Часть 9

— Биль, дружище! сказал он, оборачивая голову к двери: — как я рад, что вижу тебя! Я уже боялся, что ты не приидешь. Ба!

Сделав это восклицание с видом величайшого удивления, Тоби Кракит сел и, выпучив глаза на Оливера, спросил: кто это?

— Мальчик; просто, мальчик! отвечал Сайкс: — подвинь стул к огню.

— Один из мальчиков мистера Феджина, сказал Берни с усмешкою.

— Феджина! вскричал Тоби, смотря на Оливера. — Да этот мальчик сделан для карманов старых барынь. Это просто клад!

— Перестань, прервал Сайкс с нетерпением и, наклонясь к своему достойному другу, шепнул ему несколько слов на ухо, после чего Кракит смеялся еще более и с удивлением разсматривал Оливера.

— Теперь, сказал Сайкс, садясь на прежнее место: — если ты дашь нам чего-нибудь поесть и выпить, то сделаешь доброе дело. — Сядь к огню, мальчишка, отдохни; ночью тебе еще нужно будет идти с нами, хоть и недалеко.

Оливер взглянул на Сайкса с робким, безмолвным удивлением и, подвинув стул к огню, сел повеся голову, сам не понимая, где он и что вкруг его происходит.

— Ну, сказал Тоби, когда молодой Жид поставил остатки кушанья и бутылку на стол: — счастливого успеха. Он встал, чтоб выпить, осторожно поставил пустую трубку в угол, подошел к столу, налил стакан вина и выпил. Сайкс сделал, то же.

— Каплю для мальчика, сказал Тоби, наливая полрюмки. — Пей, ты, невинность!

— Право, сказал Оливер, жалобно смотря ему в лицо: — право, я…

— Пей! вскричал Тоби. — Разве ты думаешь, я не знаю, что для тебя хорошо, что нет? Вели ему пить, Биль.

— Советую, сказал Сайкс, ударив по карману. Чорт возьми, он безпокойнее целой семьи бесенят! Пей сию же минуту!

Устрашенный угрозами, Оливер вдруг проглотил что было в рюмке и тотчас начал сильно кашлять, что привело в восхищение Тоби Кракита и Берни; даже сам Сайкс не мог не усмехнуться.

Когда Сайкс удовлетворил своему аппетиту (Оливер не мог ничего есть, кроме корки хлеба, которую его заставили проглотить), два друга легли на стульях, чтоб немного отдохнуть. Оливер остался на стуле перед огнем, а Берни, завернувшись в одеяло, лег на полу, возле печки.

Несколько времени они спали, или притворялись спящими: никто не двигался, кроме Берни, который два раза вставал и поправлял угли. Оливер тихо начал засыпать, припоминая сцены прошедшого дня, как вдруг Тоби Кракит вскочил и объявил, что уже половица первого.

В-минуту двое других были на ногах и деятельно занялись приготовлениями. Сайкс и его приятель обвернули себе шеи большими темными платками и надели сюртуки; между-тем, Берни, открыть сундук, начал вынимать для них разные вещи.

— Не забыли ли чего? спросил Сайкс.

— Все взято, отвечал его товарищ. — Пора идти.

С этими словами он взял толстую палку из рук Берни, который, передав другую Сайксу, надел шапку на Оливера.

— Ну! сказал Сайкс, протягивая руку.

Оливер, почти потеряв чувства от усталости, воздуха и вина, которое его заставили выпить, машинально подал руку Сайксу.

— Возьми его за другую руку, сказал Сайкс. — Выглянь из двери, Берни.

Жид вышел за дверь и, возвратясь, объявил, что все тихо; два разбойника вышли вместе с Оливером, а Берни по-прежнему затонул крепким сном.

Ночь была чрезвычайно-темная. Туман сгустился, и хоть не было дождя, но волосы и брови Оливера начали покрываться инеем. Они перешли через мост и шли к огням, которые Оливер видел прежде; скоро они подошли къЧертзею.

— Пробежим через город, шепнул Сайкс: — ночью нас никто не увидит.

Тоби согласился, и они пустились по пустым улицам маленького города; кое-где слабый свет виднелся в окнах и глухой лай собак изредка прерывал молчание ночи; но на улицах не было никого, и они прошли город, когда на часах церкви пробило два.

Ускорив шаги, они поворотили налево. Прошед еще с четверть мили, они остановились перед отдельным домом, окруженным стеною. Тоби, не остановившись даже, чтоб перевести дух, тотчас взобрался на верх её.

— Теперь мальчика, сказал Тоби. — Подними его; я поддержу.

Прежде, нежели Оливер успел оглядеться, Сайкс схватил его под руки, и через три или четыре секунды он лежал на траве по другую сторону стены, вместе с Тоби. Сайкс перелез вслед за ними, и все начали тихо подкрадываться к дому.

Оливер не помнил себя от ужаса и отчаяния, в первый раз заметив, что они шли на разбой и, может-быть, на убийство. Он сложил руки и невольно вскрикну.гь. Глаза его подернулись туманом, холодный пот выступил на лице; он упал на колени.

— Вставай! ворчал Сайкс, дрожа от ярости и вынимая пистолет из кармана: — вставай, или я убью тебя!

— Ради Бога, пустите меня! кричал Оливер. — Дайте мне убежать и умереть в поле. Я никогда не пойду к Лондону, никогда, никогда! Сжальтесь надо мною, не делайте из меня разбойника! Ради Бога, сжальтесь надо мною!

Человек, к которому относилась эта мольба, произнес ужасное проклятие и щелкнул курком, когда Тоби, выхватив из рук его пистолет, зажал рот мальчику и потащил его к дому.

— Молчи! вскричал он: — здесь не место отвечать ему. Скажи еще слово, и я так стукну тебя, что не пикнешь. Ну, Биль, отвори ставень; не трудно.

Сайкс, с яростию проклиная Феджина, который дал ему Оливера, начал с помощию Тоби ломать петли, и скоро ставни отскочили.

Это было маленькое, решетчатое окно, около пяти футов от земли, на задней стороне дома; отверстие было так мало, что никто не заботился о нем; но оно было столь еще велико, что мальчик, с Оливера ростом, мог пролезть в него. Небольшого усилия Сайкса достаточно было для того, чтоб оторвать решетку, — и отверстие очистилось.

— Ну, слушай ты! шептал Сайкс, вынимая фонарь из кармана и освещая лицо Оливера: — я просуну тебя в это окно. Возьми фонарь, сойди там по ступенькам, и или вдоль маленькой комнаты до двери на улицу. Отопри ее и впусти нас.

— Там наверху есть задвижка, до которой ты не достанешь, прервал Тоби. — Стань в комнате на стул. Там чудесные стулья, Биль, обитые голубым штофом, с позолотой.

— Молчи! сказал сердито Сайкс. — Дверь в комнату отворена?

— Настежь, отвечал Тоби, заглядывая. — Они всегда оставляют дверь отпертою, для того, чтоб собака могла ходить по комнатам, когда ей приидет охота прогуливаться. Ха! ха! ха! Берни увел ее на ночь.

Хотя Кракит говорил почти шопотом и смеялся без шуму, однако Сайкс повелительно приказал ему молчать и приступить к работе. Прежде всего, Тоби вынул свой фонарь и поставил его на землю; потом уперся головою в стену, под окном, и положил руки на кольни, как-будто делая лестницу из своей спины. Сайкс, вскочив к нему на плечи, тихо просунул Оливера в окно ногами вперед, и, держа его заворот, поставил на пол.

— Возьми фонарь, сказал Сайкс, смотря в комнату. — Видишь перед собою лестницу?

— Вижу, отвечал Оливер, более мертвый, нежели живой; и Сайкс, показав пистолетом на дверь, выходившую на улицу, сказал ему, что застрелит его, если он будет медлить.

— Это можно сделать в одну минуту, сказал Сайкс шопотом. — Только что я оставлю тебя, приступай к делу. Слушай.

— Что это? шепнул другой.

Они начали внимательно прислушиваться.

— Ничего, сказал Сайкс, выпуская из рук Оливера. — Ступай!

В это короткое время, мальчик успел прийдти в себя и решился, хотя бы это стояло жизни, бежать из залы и разбудить всех. С этою мыслью, он тихо подошел к лестнице.

— Назад! вдруг громко вскричал Сайкс: — назад! назад!

Испуганный внезапным криком, нарушавшим мертвое молчание, Оливер уронил фонарь и не знал идти ли вперед или бежать.

Крик повторился, показались с огнем; две испуганные тени мелькнули на верху лестницы; — стук, шум, дым, треск где-то, — и, он шатаясь, отступил назад.

Сайкс исчез на минуту, но потом вернулся опять, держа его за воротник прежде, нежели дым разсеялся. Он выстрелил из пистолета в ту сторону, где были люди, уже скрывшиеся, и потащил мальчика за собою.

— Перевяжи крепче руку, сказал Сайкс, вытаскивая его из окна. — Дайте мне платок. Они подстрелили его. Скорее! чорт возьми, он истекает кровью!

Послышался громкий звон колокола, смешанный с шумом оружия и криками людей. Оливер чувствовал, что его быстро несли по неровной почве. Потом шум делался ближе и ближе, и холодное, убийственное чувство пало на сердце мальчика; он более ничего не видел, ничего не слышал.

=== ГЛАВА XXIII. Интересный разговор между мистером Бомблем и дамою. === Ночь была самая холодная. Замерзлый снег превратился в одну твердую массу, и только мятель, взвиваемая резким ветром, клубилась в воздухе. Теплая, сырая и пронзительно-холодная, эта ночь была одною из тех ночей, когда люди, имеющие приют и пищу, собравшись вокруг светлого огонька, должны благодарить Бога, что они дома, а безприютному несчастливцу надобно лечь и умереть. Много отверженных, томимых голодом, в такое время закрывают глаза на наших пустых улицах, никем не призренные, никем не оплакиваемые.

Такова была погода, когда мистрисс Корней, дама в Доме Призрения, с которым уже знакомы наши читатели, как с местом рождения Оливера Твиста, расположилась перед камином в своей маленькой комнатке, и с немалым удовольствием смотрела на маленький круглый столик, на котором стояли все принадлежности хорошей хозяйки. В-самом-деле, мистрисс Корней намеревалась подчивать себя чаем, и смотря то на стол, то на камин, где самые жалкие из всех возможных дров самым жалобным голосом пели жалкую песню, — почувствовала какое-то самодовольствие, так, что даже улыбнулась.

— Право, сказала она, кладя локти на стол и задумчиво смотря на огонь: — мы все должны быть благодарны за… очень благодарны, еслиб мы только понимали…

Мистрисс Корней печально покачала головою, как-бы оплакивая заблуждения тех, которые не понимали этого и, опустив серебряную ложечку, собственно ей принадлежащую, во что-то похожее на обломок чайницы, начала делать чай.

Какие пустяки иногда останавливают пылкость нашего воображения! В то время, как мистрисс Корней морализировала, кипяток, переполнив собою маленький, черный чайник, побежал через край и обжег ей руку.

— Проклятый чайник! сказала она, проворно опуская его на стол. — Гадкий чайник, в котором не вместится более двух чашек! Может ли он быть кому-нибудь полезен, кроме меня, бедного, одинокого существа? О, Господи!

С этими словами она упала на стул и, слова положив локти на стол, начала думать о своем одиночестве. Маленький чайник и чашки напомнили ей мистера Корней (который умер уже 25 лет назад), и она расчувствовалась.

— У меня никогда не будет другого такого, как он.

К мужу или к чайнику относились эти слова, — неизвестно. Должно быть, к чайнику, потому-что мистрисс Корней посмотрела на него и взяла в руки. Но едва успела она налить первую чашку, вдруг послышался легкий стук в дверь.

— Войдите! с досадою сказала мистрисс Корней. — Верно умирает какая-нибудь старуха: они всегда умирают в то время, когда я ем. Не стойте же там на холоде. Ну, что за беда случилась?

— Ничего, сударыня, ничего, отвечал мужской голос.

— Ах, Боже мой! вскричала она, переменяя тон: — вы ли это, мистер Бомбль?

— К вашим услугам, сударыня, сказал мистер Бомбль, который до-тех-пор вытирал сапоги и отряхивал снег с шинели, а теперь явился с треугольною шляпою в одной руке и с узлом в другой. — Прикажете запереть дверь?

Скромная дама медлила ответом, хотя не было ничего непристойного разговаривать с мистером Бомблем. Мистер Бомбль, пользуясь её нерешимостию, запер дверь без позволения.

— Дурная погода, мистер Бомбль, сказала дама.

— Очень дурная, сударыня, отвечал смотритель богоугодных заведений: — чрезвычайно дурная, сударыня. Сегодня мы роздали двадцать четвертей хлеба и сыру, и все еще бедные недовольны.

— Они никогда ничем недовольны, мистер Бомбль, сказала мистрисс Корней, прихлебывая чай.

— Никогда! прибавил мистер Бомбль. — Вот хоть бы тот, у которого жена и большое семейство, и которому мы даем и хлеба и фунт сыру. Что жь вы думаете, он благодарен? Он в грош нас не ставит. Просит еще дров; видите, хоть маленькую вязанку дров! Что ему делать с дровами? Варить сыр, что ли? Вот каковы эти люди, сударыня; дай им сегодня дров — завтра от них не отвяжешься.

Мистрисс Корней совершенно согласилась с смотрителем и он продолжал:

— Третьего дня, какой-то человек, — вы ведь были замужем, сударыня, и я могу сказать вам это, — едва прикрытый лохмотьями (мистрисс Корней опустила глаза), пришел к дверям нашего эконома, в то время, как тот давал обед, и сказал, что ему должны помочь. Так-как он не хотел выйдти вон и привел в смущение всех гостей, то эконом выслал ему мешок картофеля и крупы. — Боже мой! сказал неблагодарный: что я стану с этим делать? Это все равно, еслиб вы дали мне медные очки. — Ну, хорошо, сказал наш эконом, взяв все назад: — я тебе не дам ничего. — Так я умру на улице, сказал бродяга. — Не умрешь! отвечал наш эконом.

— Ха! ха! ха! Ну-с, дальше, мистер Бомбль.

— Что жь бы вы думали, сударыня? Он ведь пошел и умер на улице. Этакий упрямый народец!

— Это ужь слишком! с жаром заметила мистрисс Корней. — Ведь нельзя же всем помогать, мистер Бомбль. Вы сами человек опытный: скажите, как вы об этом думаете?

— Мистрисс Корней, сказал смотритель, улыбаясь, как улыбаются люди, считающие себя всезнающими: — главное дело состоит в том, чтоб не давать бедным именно того, в чем они нуждаются, и тогда они устанут наконец безпокоить вас своими просьбами.

— Именно!

— И вот почему вы можете заметить, что бедным семействам всегда помогают кусочками сыру. Это ужь везде у нас общее правило. Однако, мистрисс Корней, продолжал Бомбль, развязывая узел: — это должно остаться между нами; нельзя же всем разсказывать. Вот портвейн, который Общество прислало для больных, — настоящий, чистый портвейн.

Поднеся две бутылки к огню, Бомбль поставил их на стол, потом, отряхнув платок, в котором они были завязаны, спрятал его в карман, и взялся за шляпу, как-будто собираясь идти.

— Вам, я думаю, холодно будет идти, мистер Бомбль? спросила дама.

— Да-с, холодно, отвечал мистер Бомбль, поднимая воротник: — можно отморозить уши.

Мистрисс Корней посмотрела сначала на чайник, потом на Бомбля, который подвигался к двери и кашлял, приготовляясь пожелать ей спокойной ночи, и вдруг спросила, не угодно ли ему выпить чашку чаю?

Мистер Бомбль тотчас отвернул воротник, положил шляпу и трость на стул и подвинул другой стул к столу. Тихонько севши, он взглянул на даму. Она устремила глаза на маленький чайник; Бомбль опять кашлянул и сладко улыбнулся.

Мистрисс Корней встала, чтоб достать другую чашку и блюдечко из шкафа. Когда она снова села, глаза её опять встретились с глазами Бомбля; она покраснела и еще усерднее начала разливать чай. Мистер Бомбль опять кашлянул — громче прежнего.

— Сладко? мистер Бомбль, спросила дама, взявшись за сахарницу.

— Очень сладко, сударыня, отвечал Бомбль. Говоря это, он впился глазами в мистрисс Корней, и если смотритель был когда-нибудь нежен, то именно в подобную минуту.

Чай был сделан и чашка передана в молчании. Бомбль, завесившись носовым платком, чтоб по замарать новых панталон, начал нить и есть.

— У вас, сударыня, как я вижу, есть кошка, сказал мистер Бомбль, смотря на целое семейство котят, гревшихся у камина: — и котята также?

— Вы не поверите, мистере Бомбль, я так люблю их, отвечала дама. — Они так счастливы, так резвы, так веселы, что я не могу на них наглядеться.

— Прекрасные животные, сударыня, совсем ручные!

— О, да! они так любят свой дом, что смотреть весело.

— Мистрисс Корней, тихо говорил Бомбль, постукивая чайною ложкою: — я хотел сказать, что всякая кошка или котенок, который, живя с вами, недоволен судьбою, должен быть настоящим ослом.

— О, помилуйте!

— Говоря без околичностей, сказал Бомбль, с наслаждением разсматривая чайную ложку: — я с удовольствием бы согласился быть на их месте.

— Вы жестокий человек, сказала дама, протягивая руку, чтоб взять чашку: — жестокосердый человек!

— Жестокосердый, сударыня! вскричал Бомбль. — Я? И, передавая чашку, он пожал маленький пальчик мистрисс Корней; потом, ударив себя по накрахмаленной манишке, как-бы желая заглушить вздох, отодвинул кресло далее от огня.

Стол был круглый, и как мистрисс Корней и мистер Бимбль сидели друг против друга, в небольшом разстоянии, то, отодвинув кресло от огня, Бомбль еще более увеличил это разстояние. Вероятно, многие из читателей станут удивляться такому героическому поступку Бомба я, который, не смотря на то, что ему благоприятствовали время, место и случай, сохранил все свое достоинство.

Однако, каковы бы ни были намерения Бомбля, без сомнение они были самые невинные. К-несчастию случилось, как мы заметили, что стол был круглый, так-что мистер Бомбль, мало-по-малу подвигая стул, скоро начал уменьшать разстояние между собою и мистрисс Корней, и, продолжая путешествовать по окружности стола, подвинул наконец свой стул к её стулу. Когда два стула коснулись друг друга, мистер Бомбль остановился. Теперь, еслибы мистрисс Корней подвинула свой стул вправо, то попала бы в камин, а еслиб влево, то должна была бы упасть прямо на руки к мистеру Бомблю. Почувствовав эти опасности с первого взгляда, она решилась не трогаться с места и подала Бомблю другую чашку чаю.

— Жестокосердый, мистрисс Корней? сказал Бомбль, схватывая чашку и смотря в лицо даме: — а вы не жестокосерды?

— Ах, какие вы любопытные, мистер Бомбль. Зачем вам знать это?

Бомбль допил весь чай до капли, доел кусок белого хлеба, отряхнул с колен крошки, вытер губы и дерзко поцаловал мистрисс Корней.

— Мистер Бомбль! вскричала шопотом целомудрешиая дама, теряя голос от страха: — мистер Бомбль, я закричу! — Мастер Бомбль не отвечал ни слова, но тихо и нежно обнял рукою стан её. Между-тем, как дама все сбиралась кричать, послышался стук в дверь, и мистер Бомбль, с необыкновенною быстротою отскочив к бутылкам, начал поспешно отирать с них пыль, а мистрисс Корней грубо спросила: кто там?

Достойно замечания, что любопытное физическое действие внезапного удивления так противоположно чувству страха, что её голос принял всю прежнюю суровость.

— Сделайте милость, сударыня, говорила старуха, страшно-безобразная, высовывая голову в дверь: — старая Селли умирает.

— А мне какое до этого дело? сердито Спросила мистрисс Корнеи: — разве я могу оживить ее?

— О, нет, сударыня, отвечала старуха: — никто не может; я на своем веку часто видела, как умирают люди, и знаю, что ей не избежать смерти. Но у неё неспокойно на душе; она очень мучится, — и в припадках часто повторяет, что должна сказать вам что-то. Она никак не умрет до-тех-пор, пока вы не прийдете.

При таком известии, достойная мистрисс Корней начала бранить про себя старух, которые не могут даже умереть без того, чтоб не безпокоить своих ближних. Завернувшись в шаль, в коротких словах просила она Бомбля подождать, пока она вернется, и вышла вслед за старухой в самом дурном расположении, ворча во всю дорогу.

Поведение мистера Бомбля, когда он остался один, ничем невозможно объяснить. Он отпер шкап, пересчитал чайные ложки, взвесил на руке сахарные щипцы, внимательно осмотрел серебряный молочник, желая удостовериться, точно ли он серебряный. Удовлетворив вполне своему любопытству, он надел задом наперед треугольную шляпу и с серьёзным видом четыре раза проплясал кругом стола. Кончив это упражнение, он опять снял шляпу, сел на стул, задом к камину, и начал разсматривать мебель.

=== ГЛАВА XXIV. Умирающая. === Старуха, нарушившая спокойствие мистрисс Корней, была достойная вестница смерти. Тело её было сгорблено годами, члены разбиты параличом, и лицо, покрытое морщинами, казалось более произведением грубой кисти, нежели делом природы.

Старуха шла до самого дома и вверх по лестнице, давая невнятные ответы на вопросы своей спутницы; наконец, остановившись, чтоб перевести дыхание, она передала Фонарь в её руки и осталась позади, между-тем, как та вошла в комнату, где лежала больная женщина.

То был простой чердак, на дальнем конце которого виднелся слабый свет. Другая старуха сидела у кровати, и приходский аптекарский ученик стоял у огня, чистя пером зубы.

— Холодная ночь, мистрисс Корней, сказал он, когда она вошла.

— Да, очень холодная, отвечала мистрисс самым ласковым тоном, отвечая на поклон.

— Вам бы нужно требовать углей получше, сказал молодой человек: — в такую холодную ночь эти угли никуда не годятся.

— Их выбирает Общество, отвечала мистрисс Корней. — По-крайней-мире нужно, чтоб они хоть сколько-нибудь согревали нас, потому-что наше место не слишком теплое…

Стон больной женщины прервал разговор их.

— О, сказал молодой человек, оборачиваясь к постели, как-будто он совсем забыл о больной: — здесь ужь все кончено, мистрисс Корней.

— Не-уже-ли? спросила дама.

— Вряд-ли она проживет еще два часа, отвечал аптекарский ученик. — Что, она дремлет, старуха?

Сиделка наклонилась к постели и утвердительно кивнула головою.

— Может-быть, она так и умрет, если вы не будете шуметь, сказал молодой человек. — Поставьте свечу на пол, чтоб она не видала свету.

Сиделка исполнила, что ей приказывали, качая между-тем голового, как-бы недоверяя, что женщина умрет так легко, и потом села возле другой сиделки, которая возвратилась в это время. Мистрисс Корней, с выражением нетерпения, завернувшись в платок, села на постель у ног больной.

Аптекарский ученик, посидев перед огнем с четверть паса, соскучился, и, пожелав мистрисс Корней покойной ночи, на цыпочках вышел из комнаты.

Две старухи, встав с своего места, начали греть у огня свои изсохшие руки. Пламя бросало мертвенный свет на их морщиноватые лица, делая еще страшнее их безобразие; они разговаривали тихо.

— Что, не говорила ли она еще чего, Анна, когда я ушла? спросила посланная.

— Ни слова, отвечала другая. — Сначала она терзалась и ломала руки; но я стала держать ее, и она скоро утихла. У ней не много силы, мне не трудно было держать ее. Я не так-то слаба, хоть и живу по милости прихода.

— Пала ли она теплое вино, которое прописал доктор? спросила первая.

— Я попробовала влить ей в рот, отвечала другая: — но её зубы были так стиснуты и она так сжала чашку, что мне трудно было оторвать ее. Нечего делать, вино выпила я сама, и это было для меня очень полсзно.

С безпокойством осмотревшись кругом, не подслушивают ли их, две ведьмы подвинулись ближе к огню и усмехнулись.

— Я помню время, сказала первая: — когда она сама делала тоже.

— О. У неё было доброе сердце! прибавила другая. — Много прекрасных тел делала она белыми и чистыми как воск. Мои старые глаза видели их, и эти старые руки щупали их; я сама иногда помогала ей приписывать счеты.

Высунув вперед свои дрожащие пальцы, старуха провела ими по лицу, и потом, опустив в карман, вынула старую табакерку, из которой высыпала табаку на протянутую ладонь другой старухи и на свою. Между-тем, мистрисс Корней, которая с нетерпением ждала, скоро ли умирающая очнется, подошла к огню и резко спросила, долго ли ей ждать.

— Недолго, мистрисс, отвечала вторая старуха, смотря ей в лицо.- — Всем нам недолго ждать смерти. Терпение, терпение! Она скоро прийдет ко всем нам…

— Молчи, дура! сердито сказала мистрисс Корней. — Марфа, скажи, была ли она прежде в таком положении?

— Часто, отвечала первая старуха.

— Но больше никогда не будет, прибавила вторая: — то-есть она проснется еще один раз, и посмотрите, мистрисс, скоро,

— Долго или скоро, сказала мистрисс Корней с досадою: — она меня здесь не увидит, и вы берегитесь в другой раз напрасно безпокоить меня. Я совсем не обязана быть при всех женщинах, которые умирают в Доме; главное же, я не хочу этого. Помните это, вы, старые хрычовки! Если вы еще раз оставите меня в дурах, я дам вам знать себя!

Она хотела выйдти, как крик двух старух, бросившихся к постели, заставил ее обернуться. Больная вдруг поднялась и простерла к ним руки.

— Кто это? вскричала она ужасным голосом.

— Тише, тише! сказала одна из старух, закрывая ее: — ляг, ляг!

— Я ужь не лягу живою! сказала больная вырываясь. — Я сказать ей! Подойди сюда ближе. Дай мне шепнуть тебе на ухо.

Она схватила за руку мистрисс Корней и, посадив ее на стул около постели, хотела говорить, как вдруг, оглянувшись, увидела, что две старухи нагнулись подслушивать.

— Прочь их, сказала больная: — скорее, скорее!

Две старые ведьмы, треща как сороки, начали жаловаться, что бедная больная не узнаёт своих лучших друзей; начали ворчать, что он по своей обязанности не смеют её оставить; но начальница выгнала их из комнаты, заперла дверь и возвратилась к кровати. Выгнанные старухи переменили тон и сквозь замочную скважину кричали, что старая Селли пьяна, что казалось бы не совсем неправдоподобным, еслиб кто-нибудь взглянул на прием опиуму, прописанный аптекарским учеником, и остатки рома с водою, который добрые старушки взяли на себя труд выпить.

— Выслушайте меня, сказала умирающая громко, как-бы делая последнее усилие. — В этой самой комнате, на этой самой постели я когда-то сидела у ног прекрасной, молодой женщины, которую принесли сюда с ногами растерзанными от ходьбы и усталости. Она родила мальчика и умерла. Дайте мне вспомнить, в котором году это было?

— Все равно, все равно! сказала нетерпеливая слушательница: — что жь дальше?

— Что дальше? шептала больная, впадая в прежнюю безчувственность: — что дальше? Я знаю! вскричала она, вдруг вскакивая; лицо её пылало, глаза выкатывались. — Я обокрала ее! Она не была еще холодна… я говорю вам: она не была еще холодна, когда я обокрала се.

— Что жь ты украла? Говори, ради Бога!

— Что? отвечала женщина, кладя свою руку на губы мистрисс Корней. — Последнее, что у ней было. Ей нужна была одежда, чтоб согреться, и пища, чтоб есть; но она берегла его, берегла на своей груди. То было золото, говорю вам… много золота, которое могло бы спасти ей жизнь!

— Золото! повторила мистрисс Корней, склонясь вдруг к больной, когда она снова упала. — Продолжай, продолжай! Ну, что же? Кто была мать? когда это было?

— Она просила меня беречь его, отвечала больная со стоном: — она вверилась мне, как единственной женщине, которая была около неё. Я украла его, и теперь, может-быть, на мне смерть ребенка… С ним обходились бы лучше, еслиб знали все это!

— Если б знали что? Говори!

— Мальчик был так похож на свою мать, сказала больная, не отвечая на вопрос: — что я никогда не могла забыть этого. Бедная девушка! бедная девушка! она была так молода, так прекрасна… Постойте, мне еще много надо сказать. Я не все сказала вам, не все…

— Нет, нет, отвечала мистрисс Корней, наклоняясь к умирающей, чтоб не проронить ни одного слова: — скорее, или будет поздно!

— Девушка, сказала женщина, делая неимоверное усилие: — девушка, когда пришла её смертные мучения, шептала мне на ухо, что если её ребенок будет жив и выростет, то, может-быть, приидет день, когда ему сладостно будет услышать имя своей матери. „И, ради Бога!“ сказала она мне, всплеснув руками: — „найдите ему друзей в этом мире, сжальтесь над одиноким, покинутым ребенком, оставленным на произвол судьбы!“

— Имя мальчика?

— Его назвали Оливером, слабо отвечала женщина. — Золото, которое я украла, было…

— Ну, ну, что? вскричала мистрисс Корней.

Она быстро наклонилась к женщине, чтоб слышать её ответ, но невольно отклонилась назад, когда умирающая еще раз тихо поднялась и, обеими руками сжав одеяло, произнесла какие-то невнятные звуки и мертвая упала на подушку.

— Умерла! сказала одна из старух, бросаясь в комнату, только-что отперли дверь.

— И ничего не сказала! прибавила мистрисс Корней, уходя осторожно.

Две старухи были слишком заняты приготовлениями к своей ужасной обязанности, ничего не отвечали и остались одни около тела.

=== ГЛАВА XXV. Жид и друзья его. === Между-тем, как это происходило в Доме Призрения, Феджин сидел в своей берлоге, перед слабым, дымным огнем. Он держал на коленях раздувательный мех, которым хотел остановить потухавший огонь; но, казалось, его тревожила какая-то дума, и, опустив руки, он задумчиво смотрел на дверь.

Сзади его, за столом, сидели Докинс, Чарльс Бэтс и Читлинг, прилежно занятые игрою в вист; „хитрец“ играл один против мистера Бэтса и Читлинга. Лицо первого из этих джентльменов, всегда хитрое и лукавое, приобрело какую-то особенную живость от частого заглядывания в карты своего соседа Читлнига. Так-как ночь была довольно-холодна, то Докинс сидел в шляпе, что он делал очень часто; держа в зубах глиняную трубку, он иногда вынимал ее на короткое время, чтоб освежиться пуншем, стоявшим на столе для удовольствия честной компании.

Мистер Бэтс был также внимателен к игре; но заметно было, что он чаще прикладывался к пуншу, и жесты и слова его становились более и более выразительными. Между-тем, Докинс, пользуясь обстоятельствами, очень усердно спорил с ним и с мистером Читлингом. Замечательно было, что этот последний: джентльмен и его партнер постоянно проигрывали, что однако нисколько не сердило мистера Бэтса, но напротив увеличивало его веселость, и он, хохоча во все горло, сознавался, что никогда еще не играл с таким удовольствием.

— Мы таки-порядочно проигрались, сказал мистер Читлинг с вытянутым лицом, вынимая полкроны из кармана. — Тебе, Джек, сегодня ужасное счастье; даже с хорошими картами мы с Бэтсом не могли ничего сделать.

Это замечание так понравилось мистеру Бэтсу, что его громкий хохот вывел Жида из задумчивости, и он спросил, в чем дело.

— В чем дело, Феджин? кричал Бэтс. — Я бы желал, чтоб ты видел нашу игру. Том Читлинг не выиграл ни одного поэна, а я играл с ним против „хитреца“.