My grandfather's clock was too large for the shelf,
So it stood ninety years on the floor;
It was taller by half than the old man himself,
Though it weighed not a pennyweight more.
It was bought on the morn of the day that he was born,
And was always his treasure and pride;
But it stopp'd short never to go again
When the old man died.
So it stood ninety years on the floor;
It was taller by half than the old man himself,
Though it weighed not a pennyweight more.
It was bought on the morn of the day that he was born,
And was always his treasure and pride;
But it stopp'd short never to go again
When the old man died.
Часы моего деда были слишком велики для полки,
Поэтому девяносто лет они простояли на полу;
Они были в полтора раза выше самого старика,
Хотя не весили больше ни на крупицу.
Их купили утром того дня, когда он родился,
И они всегда были его сокровищем и гордостью;
Но они вдруг остановились, чтобы больше не пойти,
Когда старик умер.
Поэтому девяносто лет они простояли на полу;
Они были в полтора раза выше самого старика,
Хотя не весили больше ни на крупицу.
Их купили утром того дня, когда он родился,
И они всегда были его сокровищем и гордостью;
Но они вдруг остановились, чтобы больше не пойти,
Когда старик умер.
Часы деда на полку не влезли никак,
Девяносто лет — на полу;
В полтора раза выше, чем дед, — это так,
Но весом — ни грамма в долгу.
Купили их в день, когда дед родился, с утра,
Гордость деда на множество лет;
Но встали вдруг — и больше ни шагу,
Когда умер дед.
Девяносто лет — на полу;
В полтора раза выше, чем дед, — это так,
Но весом — ни грамма в долгу.
Купили их в день, когда дед родился, с утра,
Гордость деда на множество лет;
Но встали вдруг — и больше ни шагу,
Когда умер дед.
El reloj de mi abuelo era demasiado grande para el estante,
Así que estuvo noventa años en el suelo;
Era la mitad más alto que el propio anciano,
Aunque no pesaba ni un adarme más.
Lo compraron la mañana del día en que él nació,
Y siempre fue su tesoro y su orgullo;
Pero se detuvo en seco para nunca más andar
Cuando el anciano murió.
Así que estuvo noventa años en el suelo;
Era la mitad más alto que el propio anciano,
Aunque no pesaba ni un adarme más.
Lo compraron la mañana del día en que él nació,
Y siempre fue su tesoro y su orgullo;
Pero se detuvo en seco para nunca más andar
Cuando el anciano murió.
No cabía en la repisa el reloj,
Y en el suelo noventa años quedó;
Medio cuerpo más alto que el viejo señor,
Y en peso, ni un gramo mayor.
Lo compraron la mañana del día en que nació,
Fue su orgullo y tesoro, su amor;
Mas se paró, para no andar jamás,
Cuando el viejo murió.
Y en el suelo noventa años quedó;
Medio cuerpo más alto que el viejo señor,
Y en peso, ni un gramo mayor.
Lo compraron la mañana del día en que nació,
Fue su orgullo y tesoro, su amor;
Mas se paró, para no andar jamás,
Cuando el viejo murió.
Припев
Ninety years, without slumbering (tick, tick, tick, tick)
His life seconds numbering (tick, tick, tick, tick)
It stopp'd short never to go again
When the old man died.
His life seconds numbering (tick, tick, tick, tick)
It stopp'd short never to go again
When the old man died.
Девяносто лет без сна (тик, тик, тик, тик),
Секунды его жизни отсчитывая (тик, тик, тик, тик),
Они вдруг остановились, чтобы больше не пойти,
Когда старик умер.
Секунды его жизни отсчитывая (тик, тик, тик, тик),
Они вдруг остановились, чтобы больше не пойти,
Когда старик умер.
Девяносто лет без сна (тик-так, тик-так),
Жизнь секундами считая (тик-так, тик-так),
Но встали вдруг — и больше ни шагу,
Когда умер дед.
Жизнь секундами считая (тик-так, тик-так),
Но встали вдруг — и больше ни шагу,
Когда умер дед.
Noventa años sin dormir (tic, tic, tic, tic),
Contando los segundos de su vida (tic, tic, tic, tic),
Se detuvo en seco para nunca más andar
Cuando el anciano murió.
Contando los segundos de su vida (tic, tic, tic, tic),
Se detuvo en seco para nunca más andar
Cuando el anciano murió.
Noventa años sin dormir (tic, tac, tic, tac),
Contando su vivir (tic, tac, tic, tac),
Mas se paró, para no andar jamás,
Cuando el viejo murió.
Contando su vivir (tic, tac, tic, tac),
Mas se paró, para no andar jamás,
Cuando el viejo murió.
In watching its pendulum swing to and fro,
Many hours had he spent while a boy;
And in childhood and manhood the clock seemed to know
And to share both his grief and his joy.
For it struck twenty-four when he entered at the door,
With a blooming and beautiful bride;
But it stopp'd short never to go again
When the old man died.
Many hours had he spent while a boy;
And in childhood and manhood the clock seemed to know
And to share both his grief and his joy.
For it struck twenty-four when he entered at the door,
With a blooming and beautiful bride;
But it stopp'd short never to go again
When the old man died.
Глядя, как их маятник качается туда-сюда,
Он провёл много часов ещё мальчиком;
И в детстве, и в зрелости часы, казалось, понимали
И разделяли и его горе, и его радость.
Ведь они пробили двадцать четыре, когда он вошёл в дверь
С цветущей и прекрасной невестой;
Но они вдруг остановились, чтобы больше не пойти,
Когда старик умер.
Он провёл много часов ещё мальчиком;
И в детстве, и в зрелости часы, казалось, понимали
И разделяли и его горе, и его радость.
Ведь они пробили двадцать четыре, когда он вошёл в дверь
С цветущей и прекрасной невестой;
Но они вдруг остановились, чтобы больше не пойти,
Когда старик умер.
Он на маятник мерный смотрел день за днём
Мальчуганом часы напролёт;
Всю жизнь часы, казалось, всё знали о нём:
Радость, горе — что жизнь принесёт.
Двадцать четыре пробили, когда он вошёл
С невестой, прекрасной, как цвет;
Но встали вдруг — и больше ни шагу,
Когда умер дед.
Мальчуганом часы напролёт;
Всю жизнь часы, казалось, всё знали о нём:
Радость, горе — что жизнь принесёт.
Двадцать четыре пробили, когда он вошёл
С невестой, прекрасной, как цвет;
Но встали вдруг — и больше ни шагу,
Когда умер дед.
Mirando su péndulo oscilar de un lado a otro,
Pasó muchas horas siendo niño;
Y en la infancia y en la madurez el reloj parecía comprender
Y compartir tanto su pena como su alegría.
Pues dio las veinticuatro cuando él entró por la puerta
Con una novia lozana y hermosa;
Pero se detuvo en seco para nunca más andar
Cuando el anciano murió.
Pasó muchas horas siendo niño;
Y en la infancia y en la madurez el reloj parecía comprender
Y compartir tanto su pena como su alegría.
Pues dio las veinticuatro cuando él entró por la puerta
Con una novia lozana y hermosa;
Pero se detuvo en seco para nunca más andar
Cuando el anciano murió.
Viendo el péndulo ir y venir sin cesar,
Muchas horas de niño pasó;
Niño y hombre, el reloj lo sabía acompañar
En su pena y su gozo, los dos.
Dio las veinticuatro al entrar él por el portal
Con su novia, una rosa en flor;
Mas se paró, para no andar jamás,
Cuando el viejo murió.
Muchas horas de niño pasó;
Niño y hombre, el reloj lo sabía acompañar
En su pena y su gozo, los dos.
Dio las veinticuatro al entrar él por el portal
Con su novia, una rosa en flor;
Mas se paró, para no andar jamás,
Cuando el viejo murió.
My grandfather said that of those he could hire,
Not a servant so faithful he found;
For it wasted no time, and had but one desire—
At the close of each week to be wound.
And it kept in its place—not a frown upon its face,
And its hands never hung by its side;
But it stopp'd short never to go again
When the old man died.
Not a servant so faithful he found;
For it wasted no time, and had but one desire—
At the close of each week to be wound.
And it kept in its place—not a frown upon its face,
And its hands never hung by its side;
But it stopp'd short never to go again
When the old man died.
Мой дед говорил, что среди тех, кого он мог нанять,
Не нашёл он столь верного слуги;
Ведь они не тратили времени зря и имели лишь одно желание —
Чтобы в конце каждой недели их заводили.
И они держались на своём месте — ни тени хмурости на лице,
И стрелки их никогда не висели без дела;
Но они вдруг остановились, чтобы больше не пойти,
Когда старик умер.
Не нашёл он столь верного слуги;
Ведь они не тратили времени зря и имели лишь одно желание —
Чтобы в конце каждой недели их заводили.
И они держались на своём месте — ни тени хмурости на лице,
И стрелки их никогда не висели без дела;
Но они вдруг остановились, чтобы больше не пойти,
Когда старик умер.
Дед мой говаривал: сколько слуг ни нанять,
Не найти никого верней;
Не теряли минут, лишь одно им желать:
Завода в конце всех недель.
На месте стояли, не хмуря лица никогда,
Стрелки праздно не висли сто лет;
Но встали вдруг — и больше ни шагу,
Когда умер дед.
Не найти никого верней;
Не теряли минут, лишь одно им желать:
Завода в конце всех недель.
На месте стояли, не хмуря лица никогда,
Стрелки праздно не висли сто лет;
Но встали вдруг — и больше ни шагу,
Когда умер дед.
Mi abuelo decía que, de todos los que podía contratar,
No encontró un sirviente tan fiel;
Pues no perdía el tiempo y solo tenía un deseo:
Que le dieran cuerda al final de cada semana.
Y se mantenía en su sitio, sin un ceño en la cara,
Y sus manecillas nunca colgaban ociosas;
Pero se detuvo en seco para nunca más andar
Cuando el anciano murió.
No encontró un sirviente tan fiel;
Pues no perdía el tiempo y solo tenía un deseo:
Que le dieran cuerda al final de cada semana.
Y se mantenía en su sitio, sin un ceño en la cara,
Y sus manecillas nunca colgaban ociosas;
Pero se detuvo en seco para nunca más andar
Cuando el anciano murió.
Mi abuelo decía: entre cuantos contrató,
Un criado tan fiel no encontró;
No perdía ni un rato y tenía un solo afán:
Que el sábado le dieran cuerda.
Siempre en su sitio, sin ceño en la faz jamás,
Ni sus manos colgaron sin labor;
Mas se paró, para no andar jamás,
Cuando el viejo murió.
Un criado tan fiel no encontró;
No perdía ni un rato y tenía un solo afán:
Que el sábado le dieran cuerda.
Siempre en su sitio, sin ceño en la faz jamás,
Ni sus manos colgaron sin labor;
Mas se paró, para no andar jamás,
Cuando el viejo murió.
It rang an alarm in the dead of the night—
An alarm that for years had been dumb;
And we knew that his spirit was pluming for flight—
That his hour of departure had come.
Still the clock kept the time, with a soft and muffled chime,
As we silently stood by his side;
But it stopp'd short never to go again
When the old man died.
An alarm that for years had been dumb;
And we knew that his spirit was pluming for flight—
That his hour of departure had come.
Still the clock kept the time, with a soft and muffled chime,
As we silently stood by his side;
But it stopp'd short never to go again
When the old man died.
Они пробили тревогу глубокой ночью —
Тревогу, что молчала долгие годы;
И мы поняли, что его дух готовится к полёту —
Что пришёл его час уходить.
А часы всё шли, с тихим и приглушённым боем,
Пока мы молча стояли рядом с ним;
Но они вдруг остановились, чтобы больше не пойти,
Когда старик умер.
Тревогу, что молчала долгие годы;
И мы поняли, что его дух готовится к полёту —
Что пришёл его час уходить.
А часы всё шли, с тихим и приглушённым боем,
Пока мы молча стояли рядом с ним;
Но они вдруг остановились, чтобы больше не пойти,
Когда старик умер.
В ночь глухую тревогу пробили они —
Хоть годами молчал этот звон;
И мы поняли: дух его к взлёту готов,
Час ухода его пришёл.
А часы всё шли, и бой был тих и приглушён,
Мы молчали над ним — тишь в ответ;
Но встали вдруг — и больше ни шагу,
Когда умер дед.
Хоть годами молчал этот звон;
И мы поняли: дух его к взлёту готов,
Час ухода его пришёл.
А часы всё шли, и бой был тих и приглушён,
Мы молчали над ним — тишь в ответ;
Но встали вдруг — и больше ни шагу,
Когда умер дед.
Sonó una alarma en plena noche,
Una alarma que durante años había estado muda;
Y supimos que su espíritu se preparaba para volar,
Que había llegado su hora de partir.
Aún el reloj marcaba el tiempo, con un toque suave y apagado,
Mientras en silencio estábamos a su lado;
Pero se detuvo en seco para nunca más andar
Cuando el anciano murió.
Una alarma que durante años había estado muda;
Y supimos que su espíritu se preparaba para volar,
Que había llegado su hora de partir.
Aún el reloj marcaba el tiempo, con un toque suave y apagado,
Mientras en silencio estábamos a su lado;
Pero se detuvo en seco para nunca más andar
Cuando el anciano murió.
Sonó una alarma en lo hondo de la noche,
Que por años muda quedó;
Y supimos: su alma ya iba a volar,
Que su hora final ya llegó.
Aún daba la hora, con suave y sordo tañer,
Y callados velamos su adiós;
Mas se paró, para no andar jamás,
Cuando el viejo murió.
Que por años muda quedó;
Y supimos: su alma ya iba a volar,
Que su hora final ya llegó.
Aún daba la hora, con suave y sordo tañer,
Y callados velamos su adiós;
Mas se paró, para no andar jamás,
Cuando el viejo murió.
Припев