Книга девятая. V. Ключъ отъ Красныхъ вратъ

Между тем народная молва о чудесном спасении Эсмеральды дошла до архидиакона. Когда он услышал эту весть, он и сам не мог бы сказать, какого рода чувство овладело им. С мыслью о смерти Эсмеральды он освоился. Пока он считал ее умершей, он был спокоен: он знал, что достиг крайнего предела, дальше которого страдание идти не может. Человеческое сердце (Клод Фролло много передумал на своем веку об этих вещах) так уже создано, что может вмещать лишь известную меру отчаянья. Когда губка насыщена водою, целое море может разлиться над нею, не прибавив ни одной капли к её содержимому.

Раз Эсмеральды не было в живых, предел насыщение губки был достигнут и для Клода все было кончено на земле. Но знать, что она жива и Феб тоже, это значило съизнова переживать все пытки, все треволнения, все мучительные дилеммы; это значило снова начать жить. А Клод устал от всего этого.

Когда он услышал эту весть, он заперся в своей монастырской келье. Он не показывался более ни на заседаниях капитула ни во время богослужения в церкви. Дверь его оставалась закрытою для всех, даже для епископа. В таком добровольном заточении он провел несколько недель.

Все думали, что он болен, -- и не ошибались.

Но что же делал он в четырех стенах своей кельи? С какими мыслями боролся этот несчастный человек? Пробовал ли он в последний раз наиречь свои силы, чтоб победить роковую страсть? Или же он обдумывал новый план смерти для неё и погибели для собственной своей души?

Его Жеган, его любимый брат, его баловень, пришел однажды к двери его кельи, стучался, ругался, умолял, раз десять назвал себя по имени: но Клод не отпер и ему.

Он целые дни проводил, прижавшись лицом к оконному стеклу. Из этого окна ему видна была келья Эсмеральды. Он часто мог видеть и ее самое, в сопровождении козы; иногда за спиной её показывалась фигура Квазимодо. Клод замечал, какой нежной заботливостью окружал ее отвратительный горбун, как он старался угадывать её малейшее желание, как покорно и деликатно он относился к цыганке во всех мелочах. Он вспоминал,-- потому что память у Клода была хорошая, а память -- безпощадная мучительница ревнивцев,-- он вспоминал странный взгляд, которым звонарь смотрел на танцовщицу в тот вечер, когда архидиакон застал его на колокольне. Он задавался вопросом: из каких побуждений мог Квазимодо спасти ее? Ему случалось быть свидетелем разных маленьких сцен между цыганкою и глухим звонарем:-- мимика этих сцен, на которую он смотрел издали, толкуя ее по внушениям своей страсти, казалась ему очень нежною. Он считал женщин вообще способными на самые странные извращения вкуса. И вот он почувствовал, что в нем пробуждается смутная ревность, в возможность которой он сам раньше не поверил бы; чувство это вгоняло его в краску стыда и негодования.-- "Еще куда ни шло капитан, думал он, но этот!.." Мысль эта не давала ему покоя.

Ночи были для него страшно мучительны. С тех пор, как он знал, что цыганка жива, леденящия представления о смерти и о призраках, которые однажды преследовали его целый день, исчезли и плоть снова пробуждалась, терзая своими неумолимыми требованьями. Он метался на постели как безумный от одной мысли, что смуглая красавица так близко от него.

Каждую ночь разгоряченное воображение воспроизводило ему Эсмеральду во всех тех позах, от которых в былое время кровь всего сильнее клокотала в его жилах. То представлялась она ему лежащею на полу возле заколотого капитана; он видел её закрытые глаза, её дивную обнаженную грудь, забрызганную кровью, и снова переживал ту минуту упоенья, когда ему удалось запечатлеть на её устах поцелуй, жжение которого несчастная почувствовала и сквозь обморок, охвативший ее. То видел он ее раздетою жестокими руками палачей, видел, как обнажали и завинчивали в сапог эту маленькую ступню, эту стройную ногу, с округлыми и тонкими формами, это белое и гибкое колено; у него и до сих пор было перед глазами это колено, точно выточеное из слоновой кости, которое одно осталось неприкрыто отвратительным снарядом Тортерю. Наконец он представлял себе молодую девушку в одной рубашке, с веревкою на шее, с обнаженными плечами, с босыми ногами,-- какою он видел ее в день казни. От всех этих сладострастных представлений кулаки его судорожно сжимались и мороз пробегал по его спине.

В одну ночь особенно они так безпощадно жгли его и так волновали его девственную кровь, что он зубами впился в свою подушку, вскочил с постели и, набросив поверх рубашки свою рясу, вышел из кельи с лампою в руке, полураздетый, с безумным выражением лица и с сверкающими глазами.

Он знал, где найти ключ от Красных Врат, которые вели из монастыря в церковь, а ключ от лестницы, которая вела на башню, он, как припомнит читатель, постоянно носил при себе.