Книга первая. III. Кардиналъ

Бедный Гренгуар! Еслибы в эту минуту разом вспыхнули все шутихи фейерверка, что бывает в Иванов день, еслибы двадцать пищалей дали залп, еслибы выстрелили из той знаменитой кулеврины башни Бильи, которая во время осады Парижа, в воскресенье, 29-го сентября 1465 г., убила разом семь человек бургундцев, еслибы взорвало весь порох, хранившийся в складах у ворот Тампля, -- все это не так оглушило бы его, как простой возглас судебного пристава: "Его высокопреподобие, монсиньор кардинал Бурбонский".

И не то, чтобы Пьер Гренгуар так уж боялся кардинала, или презирал его. Он был равно далек как от подобной слабости, так и от подобной заносчивости. Гренгуар принадлежал к числу тех возвышевных и стойких умов, исполненных спокойствия и умеренности, которые всегда умеют держаться златой средины (stare in dimidio rerum) и, смотря на вещи широко и разумно, в то же время умеют воздавать должное кардиналам. В наши дни его назвали бы эклектиком. Он был из породы тех драгоценных и никогда не переводящихся философов, которым сама природа дала Ариаднину нить: эту то нить они и разматывают с тех пор, как мир стоит, благополучно пробираясь с её помощью по житейскому лабиринту. Такие люди бывали во все времена; они всегда остаются одни и те же, а потому и подходят ко всякому времени. Оставляя в стороне нашего друга, Пьера Гренгуара, который, без сомнения, явился бы достойным представителем людей этого типа в пятнадцатом столетии, еслибы только мы съумели сообщить его портрету все характерные черты оригинала, -- без сомнения дух той же философии вдохновлял и отца Дю-Брёля, когда он писал в шестнадцатом столетии нижеследующия слова, неподражаемые в их простодушии и достойные всех веков: "Я -- парижанин, как по месту рождения, так и по речам своим, ибо parrhisia значит по гречески -- свободная речь; а я всегда говорил, не стесняясь, правду, даже самим монсиньорам кардиналам, дяде и брату монсиньора, принца де-Конти; конечно, делал я это с соблюдением должного уважения к их высокому сану и не задевая никого из приближенных что было дело нелегкое".

И так, в том неприятном впечатлении, которое появление кардинала произвело на Пьера Гренгуара, не было ни ненависти, ни пренебрежения к особе этого сановника. Напротив, у нашего поэта было слишком много здравого смысла и платье у него было слишком обтрепанное. а потому он не мог не дорожить тем, чтобы намеки, разбросанные в его прологе и, в особенности, стихи, прославлявшие дельфина, сына царственного французского льва, дошли до высопреподобного слуха.

Но в благородной натуре поэтов не корысть является преобладающим элементом. Предположим, что вся совокупность нравственной личности поэта выражается числом десять; не подлежит ни малейшему сомнению, что, еслибы химик вздумал подвергнуть эту личность анализу в своих ретортах, он нашел бы, что в ней на девять долей самолюбия приходится не более одной доли корысти. И вот эти-то девять долей самолюбия Пьера Гренгуара, расширившияся и вздувшияся от дуновения общого восторга, достигли в тот момент, когда дверь распахнулась перед кардиналом, таких анормально увеличенных размеров, что под ними исчезала, заглушаемая ими, та ничтожная частичка корыстолюбия, которую, как мы говорили выше, можно отыскать в натуре поэтов; частичка эта, заметим мимоходом, служит весьма полезною примесью, так как без этого баласта реальных и общечеловеческих интересов, превыспренние натуры поэтов совсем отрешились бы от земли. Гренгуар с наслаждением видел, чувствовал, осязал как эта толпа, -- правда, состоявшая из всякого сброда, но что за беда!-- цепенела и не могла перевести дух, подавленная безконечно длинными тирадами, которые так и наростали одна на другую в его произведении. Я положительно утверждаю, что Гренгуар сам разделял всеобщее восхищение, и что, наоборот, Ла-Фонтен, который, присутствуя на представлении своей комедии "Флорентинец", спросил у соседа: "Скажите, пожалуйста, какой это неуч сочинил такую высокопарную чепуху"?-- он охотно обратился бы к соседу с вопросом: "Кто автор этого великого произведения?" Можно себе представить после этого, как должно было его покоробить внезапное и несвоевременное появление кардинала.

Опасения его оправдались. Появление его святейшества переполошило всю публику. Все головы повернулись к эстраде. Слов актеров нельзя было более разслышать. "Кардинал, кардинал"! проносилось по зале. Представление злополучного пролога было прервало но второй раз.

Кардинал остановился на минуту на пороге двери, которая вела на эстраду. Пока он окидывал равнодушным взглядом толпу, шум усиливался. Всякому хотелось получше его разсмотреть. Каждый наровил просунуть голову между плечь своих соседей.

Кардинал был действительно особа весьма высокопоставленная и лицезрение его стоило всякого другого зрелища. Карл, кардинал Бурбонский, архиепископ и граф Лионский, он же и примас Галлии, состоял в свойстве с Людовиком IX по брату своему, Пьеру де-Бож е , женатому на старшей дочери короля; в то же время, по матери своей, Агнесе Бургундской, он доводился родственником Карлу Смелому. Надо заметить, что преобладающею, характеристичною чертою примаса Галлии был дух царедворской угодливости перед сильными мира сего. Можно себе представить в какия безчисленные затруднения ставило его это двойное родство и между какими подводными камнями житейского моря приходилось лавировать его духовной ладье, чтоб не разбиться ни о Людовика, ни о Карла, и пробраться благополучно между этою Сцилою и Харибдою, поглотившими герцога Немурского и конетабля де-Сен-Поля. Милостию неба, он без особенных злоключений совершил опасный переезд и добрался до Рима здрав и невредим. Но, хотя он и был уже у пристани, или, вероятнее, именно потому, что он был у пристани, он никогда не мог вспомнить без содрагания различные перипетии своей политической жизни, которая долго текла среди тревог и тягостных усилий. Он обыкновенно говаривал, что 1476 г. был для него одновременно и черным, и белым годом. Этим он хотел сказать, что в упомянутом году он потерял свою мать, герцогиню Бурбонскую, и своего двоюродного брата, герцога Бургундского, и что одна из этих потерь утешила его в другой.

За всем тем, он был человек добродушный. Он вел развеселую кардинальскую жизнь, любил потягивать королевское вино из виноградников Шальо, не прочь был поразвлечься с прекрасным полом, охотнее подавал милостыню красивым молодым девушкам, чем старухам, и за все эти достоинства пользовался популярностью среди парижской черни. Он появлялся публично не иначе, как в сопровождении целого маленького двора из епископов и аббатов высшого полета; все это был народ светски развязный, нельзя сказать, чтобы целомудренный в своих речах и любивший при случае кутнуть. Набожные прихожанки церкви Сен-Жермена Оксерского не раз, проходя по вечерам мимо ярко освещенных окон Бурбонского дворца, к великому своему соблазну слышали, как те самые голоса, которые днем услаждали их пением псалмов, теперь распевали, при звоне бокалов, вакхическое стихотворение Бенедикта XII, этого папы, который поверх своей тиары любил надевать венец совсем иного рода.

По всем вероятиям, именно эта то популярность, которою он столь заслуженно пользовался, спасла его, при входе в залу, от всяких изъявлений неудовольствия со стороны толпы, которая еще за минуту перед тем была так раздражена против него и которая мало была склонна оказывать уважение к кардинальскому сану в такой день, когда сама собиралась приступить к избранию папы. Но парижане вообще народ незлопамятный; к тому же эти добрые буржуа, настояв на своем и заставив начать представление до приезда высокопоставленных особ, тем самым одержали победу над кардиналом и этого с них было довольно. Наконец, не малое значение имело и то обстоятельство. что кардинал был очень красивый мужчина. На нем была великолепная пурпуровая ряса, сидевшая очень ловко. Понятно, что на его стороне были все женщины,-- другими словами, лучшая половина публики. Можно ли такому красавцу, на котором так изящно сидит его красная ряса, устроить скандал за то только, что он слишком долго заставил себя ждать?-- Это было бы положительно несправедливо и неделикатно.

Кардинал вошел в залу, раскланялся с публикой, улыбаясь той традиционной улыбкой, которая у сильных мира сего специально предназначается для народа, и затем медленными шагами направился к своему креслу, обитому алым бархатом, сохраняя на лице своем такое выражение, как будто мысли его были далеко от всего окружающого. Свита его, то что мы назвали бы в наши дни его штабом епископов и аббатов, повалила вслед за своим принципалом на эстраду, причем в партере стало еще шумнее и общее любопытство еще более разгорелось. Все наперерыв спешили указывать друг другу на лиц этой свиты и называть их поимянно; всякий наровил показать, что знает по крайней мере одного из этих господ. Кто указывал на марсельского епископа Алоде, если не ошибаюсь; кто -- на настоятеля аббатства Сен-Дени, кто -- на Робера-де-Лепинаса, аббата церкви Сен-Жермен-де-Пре, этого распутного брата одной из любовниц Людовика XI; при этом, конечно, сплошь и рядом имена безбожно перевирались и одно лицо принималось за другое. Что же касается школьников, то они дали полную волю своим языкам. Не даром обычай предоставлял этот день в полное их распоряжение. То был их праздник шутов; то были их сатурналии, ежегодная оргия, на которой судейские писцы и студенчество были хозяевами. Циничные выходки в такой день считались неотъемлемым, священным правом молодежи. К тому же, в толпе, наполнявшей залу, находились и женщины легкого поведения: тут были и Симона Катрливр и Агнеса Лагадин, и Розина Пьедебу. Неужто же, в самом деле., в такой день не доставить себе удовольствие посквернословить в таком прекрасном обществе? И надо им отдать справедливость,-- по части сквернословие они не стеснялись: то было какое-то невообразимое столпотворение вавилонское, в котором языки всех этих школяров вознаграждали себя за узду, налагавшуюся на них в течении года страхом каленого железа, ибо таково было наказание, установленное Людовиком IX за богохульные и непристойные речи. Бедный Людовик IX! Как они издевались над его затоном в собственном же его дворце! Каждый из них, между новоприбывшими лицами, наполнившими эстраду, избирал себе специальною мишенью какую нибудь одну рясу,-- черную, серую, белую, или фиолетовую. Что касается Жегана-дю-Мулена, то он, в качестве брата архидиакона. отважно наметил себе ни больше, ни меньше, как красную рясу, и распевал во все горло, глядя в упор нахальным взглядом на самого кардинала: Сарра repleta mero!

Все эти подробности, которые мы здесь приводим во всей их наготе для назидания читателя, до такой степени скрадывались общим шумом, наполнявшим залу, что до эстрады, на которой возседали почетные посетители, они не доходили; впрочем, если бы кое-что и донеслось до слуха кардинала, он этим не смутился бы, до такой степени вольности этого дня вошли в обычай. К тому же, у него была другая забота, не покидавшая его ни на минуту, как о том свидетельствовало и выражение его лица: забота эта была -- фламандское посольство.

Не то, чтобы он был уж такой глубокий политик, или чтоб его особенно занимали возможные последствия этого брака, заключавшагося между родственницей его, Маргаритой Бургундской {Или Маргаритой Фландрской, как автор называет ее в других местах. Принцесса эта была дочерью эрцгерцога Максимилиана Австрийского (впоследствии императора германского) и Маргариты Бургундской, которая при выходе замуж, принесла за собою в приданое австрийскому дому Фландрию, унаследованную ею от отца, Карла Смелого.} и родственником его, Карлом, дофином Бьенским {Дофинами в начале назывались феодальные владельцы области, главным городом которой был Вьенн; название это они получали от дельфина, изображевие которого носили на каске. Впоследствии, когда область эта была уступлена короне, титул дофина перешел к наследнику французского престола, причем, однако же, с титулом не было сопряжено никаких реальных владельческих прав на упомянутую область. Прим. пер. }. Долго-ли продержится скрепленная кое-как дружба герцога австрийского и короля французского? Как посмотрит английский король на это пренебрежение, оказанное его дочери?-- до всего этого кардиналу было очень мало дела и он каждый вечер упивался королевским вином из виноградников Шальо, не подозревая, что несколько бутылок этого самого вина (правда, исправленного и дополненного придворным медиком Куатье), любезно посланные Людовиком XI Эдуарду IV английскому, в одно прекрасное утро избавят Людовика XI от Эдуарда IV. ".Высокочтимое посольство герцога австрийского" не причиняло ему никаких забот с точки зрения высшей политики. Оно безпокоило его совсем с другой стороны. Как мы уже намекнули в первой главе этой книги, кардиналу обидно было, что он, Карл Бурбонский, должен оказывать радушный прием и всякие почести каким-то бюргерам. Слыханное-ли дело! Он -- кардинал, а они -- просто городские выборные, он -- француз и веселый собутыльник, а они -- фламандцы, умеющие только наливаться пивом. И он должен публично показываться с ними рука об руку! За всю его жизнь ему еще не приходилось разыгрывать более дурацкую роль в угоду королю.

Однако, когда пристав провозгласил: "Господа послы его высочества, герцога Австрийского" -- кардинал повернулся к двери с самым любезным лицом (выражением своей физиономии он научился управлять в совершенстве). Нечего и говорить, что вся публика последовала его примеру.

В отворенную дверь потянулись попарно, с торжественностью, составлявшею резкий контраст с безпечною развязностью свиты Карла Бурбонского, все сорок восемь послов Максимилиана Австрийского; во главе их шли: святой отец Жеган, аббат Сен-Бартенский и канцлер Золотого Рука {Орден, учрежденный Филиппом, герцогом Бургундским, в честь его любовницы, у которой волосы были рыжие. Впоследствии, когда род Бургундских герцогов угас в мужской линии, звание гросмейстеров этого ордена перешло к австрийскому дому. Прим. пер. }, и Жак де-Гуа, верховный судья города Гента. В зале водворилась глубокая тишина, которая нарушалась лишь сдержанными взрывами смеха, пока пристав выкрикивал все эти дико-звучавшия имена и мещанские титулы, о которых каждый из входивших сообщал ему с невозмутимою серьезностью; пристав громогласно повторял те и другие для назидание толпы, и при этом коверкал и имена и названия должностей, как попало. Таким образом входили один за другим: maître Луа Рёлоф. судья города Лувена, messire Кле д'Этюэльд, судья города Брюсселя, messire Поль де-Бёст, президент Фландрии, maître Жеган Колегенс, бургомистр города Антверпена, maître Жорж де Ла-Мёр, maître Гельдольф ван-дер-Гаг, sieur Бирбек, Жеган Пиннок, Жеган Димарзель, и т. д., и т. д. Только и слышно было: судья, бургомистр, бургомистр, судья. Все эти почтенные люди входили чинные, накрахмаленные, нарядно разодетые в бархат и парчу, с черными бархатными шляпами на головах, изукрашенными большими золотыми кистями. Но при всем том, лица у них были того славного фламандского типа, строгого и исполненного достоинства, который у Рембранта обрисовывается такими энергичными чертами на непроглядно темном фоне его картин. Каждое из этих лиц говорило, что Максимилиан Австрийский не ошибся, "положившись вполне", как гласила его верительная грамота, "на их разум, мужество, опытность, верность и честность".

Один только между ними составлял исключение. То был человек с тонкими чертами лица, исполненными ума и лукавства, нечто среднее между обезьяной и дипломатом. Сам кардинал сделал на встречу ему три шага и отвесил глубокий поклон, не взирая на то, что этот член посольства просто назывался Вильгельмом Римом, "членом совета и пенсионером города Гента" {Пенсионерами назывались в Нидерландах должностные лица, на обязанности которых лежало вносить предложения в городской совет, производить счет голосов и заведывать финансовой частью. Каждый город имел своего пенсионера. Название этой должности происходит от того, что содержание, присвоенное ей, выдавалось в форме пенсии. При.м. пер. }.

Лишь немногие в то время знали, что такое Вильгельм Рим. То был человек редких дарований, который, живи он в революционную эпоху, с блеском занял бы одно из самых видных мест в совершающихся событиях. Но в XV веке он был вынужден пробавляться темными интригами и жить, прокладывая себе дорогу под землею, как выражался герцог де Сен-Симон. Впрочем, его съумел оценить первый мастер подземных работ в Европе: Вильгельм Рим участвовал в качестве своего человека в махинациях Людовика XI и неоднократно брал на себя исполнение тайных поручений короля. Толпа, присутствовавшая при встрече посольства, ничего этого, конечно, незнала, и очень дивилась, видя, с каким почетом кардинал встречает этого тщедушного фламандского бюргера.