Книга первая. II. Пьеръ Гренгуаръ

Однако, по мере того, как Юпитер говорил, удовольствие и восторг, вызванные его внешностью, охлаждались содержанием его речи. Когда он дошел до этих слов: "Как только высокопреподобный кардинал изволит прибыть, так мы и начнем представление",-- голос его был заглушен снова разразившимися бешеными криками.

-- Начинайте сейчас же! Мистерия! Начинайте мистерию сию минуту! кричала толпа. Голос Жегана-дю-Мулена раздавался громче всех остальных; он выделялся своею пронзительностью из этого гвалта, подобно тому, как флейта выделяется среди остальных инструментов оркестра, исполняющого шумное и бешеное charivari. "Начинайте сейчас же!" вопил изо всей мочи школяр.

-- Долой и самого Юпитера с его кардиналом Бурбонским, подтягивал Робен Пуспен вместе с остальными своими товарищами, взмостившимися на окне.

-- Начинать представление! кричала толпа.-- Сейчас, сию минуту начинать, не то мы повесим и комедиантов, и кардинала.

Бедный Юпитер, с выкатившимися глазами, растерянный и побледневший под своими румянами, выронил свою молнию из рук, почтительно снял шляпу и начал раскланиваться, дрожа всем телом и бормоча: "Его высокопреподобие... послы... Принцесса Маргарита Фландрская"... В сущности он и сам не знал что сказать, и думал об одном только,-- что его могут повесить.

Если он будет ждать кардинала,-- его повесит толпа, а если он не подождет,-- его повесит кардинал: в какую бы сторону он ни повернулся, перед ним раскрывалась бездна, т. е. виселица.

По счастью, нашлась добрая душа, решившаяся вывести его из затруднения и взять ответственность на себя.

Этою сострадательною душою оказался человек, стоявший по сю сторону решетки, в свободном пространстве, оставленном вокруг мраморного стола. До сих пор человек этот никем не был замечен, до такой степени его длинная и тощая фигура была укрыта от взглядов толщиною столба, к которому он прислонился. То был высокий, худой, бледный, белокурый человек, еще не старый, хотя лоб и щеки его уже были изборождены морщинами: глаза у него блестели, на губах играла постоянная улыбка. Одет он был в черное саржевое платье, потертое и лоснящееся по всем швам. Человек этот подошел к мраморному столу и сделал знак несчастному пациенту. Но тот, в своем смятении, этого не заметил.

Незнакомец еще приблизился на один шаг.

-- Эй, Юпитер! окликнул он его,-- послушай-ка, любезный Юпитер, что я тебе скажу!

Но актер, по прежнему, его не замечал.

Наконец, высокий белокурый человек, выведенный из терпения, крикнул ему почти под нос:

-- Мишель Жиборн!

-- А? кто это меня зовет? отозвался Юпитер, как бы внезапно пробужденный от сна.

-- Я, отвечал человек, одетый в черную саржу.

-- А, это вы! протянул Юпитер.

-- Начинайте-ка представление, ублаготворите народ, а уж я на себя беру успокоить председателя суда, который с своей стороны успокоит кардинала.

Юпитер перевел дух.

-- Высокоуважаемые господа горожане! закричал он. на сколько хватало его легких, обращаясь к толпе, которая продолжала шуметь,-- мы сейчас начинаем представление.

-- Evoe, Jupiter! Plaudite! cives! приветствовали это заявление школяры.

-- Ура, ура! закричал народ.

Раздались оглушительные рукоплескания и Юпитер уже успел исчезнуть за коврами, которыми была завешена уборная, а зала все еще дрожала от этих заявлений восторга.

Между тем незнакомец, так чудодейственно усмиривший бурю, скромно удалился под сень своей колонны и, по всем вероятиям, остался бы там, по прежнему, незамеченным, неподвижным и безмолвствующим, если бы его не извлекли из этого уединения две женщины, которые, стоя в первых рядах. зрителей, заметили его разговор с Мишелем Жиборном, Юпитером тож.

-- Послушайте, maître, обратилась к нему одна из них, делая ему знак, чтоб он подошел поближе.

-- Ах, что ты, Лиепарда! перебила говорившую её соседка, хорошенькая, цветущая молодая женщина, разодетая в пух и прах. Ведь он не из духовных, ему надо говорить не ma î tre, а messire.

-- Ну messire! повторила Лиепарда.

Незнакомец подошел к решетке.

-- Чем могу вам служить, сударыни? проговорил он любезно.

-- Ах, нет, это не я, смущенно отвечала Лиепарда,-- это моя соседка, Жискета ла-Женсьен, хочет вам что-то сказать.

-- Нет, нет, отпиралась Жискета, краснея,-- это Лиепарда вас назвала "maître", а я ей сказала, что надо говорить: "messire".

Обе молодые девушки опустили глаза. Незнакомец, который был рад радешенек вступить с ними в разговор, посматривал на них, улыбаясь.

-- Так вы ничего не имеете мне сказать, сударыни? спросил он.

-- О, нет, ровно ничего! отвечала Жискета.

-- Как есть ничего, подтвердила и Лиепарда.

Высокий белокурый молодой человек повернулся было, чтобы идти назад на свое место, но обеим любознательным горожанкам вовсе не хотелось его так скоро отпустить.

-- Messire, затараторила Жискета с неудержимостью воды, вторгающейся в открытый шлюз, или женщины, принявшей какое-нибудь решение,-- так вы знаете этого солдата, который будет играть роль Пресвятой Девы в мистерии?

-- То есть, вы хотите сказать, роль Юпитера? переспросил незнакомец.

-- Ну да, конечно, пояснила за свою подругу Лиепарда.-- Эта Жискета вечно скажет какую нибудь глупость!-- Так вы знакомы с Юпитером?

-- С Мишелем Жиборном? отвечал нззнакомец.-- Как же, сударыня, знаком!

-- Славная у него борода! заметила женарда.

-- А что, это очень будет хорошо,-- то, что они собираются представлять там на столе? робко спросила Жискета.

-- Очень хорошо, сударыня, отвечал, не задумываясь, незнакомец.

-- А как это называется? проговорила женарда.

-- "Праведный суд Госпожи нашей Девы Марии,-- поучительная комедия" -- если вам желательно знать, сударыня.

-- Вот оно что! отозвалась женарда.

Настало минутное молчание. Затем незнакомец продолжал:

-- Это совсем новая пьеса, еще ни разу не игранная.

-- Так это не та комедия, что давалась два года тому назад в день въезда легата? спросила Жискета.-- Еще там три красивые девицы представляли... как бишь их?..

-- Сирен, подсказала женарда.

-- И показывались публике совсем голые, добавил молодой человек.

Лиенарда стыдливо потупила глаза. Жискета взглянула на нее и последовала её примеру. Молодой человек продолжал, улыбаясь.

-- Да, то было зрелище весьма усладительное для взоров. А сегодня дается поучительная комедия {Выражение -- "поучительная комедия" -- показалось нам наиболее близко передающим то, что по-французски называлось moralité. Слово комедия употреблено нами в том смысле, какой придавали ему средние века, т. е. в смысле произведения, совершенно свободного от всякой примеси смехотворного или сатирического элемента. Что же касается странного, по нашим теперешним понятиям, появления Юпитера в пьесе, озаглавленной "Суд Девы Марии", то считаем нелишним напомнить читателю, что подобные сочетание были совершенно в духе средних веков, когда христианския и языческия верованья мирно уживались друг с другом в народных преданиях, а литература, даже в наиболее католических своих произведениях, не прочь была блеснуть знакомством с классической древностью. Прим. пер. },, нарочно сочиненная для принцессы Фландрской.

-- А будут петь пастушечьи куплеты? спросила Жискета.

-- Что вы! В поучительной комедии, как это можно! Не надо смешивать различные роды драматических произведений. Если бы то бы ио шутливое представление,-- тогда другое дело.

-- А жаль, проговорила Жискета.-- В ту пору у фонтана Понсо были мужчины и женщины, представлявшие дикарей: они сражались друг с дружкой, и разные штуки выкидывали, распевая церковные песни и пастушечьи куплеты.

-- То, что хорошо для легата, не годится для принцессы, довольно сухо отозвался незнакомец.

-- А тут же рядом, продолжала Женарда, играли на разных инструментах и такая это чудесная была музыка!

-- А для угощения прохожих, сказала Жискета, бил фонтан из трех отверстий: из одного лилось вино, из другого -- молоко, а из третьего -- вино, приправленное пряностями. И всякий мог подходить и пить, что ему больше по вкусу.

-- А дальше, немножко пониже Понсо, у церкви Св. Троицы, представлялись страдания Спасителя в действиях, только без разговоров.

-- Как же, как же, помню! подхватила Жискета. По средине, на кресте, был распят Спаситель, а по бокам -- два разбойника.

Здесь молоденькие кумушки, разгоряченные своими воспоминаниями о въезде легата, заговорили разом.

-- А еще дальше, у Ворот Живописцев, были другие лицедеи, богато разодетые.

-- А у фонтана Святого Иннокентия, помнишь этого охотника, что гнался за серной, а вокруг него собаки лаяли и охотничьи трубы трубили!

-- А у городских скотобоен была построена декорация, представлявшая крепость в Дьепе.

-- И когда подъехал легат.-- помнишь, Жискета, сейчас же началась осада и всем англичанам горло перерезали.

-- А у ворот Шатле какое было красивое представление!

-- А каков был мост Шанж весь обтянутый коврами!

-- И когда легат въехал на мост, выпустили двести дюжин разных птиц. Неправда-ли, Женарда, это было очень красиво?

-- Нынешнее представление много прекраснее будет, проговорил незнакомец, слушавший их болтовню с признаками нетерпения.

-- Вы наверное знаете, что эта мистерия будет очень хороша? спросила Жискета.

-- Конечно! отвечал незнакомец, и, помолчав, добавил с некоторою торжественностью: -- Милостивые государыни, ведь автор этой мистерии -- я!

-- В самом деле? воскликнули молодые девушки в изумлении.

-- В самом деле! подтвердил поэт, слегка приосаниваясь.-- То есть, собственно говоря, нас двое: Жеган Маршан, который распилил доски и исполнил все плотничные работы по устройству сцены, и ваш покорнейший слуга, сочинивший самую пьесу. Имя мое -- Пьер Гренгуар.

Сам автор Сида не мог бы с большею гордостью объявить: "имя мое -- Пьер Корнель".

Читатель, без сомнения, уже заметил, что довольно времени должно было пройти с той минуты, когда Юпитер скрылся за ковром уборной, и до того момента, когда автор новой мистерии назвал себя Жискете и Женарде, преисполнив их чувством наивного благоговения. Странное дело: вся эта толпа, еще недавно такая шумная и нетерпеливая, проявляла теперь удивительное долготерпение, положившись на обещание актера. Этим только доказывается старая истина, то и дело подтверждающаяся и в наши дни,-- что лучшее средство заставить публику ждать терпеливо, это -- заверить ее, что представление сейчас начнется.

Однако школяр Жеган не дремал.

-- Эй, вы! крикнул он вдруг, нарушая мирное выжидательное настроение, сменившее недавнюю бурю,-- как вас там?-- Юпитер и прочие чертовы фигляры! Что вы, насмехаться, что-ли, над нами вздумали? Мистерия! Говорят вам, начинайте мистерию, или мы съизнова свое представление начнем.

Дальнейших настояний не потребовалось.

Из-за кулис раздалась музыка альтовых и басовых инструментов, ковер уборной распахнулся и четверо нарумяненных и пестро разодетых актеров полезли по крутой лестнице, приставленной к сцене. Взобравшись на верхний помост, они все выстроились в ряд перед публикой и отвесили последней низкий поклон. После этого музыка замолкла. Мистерия начиналась.

Четыре действующия лица, собрав обильную дань рукоплесканий за свои поклоны, начали, среди благоговейного молчание публики, пролог, воспроизведением которого мы не станем утруждать читателей. К тому же публика, как то нередко случается и в наши дни, гораздо более была заинтересована костюмами актеров, нежели их ролями; и публика была совершенно права. Все четверо актеров были одеты в костюм, одна половина которого была белая, а другая -- желтая. Платья разнились между собою только материей, из которой были сделаны; у первого актера платье было из серебряной и золотой парчи, у второго -- шелковое, у третьего -- шерстяное, у четвертого -- полотняное. Первый актер держал в руке мечь, второй -- два золотые ключа, третий -- весы, а четвертый -- заступ. Для облегчения небойких умов, которые, пожалуй, не разобрали бы прозрачных намеков, заключавшихся в этих аттрибутах, на подоле парчевого платья было вышито большими черными буквами: "Я дворянство"; далее, такия же буквы гласили: на подоле шелкового платья -- "Я духовенство", на подоле шерстяного платья -- "Я купечество" и полотняного платья -- "Я земледельческое сословие". Из этих четырех симметрических фигур, первая и третья, сообразно с их наименованиями на французском языке, должны были изображать женщин, а остальные две -- мужчин. Указанием на их пол для каждого мало-мальски сообразительного зрителя служила большая или меньшая длина одежды и различие в фасоне их головных уборов.

Что касается содержания пролога, то разве только ленивый не догадался-бы из стихов пролога, что Земледельческое сословие женато на Купечестве, а Духовенство -- на Дворянстве и что эти две счастливые четы сообща владеют золотым дельфином. Этого дельфина они решили подарить той, которая будет призвана ими самою прекрасною женщиною в мире. Они обошли все страны света, отыскивая эту красавицу и, забраковав поочередно королеву Голкондскую, принцессу Требизондскую, дочь великого хана татарского, и пр., и пр.,-- пришли отдохнуть на мраморном столе Дворца Правосудия; при сем удобном случае они и принялись выкладывать перед почтеннейшей публикой весь тот запас изречений и афоризмов, какой только имелся в распоряжении факультета изящной словесности для таких случаев, как экзамены и различные упражнения в софизмах, определениях, иносказаниях и прочих искусах, через которые должны были пройти ищущие ученой степени.

Все это было по истине великолепно

Между тем среди этой толпы, на которую четыре аллегорическия лица взапуски друг перед другом изливали потоки своих метафор, никто не слушал их с таким напряженным вниманием, с таким замирающим сердцем, с таким неподвижно уставленным взглядом и такой вытянутой шеей, как сам автор, этот добродушнейший Пьер Гренгуар, который несколько минут тому назад не мог устоять против соблазна отрекомендоваться двум молодым девушкам. Он снова стоял на прежнем своем месте у колонны, в нескольких шагах от своих недавних собеседниц, и с этого наблюдательного пункта слушал, смотрел и смаковал свое произведение на все лады. Благосклонные рукоплескания, которыми публика встретила первые стихи пролога, еще отзывались радостным трепетом во всем его существе, и он был весь погружен в то восторженное созерцание, с которым автор следит за актером, декламирующим собственные его мысли среди безмолвия многолюдного собрания. О достойный пиита, Пьер Гренгуар!

Однако, как нам ни больно в этом сознаться, надо сказать, что безмятежное созерцание это продолжалось недолго. Не успел Гренгуар поднести к устам своим эту опьяняющую чашу радости и торжества, как к ней уже приметалась капля горечи.

Какой-то оборванный нищий, которому не удалось набрать подаяний среди всей этой толкотни и давки и который, должно полагать, не успел в утешение себе за эту неудачу обшарить карманы своих соседей, вздумал залезть на какое-нибудь видное место, с целью обратить на себя внимание и щедрость публики. Пока актеры декламировали начало пролога, он вскарабкался, цепляясь за столбы эстрады, приготовленной для почетных посетителей, до карниза, который шел вдоль перил эстрады, в нижней их части, и уселся на этом карнизе, торча таким образом у всех на виду и безмолвно взывая к состраданию присутствующих одним уже видом своего рубища и отвратительной язвы, которая была у него на правой руке.

Так как он сидел молча, то это не мешало представлению идти своим чередом и дело, по всем вероятиям, обошлось бы без особенного нарушения порядка, если бы на беду Жеган, с высоты своей колонны, не заметил нищого и все его проделки. Неудержимый хохот овладел молодым проказником, и он, нисколько не смущаясь тем, что мешает представлению и нарушает благоговейную тишину залы, воскликнул задорным голосом:

-- Ишь ты, убогий-то! милостыню просит!!

Всякий, кому случалось бросить камень в пруд, наполненный лягушками, или выстрелить в стаю птиц, может составить себе понятие о том действии, которое произвели эти безсмысленные слова, так неожиданно раздавшияся среди всеобщого безмолвия. Гренгуар вздрогнул от них, точно от электрического удара. Пролог на сцене оборвался, в зале поднялся шум и все головы обратились в сторону нищого. Этот последний нисколько не смутился и тотчас смекнул, что таким случаем можно воспользоваться для пополнения своей мошны. Закрыв на половину глаза, он затянул жалобным голосом: "Подайте, Христа ради"!

-- Э-ге! да это, чорт возьми, Клопен Трульефу! продолжал Жеган.-- Послушай, дружище! Твоя язва на ноге тебе, как видно, надоела, что ты перенес ее на руку?

И говоря это, он, с ловкостью обезьяны, бросил мелкую монету в засаленную шляпу, которую нищий протягивал своей больной рукой. Попрошайка, не сморгнув даже глазом, принял и милостыню, и насмешку, и опять затянул свое жалобное: "Подайте, Христа ради!"

Весь этот эпизод в значительной степени отвлек внимание присутствующих от представления. Робен Пуспен и остальная учащаяся молодежь весело рукоплескали забавному импровизированному дуэту, р котором крикливый голос школяра сливался с монотонными причитаниями нищого, и который так некстати прервал декламацию актеров.

Гренгуар выходил из себя. Оправившись от первого смущения, он во все горло кричал актерам: "Да продолжайте же, чорт возьми, чего вы стали? Продолжайте!" -- и даже не удостаивал бросить презрительный взгляд в сторону двух виновников перерыва. В эту минуту он почувствовал, что кто-то его дергал сзади за платье. Он обернулся не без досады и должен был сделать усилие над собою, чтобы улыбнуться,-- а не улыбнуться было нельзя, потому что, как оказалось, то была хорошенькая ручка Жискеты, просунувшаяся сквозь решетку и пробовавшая этим прикосновением привлечь его внимание.

-- Скажите, мессир, проговорила молодая девушка, ведь они будут играть дальше?

-- Конечно будут! отвечал Гренгуар, возмущенный подобным вопросом.

-- В таком случае, мессир, не будете-ли вы так любезны мне объяснить...

-- Дальнейший ход пролога? перебил ее Гренгуар.-- Извольте. Вот, видите-ли...

-- Нет, не то, проговорила Жискета,-- мне бы хотелось знать, что такое они говорили до сих пор?

Гренгуар подскочил, точно его задели по зияющей ране. "Вот набитая-то дура!" пробормотал он сквозь зубы, и с этой минуты Жискета окончательно была потеряна в его мнении.

Между тем актеры послушались его внушений и публика, видя, что они снова принялись говорить, с своей стороны снова принялась слушать. Но при этом, конечно, множество поэтических красот так и остались неоцененными и пропали в том неуклюжем спае, которым пришлось соединить две части пьесы, так неожиданно разрубленной пополам. Гренгуар с горечью думал об этом непоправимом ущербе. Но, как бы то ни было, порядок мало-по-малу возстановился. Проказник Жеган молчал, нищий пересчитывал монеты, упавшия в его шляпу, и мистерия снова овладела всеобщим вниманием.

Надо сказать правду, -- мистерия эта была превосходным произведением драматического искусства и ею можно бы было воспользоваться и в наши дни, сделав лишь кое-какия, небольшия изменения. Та часть пьесы, в которой излагалась завязка, страдала некоторыми длиннотами и скудостью содержания, что вполне согласно с общепринятым правилом; но при этом она отличалась чрезвычайной простотою. Гренгуар, в простодушной глубине своего сердца, не мог налюбоваться ясностью изложения. Четыре аллегорическия действующия лица, как и следовало ожидать, порядком поустали, исходив весь свет и не найдя кому сбыть приличным образом своего золотого дельфина. Затем следовал ряд похвал сказочной рыбе, с разными тонкими намеками на молодого жениха Маргариты Фландрской, который тем временем весьма печально прозябал в полузаточении, в Амбуазе, и совсем не подозревал, что Земледельческое Сословие с Духовенством и Дворянство с Купечеством весь свет исходили ради него {Вся соль мистерии опять-таки заключается в непереводимой игре слов: Dauphin по-французски означает и наследника престола (дофина), и дельфина. Прим. пер. }. И так, по свидетельству мистерии, дельфин был молод, пригож собою, силен и, главное, был сыном царственного французского льва,-- обстоятельство, в достаточной мере объясняющее все прочия его достоинства. Что до меня касается, то я нахожу эту смелую метафору восхитительною: лев, родящий дельфина, отнюдь не заключает в себе ничего такого, чем могла бы смутиться театральная естественная история особенно в такой день, который посвящен аллегорическим представлениям и чествованию бракосочетания в королевской семье. Тем не менее, с точки зрения строгой критики, можно, пожалуй, заметить, что не было надобности развивать эту прекрасную тэму в целых двух-стах стихах. Впрочем, надо и то сказать: мистерия должна была продолжаться, по приказанию господина прево, от двенадцати до четырех часов; надо же было чем нибудь наполнить это время. Да и публика выслушивала стихи терпеливо.

Вдруг, в самом разгаре ссоры, завязавшейся между Купечеством и Дворянством, в ту самую минуту, когда Земледельческое Сословие произносило следующий изумительный стих:

One ne vis dans les bois bête plus triomphante;

дверь эстрады, так неуместно остававшаяся до сих пор запертою. еще более неуместно растворилась и судебный пристав громогласно возвестил: "Его высокопреподобие, монсиньор кардинал Бурбонский".