои, я вообразила себе, что она умерла и провела пятнадцать лет вот здесь, в этом подвале, без огня зимою. Не легко мне было. О дорогой мой маленький башмачек! Я так долго вопила, что, наконец, Господь Бог меня услышал. Сегодня ночью он мне возвратим мою дочь. Это Бог совершил такое чудо. Она была жива. Вы у меня не возьмете ее, я в этом уверена. Еще если бы меня хотели повесить, я ничего бы не сказала. Но ее, шестнадцатилетнего ребенка! Дайте ей время порадоваться, глядя на солнце!.. Что она вам сделала?-- Как есть ничего. И я тоже вам ничего не сделала. Подумайте, ведь у меня на свете, кроме неё, никого нет, ведь я стара, ведь это милость, которую мне сама Матерь Божья ниспослала! И потом, вы все такие добрые! Вы не знали, что это моя дочь,-- а теперь вы это знаете. О, как я люблю ее! Господин начальник, я скорее дала бы себе живот пропороть, чем видеть одну царапину на её мизинце. Вы, я вижу, очень милостивый вельможа. Теперь вы поняли, почему я не хочу ее отдавать,-- не правда ли? Ах, монсиньор, если у вас у самих была мать,-- ведь вы предводитель над ними, вы все можете, -- оставьте мне моего ребенка! Подумайте, я молю об этом на коленях, как Бога молят. Я ни у кого ничего не прошу. Я родом из Реймса, у меня там есть небольшое поле, оно мне досталось по наследству от дяди моего, Marie Прадона. Я не нищая. Я ничего не хочу, я хочу сохранить только своего ребенка. О, я хочу сохранить своего ребенка! Недаром же мне возвратил ее сам Господь, который всем заправляет. Король, вы говорите, король этого хочет?! велико ли ему будет удовольствие от того, что убьют мою девочку? И потом, король так добр! Это моя дочь, слышите ли, моя! Она не принадлежит королю, она не принадлежат вам. Я намереваюсь уйти из Парижа, мы обе уйдем. Представьте себе: две женщины идут мимо: одна их них мать, другая дочь,-- кому какая надобность их трогать? Пускай себе идут! Пустите нас, дайте нам уйти. Мы родом из Реймса. О, вы очень добры, господа сержанты, я вас всех очень люблю! Вы не возьмете у меня дорогую мою девочку, это незможно. Не правда-ли, это совсем невозможно? Дитя мое, дитя мое!

Мы не в состоянии передать читателю, каким голосом она это говорила и какою мимикой сопровождалась её речь. Слезы текли по лицу её ручьями и она проглатывала их; она то складывала руки с мольбою, то ломала их в отчаяньи; губы её по временам складывались в раздирающую улыбку, из груди вырывались стоны, и вздохи, и какие то жалобные, потрясающие крики перемешивались с безсвязною, безумною речью. Когда она замолкла, Тристан Л'Эрмит нахмурил брови, но сделал это для того, чтобы скрыть слезу, навернувшуюся в этом глазу, похожем на глаз тигра. Он превозмог, однако эту слабость и проговорил отрывисто:

-- Король приказал.

Потом он наклонился к уху Генрие Кузена и шепнул ему: "Кончай скорей".-- Грозный цирюльник, быть может, чувствовал что еще минута -- и у него самого не хватит духа.

Палач и сержанты вошли в келью. Мать не оказала никакого сопротивления; она только подползла к дочери и упала на нее, покрыв ее своим телом. Цыганка увидела приближающихся солдат. Ужас смерти оживил ее.

-- Матушка! крикнула она невыразимо отчаянным голосом, -- матушка, они идут! защити меня!

-- Да, да, любовь моя, я тебя защищаю! отозвалась мать угасшим голосом и, крепко сжав ее в своих объятиях, стала осыпять её тело поцелуями. Обе они, эта мать и эта дочь, лежавшия на земле, представляли такое зрелище, на которое без боли нельзя было смотреть.

Генрие Кузен взял молодую девушку за средину туловища пониже прекрасных её плеч. Когда она почувствовала это прикосновение, она издала какой-то неопределенный звук и потеряла сознание. Палач, у которого слезы так и капали, падая на это безжизненное тело, хотел унести ее. Он попробовал отцепить от неё мать, руки которой точно узлом завязались вокруг пояса молодой девушки. Но она держалась так крепко за дочь, что не было возможности ее оторвать. Тогда Генрие Кузен потащил молодую девушку вон из кельи, влача и мать за собою. У матери глаза тоже были закрыты.

В эту минуту солнце всходило и на площади было уже довольно много народа, который глядел издали на то, что влачили таким образом по мостовой к виселице. Уж таков был обычай у Тристана,-- не подпускать любопытных слишком близко во время казней.

В окнах зрителей не было. Лишь в отдалении, на той из башен собора Богоматери, которая господствует над площадью Гревы, два человека, фигуры которых выделялись черными силуэтами на светлом фоне утреннего неба, повидимому смотрели на происходившее.

Генрие Кузен остановился с своею ношею у подножие виселицы и, тяжело дыша, до того его разбирала жалость, надел петлю на прелестную шею девушки. Несчастная почувствовала ужасное, прикосновение веревки. Она раскрыла глаза и увидела над своей головою распростертую костлявую руку каменной виселицы. Тут она встрепенулась и громким, раздирающим голосом крикнула:-- "Нет, нет, я не хочу!" Мать, голова которой оставалась зарытою в складках одежды её дочери, не вымолвила ни слова; только по телу её пробежала дрожь и слышно было, что она еще страстнее стала осыпать свое дитя поцелуями. Палач воспользовался этой минутой, чтобы разнять быстрым движением её руки, которыми она держалась за осужденную. Потому ли, что она выбилась из сил, или же с отчаянья, только она не сопротивлялась. Тогда он взвалил себе на плечи молодую девушку, тело которой, грациозно перегнувшись пополам, запрокинулось через его большую голову, и ступил на лестницу, собираясь взойти на помост виселицы.

В эту минуту, мать, лежавшая скорчившись на мостовой, широко раскрыла глаза. Не издав ни единого звука, она вдруг выпрямилась с ужасающим выражением на лице. Затем, как зверь на свою добычу, устремилась на руку палача и укусила ее. Все это сделалось в одно мгновение ока. Палач взвыл от боли. К нему прибежали на помощь. Лишь с величайшим трудом удалось высвободить из зубов матери его окровавленную руку. Она продолжала хранить глубокое молчание. Ее оттолкнули довольно грубо и при этом заметили, что голова её тяжело упала на мостовую. Ее приподняли, но она снова упала. Тут поняли, что она была мертвая.

Палач, не выпускавший тем временем молодую девушку из рук, стал подниматься с нею по лестнице.