Часть 10

— Вот как! сказал Жид с усмешкою, показывавшею, что он понимал причину их проигрыша. — Что жь, Том, попробуй еще.

— Спасибо, Феджин, отвечал мистер Читлинг: — с меня довольно; „хитрецу“ такое счастье, что с ним нельзя играть.

— Ха! ха! приятель! отвечал Жид: — нужно встать пораньше, чтоб выиграть что-нибудь у „хитреца“.

Докинс принимал все эти комплименты с философским хладнокровием и предложил джентльменам срезать у него банк, ставя шиллинг. По никто не принял предложения. Докурив трубку, он начал забавляться, развернул на столе план Ньюгета и взял в руки кусок мелу, насвистывая между-тем сквозь зубы.

— Какой ты безтолковый, Том! сказал наконец Докинс, обращаясь к мистеру Читлингу. — Как ты полагаешь, Феджин, о чем он думает?

— Почему мне знать, дружище! отвечал Жид, обертывая и складывая мехи, — Верно о проигрыше, или о том месте, откуда его недавно выпустили. А? Ха! ха! Не так ли, приятель?

— Вовсе нет, отвечал Докинс, прерывая Читлинга, который хотел отвечать. — Ты как думаешь, Чарльс?

— Мне кажется, отвечал мистер Бэтс с усмешкою: — что он неравнодушен к Бэтси. Посмотри, как он покраснел! Вот смех-то, Томушка Читлинг влюблен! А? Феджин!

Изумленный тем, что мистер Читлинг был жертвою нежной страсти, мистер Бэтс упал на стул с розмаха, хохоча во все горло: потом встал и опять начал хохотать.

— Не обращай на него внимания! сказал Жид, мигая Докинсу и давая Бэтсу толчок. — Бэтси прекрасная девушка. Волочись за ней, Том; волочись, голубчик!

— До этого нет никому дела, Феджин, отвечал мистер Читлинг, красный как рак.

— Никому, отвечал Жид: — один Чарльс смеется. Не смотри на него; не слушай его. Бэтси прекрасная девушка. Делай, что она прикажет тебе, Том, и ты не будешь раскаиваться.

Насмешки Докинса и Бэтса начинали выводить из терпения Читлинга. Жид, заметя это, начал уверять его, что никто не смеется, и в доказательство показал на мистера Бэтса, как на главного обидчика; но, к-несчастию, Бэтс, открыв рот, чтоб отвечать, что он никогда не был так серьёзен как теперь, не мог удержаться от громкого хохота. Читлппг в бешенстве бросился на него и, подняв руку, готовил ему удар; но Бэтс увернулся так ловко, что рука Читлинга ударила в грудь Жида, который отлетел к стене, и стоял, чуть дыша, между-тем, как Читлинг смотрел на всех в недоумении.

— Что это? вскричал вдруг Докинс: — кто-то звонит. Схватив свечу, он выбежал из дверей.

Колокольчик зазвенел с новою силою, между-тем, как все оставались в темноте. Через несколько минут Докинс возвратился и с таинственным видом шепнул что-то на ухо Жиду.

— Как! вскричал Жид, — один?

Докинс утвердительно кивнул головою и, заслона свечу рукою, выразительно показал Чарльсу Бэтсу, чтоб он лучше умерил свою веселость. Сделав это дружеское замечание, он устремил глаза на лицо Жида, следуя за его движениями.

Старик кусал свои желтые пальцы и о чем-то думал; на лице его написано было волнение, как-будто он боялся чего-то. Наконец он поднял голову и спросил:

— Где он?

Докинс показал вниз и хотел выйдти из комнаты.

— Да, сказал Жид: — приведи его. Тс! Молчи, Чарльс! Тише, Том!

С этими словами, Жид велел им удалиться, и они повиновались, не сказав ни слова. Скоро в дверях показался Докинс, со свечою в руке, и за ним человек во Фраке из грубого сукна. Бросив беглый взгляд на комнату, этот человек отдернул повязку, закрывавшую нижнюю часть лица его, и открыл бледную, немытую и нечесаную физиономию Тоби Кракита.

— Как поживаешь, Феджин? сказал он, кивая Жиду. — Докинс, спрячь мой платок, чтоб потом мне не трудно было его найдти.

С этими словами, он снял с себя фрак и, подвинув стул к огню, начал греть ноги.

— Посмотри, Феджин, сказал он, показывая на сапоги: — на них давно не было ни капли ваксы. Да не смотри на меня такими глазами. Все хорошо в свое время; я не могу говорить о деле не евши и не пивши.

Жид знаком приказал Докинсу поставить на стол ужин, и сев против разбойника, ждал его разсказа.

По-видимому, Тоби совсем не расположен был начинать разговор. Сначала Жид удовольствовался тем, что внимательно разсматривал его лицо, стараясь прочесть на нем какую-нибудь весть; но напрасно. Оно казалось утомленным и усталым; однакожь в чертах его было прежнее, всегдашнее самодовольствие, и лукавая улыбка проглядывала сквозь щегольские усы Франта Тоби. Тогда Жид, в припадке нетерпения, начал следить за каждым куском, который он клал в рот, ходя взад и вперед по комнате вне себя от ожидания. Но все было напрасно. Тоби равнодушно продолжал есть до-тех-пор, пока мог; потом, приказав Докинсу выйдти, запер дверь, налил стакан водки и расположился разговаривать.

— Сначала и во-первых, Феджин… сказал Тоби.

— Ну, ну! прервал Жид, подвигая свой стул.

Мистер Кракит остановился, чтоб глотнуть водки и, объявив, что она превосходна, поднял ноги выше головы.

— Сначала и во-первых, Федасин, сказал разбойник: — что делает Биль?

— Что? вскричал Жид вскакивая.

— Ну, конечно, начал Тоби, побледнев.

— Что? кричал Жид с бешенством. — Где они? Сайкс и мальчик, где они? где они были? где они? зачем их нет здесь?

— Не удалось, сказал Тоби.

— Знаю, отвечал Жид, вынимая газету из кармана и показывая на нее. — Что еще?

— В мальчика выстрелили и ранили. Мы бежали что было мочи через поля, подхватя его с собою. За нами гнались, чорт возьми! Вся деревня проснулась, и на нас выслали собак.

— А мальчик? говорил, задыхаясь, Жид.

— Биль держал его на спине, и летел как ветер. Мы остановились, чтоб взять его за обе руки; голова его повисла; он был холоден. Погоня была близка: жизнь всякому дорога; мы бросились бежать и оставили мальчика во рве, живого или мертвого, не знаю.

Жид не хотел более слушать; но, испустив громкий вопль, вцепился руками в свои волосы и выбежал из комнаты и из дому.

=== ГЛАЗА XXVI. Таинственное лицо. === Старик дошел до угла улицы и все еще не мог прийдти в себя. Он бежал ничего не видя и не помня, как вдруг стук кареты и крик прохожих, видевших его опасность, заставил его отступить назад. Избегая многолюдных улиц, он вышел из города и пошел по аллее, ведущей к Сефронгиллю. Здесь в грязных лавках продавались старые шелковые платки, путешествовавшие сюда прямо из чужих карманов. Здесь есть своя цирюльня, свой кофейный дом, своя портерная лавка и „виноторговля“. Это какая-то коммерческая колония, где рано утром и поздно вечером молчаливые продавцы, торгующие в задних, темных комнатах, уходят так же странно, как и приходят. Здесь продавец платьев, башмачник и лоскутник раскладывают свои товары, как приманку для воров, и кучи старого железа и посуды валяются в темных погребах.

К этому месту поворотил Жид. Он был хорошо знаком купцам, потому-что почти все они приветливо ему кланялись, когда он проходил мимо. Он также отвечал на их поклоны, но только дошед до конца аллеи, вступил в разговор с низеньким ветошником, который сидел на скамейке у дверей своей лавки, куря трубку.

— Ну, мистер Феджин, смотря на вас, и слепой бы прозрел! сказал этот почтенный торговец, когда Жид осведомился о его здоровье.

Феджин усмехнулся и, показывая по направлению Сефронгилля, спросил, не проходил ли кто оттуда.

— Постойте, сказал купец, задумавшись. Проходили многие, но из ваших друзей я никого не видел.

— А Сайкса? спросил Жид с недовольным видом.

— Нет, отвечал маленький человек, кивая головою. — Не нужно ли вам чего-нибудь из моей лавки на ночь?

— Ничего, отвечал Жид, отворачиваясь.

— Куда же вы спешите? кричал маленький человек. — Подождите, я пойду вместе с вами.

Но когда Жид, обернувшись, махнул ему рукою, чтоб он за ним не следовал, то маленький человек, которого звали мистер Лайвли, снова опустился на стул и продолжал курить трубку.

Трактир Трех Калек, или просто „Калеки“, как обыкновенно называли его, был тот самый дом, где мы видели мастера Сайкса и его собаку. Сделав едва-заметный знак человеку, сидевшему при входе, Феджин прямо прошел по лестнице наверх, тихо вошел в комнату и заслонил глаза рукою, как-бы кого-то отъискивая.

Комната была освещена двумя газовыми лампами, которых свет не мог быть виден извне, потому-что у окон были закрыты ставни и спущены занавески. Потолок был зачернен, чтоб не портился от ламп, а комната была так полна табачным дымом, что сначала нельзя было ничего разглядеть. Но постепенно, когда дым начал проходить сквозь открытую дверь, собрание голов, столько же смешанное, как и шум голосов, начинало показываться, и когда глаза уже свыклись со сценою, зритель вдруг мог увидеть многочисленное общество мужчин и женщин, толпившееся вкруг длинного стола, на конце которого сидел человек, с молотком в руке, между-тем, как другой джентльмен, с синим носом и подвязанною щекою (от зубной боли) бренчал на разстроенном Фортепьяно в дальнем углу комнаты.

Когда Феджин тихо вошел, этот джентльмен, сделав прелюдию, возбудил общий крик, требовавший песни; крик кончился и молодая дама предложила позабавить общество балладою в четырех куплетах, между которыми джентльмен играл так громко, как только мог. Когда они кончили, человек, сидевший на конце стола, сказал свое мнение, и два любителя спели дуэт, к удовольствию слушателей.

Любопытно было наблюдать некоторые лица, отделявшияся от толпы. Человек, сидевший на конце стола, был хозяин трактира: толстый, грубый, мужиковатый детина, который во время пения обращал глаза во все стороны, смотря на все, что делалось вкруг его, и обоими ушами слушая все, что говорили. Возле его стояли певцы, принимая с каким-то равнодушием комплименты общества и приветливо протягивая руки к дюжине стаканов, которые предлагали им самые восторженные их почитатели, привлекавшие внимание своею отвратительностию.

Феджин, несмущенный никакими чувствами, внимательно разсматривал все лица, но, казалось, не находил того, которое ему было нужно. Успев наконец встретить взгляд человека, сидевшого на стуле, он едва приметно кивнул ему головою, и вышел из комнаты так же тихо, как и вошел в нее.

— Что могу я сделать для вас, мистер Феджин? спросил человек, следуя за ним по лестниц. — Не хотите ли присоединиться к нам? Все будут в восхищении.

Жид с нетерпением покачал головой и сказал шопотом: он здесь?

— Нет, отвечал человек.

— И никаких новостей от Берни? спросил Феджин.

— Никаких, отвечал трактирщик Калек, потому-что это был он.

— Будет ли он сюда к вечеру? спросил Жид.

— Монкс, хочешь ты сказать? спросил трактирщик с нерешимостию.

— Тише! сказал Жид. — Да.

— Конечно, отвечал трактирщик, вынимая золотые часы из жилета: — я уже давно жду его. Побудь здесь минут десять, он приидет.

— Нет, нет, сказал Жид. — Скажи ему, что я приходил сюда и хотел его видеть; вели ему прийдти ко мне сегодня вечером… нет, лучше завтра,

— Хорошо. — Ничего больше?

— Маслова, сказал Жид, сходя но лестнице.

— Послушай, сказал другой шопотом: — теперь чудесное время для продажи. Филь Берхср здесь, и так пьян, что с ним слабит мальчик.

— Еще но пришло его время, сказал Жид. — Филь может нам пригодиться после; ступай к своему обществу, скажи им, чтоб они веди веселую жизнь, пока она еще длится. Ха, ха, ха!

Трактирщик захохотал вместе с стариком и возвратился к. своим гостям.

Жид, оставшись один, погрузился в прежнее безпокойство. После минутного размышления, он нанял извощика и поехал к тому месту, где жил Сайкс.

— Ну! ворчал Жид стуча в дверь: — если тут кроются какия-нибудь шаш ни, я выведаю их от тебя, моя милая, как ты ни хитри.

Женщина, про которую говорил Жид, была в своей комнате. Феджин подкрался к двери и вошел без церемонии. Девушка сидела одна, положив голову на стол, по которому разсыпались её волосы.

— Она пьяна, подумал Жид: — или только притворяется.

С этими мыслями, старик оборотился, чтоб затворить дверь, и скрип её разбудил девушку. Она взглянула украдкою на его коварное лицо, когда он спросил, нет ли каких новостей, и стала слушать его разсказ о том, что случилось с Тоби Кракитом. Когда он был кончен, она снова впала в прежнее положение, но не сказала ни слова. Она с нетерпением оттолкнула от себя свечу, два раза судорожно вздрогнула — и только.

Пока она молчала, Жид с безпокойством осматривал комнату, как-бы желая увериться, не возвратился ли Сайкс. Повидимому, довольный своим обзором, он кашлянул два или три раза и употребил все усилия, чтоб завести разговор; но девушка не обращала на него никакого внимания. Наконец он употребил новую уловку и, потирая руки, спросил ласково:

— А как ты думаешь, милая, где теперь Биль? А?

Девушка прошептала, что она не знает.

— И мальчик также? сказал Жид, стараясь поймать её взгляд.

— Бедный малютка! Его оставили во рву, Нанси; подумай, как это ужасно!

— Ему, сказала девушка, вдруг поднимая голову: — ему там лучше, нежели между нами: если это не сделало никакого вреда Билю, я надеюсь, что он лежит мертвый во рву, и там тлеют теперь его детские кости!

— Как? вскричал Жид в изумлении.

— Да, отвечала девушка, встречая взгляд его: — я была бы рада, чтоб он был далее от моих глаз! Я не могу смотреть на него, когда он возле меня. Один взгляд на него возстановляет меня против себя самой и против вас.

— Ты пьяна! сказал Жид презрительно. — Слушай! Я одним словом могу убить Сайкса. Если он прийдет назад без мальчика, если он выпустит его на волю и не возвратит мне его Живого или мертвого, убей его сама, если ты не хочешь его видеть в руках палача, и убей в ту самую минуту, как он войдет в комнату, или берегись; будет поздно!

— Что это значит? невольно вскричала девушка.

— Что значит? продолжал Жид вне себя от бешенства.

— Вот что: если этот мальчик дороже для меня сотни тысячь, не-уже-ли я должен потерять его для бездельника? если… если…

Остановясь, чтоб перевести дыхание, старик заикнулся на последнем слове. В одну минуту умерил он свою досаду и переменил тон. За минуту, он размахивал руками, глаза его блестели и лицо багровело от гнева; но теперь он упал на стул и, закрывшись руками, боялся, не открыл ли своих гнусных замыслов. После короткого молчания, он осмелился взглянут на девушку и казался успокоенным, видя ее в прежнем почти безчувственном положении.

— Нанси! сказал Жид обыкновенным своим голосом: — ты слышала, что я говорил тебе, милая?

— Не терзай меня теперь, Феджин! сказала девушка, с усилием поднимая голову. — Если Биль может что-нибудь для тебя сделать, то верно сделает, а если не может, так не захочет; нечего и говорить об этом.

— А на счет мальчика? спросил Жид, судорожно потирая руки.

— Мальчик не избегнет своей судьбы, поспешно прервала Нанси, — и снова повторяю, я надеюсь, что он мертв; теперь его не коснется ни зло, ни ты, — то-есть, если с Билем не случилось никакого несчастия.

— А то, о чем, я говорил тебе? спросил Жид, не сводя с неё глаз.

— Если ты хочешь, чтоб я что-нибудь сделала, то повтори мне снова слова твои, отвечала Нанси: — или лучше подожди до завтра. — Ты разбудил меня на минуту, но теперь я снова засыпаю.

Феджин делал еще несколько вопросов, в надежде узнать, не поняла ли девушка его намерений, но она так быстро отвечала и была так разстроена, что Жид не сомневался более, что она в самом жалком состоянии, до которого только может унизиться женщина. В-самом-деле Нанси была жертвою слабости, очень обыкновенной между Жидовками, от которой их не только не стараются отвращать с детства, но к которой еще ободряют. Её безпорядочный вид и сильный запах вина подтверждали мнение Жида. Вскоре после того она впала опять в безчувственность и потом начала горько плакать, произнося несвязные слова; Феджин с радостию убедился, что она зашла уже слишком-далеко.

Успокоенный этим открытием, он сообщил девушке все, что слышал в этот вечер и, уверившись собственными глазами, что Сайкс еще не возвращался, пошел домой, оставя несчастную, которая спала, положа голову на стол.

Был час ночи, темной и холодной, и Жид невольно ускорил шаги. Резкий ветер, свиставший в улицах, казалось, очистил их от прохожих вместе с пылью и грязью, потому-что почти нигде не видно было людей; запоздавшие поспешно бежали домой.

Жид дошел до угла своей улицы и уже опустил руку в карман за ключом, когда темная Фигура, перейдя дорогу, незаметно подкралась к нему.

— Феджин! шепнул кто-то ему на ухо.

— Как? сказал Жид, быстро оборачиваясь: — не-уже-ли это…

— Да! сурово прервал незнакомец. — Я хожу здесь целые два часа. Куда чорт занес тебя?

— Я все хлопотал по твоему делу, отвечал Жид, недоверчиво взглядывая на своего спутника и уменьшая шаг. — Целую ночь хлопотал.

— Ну, что жь? спросил незнакомец.

— Ничего хорошого, сказал Жид.

— Надеюсь, что и ничего худого? спросил незнакомец, вдруг останавливаясь и бросая испытующий взгляд на своего спутника.

Жид покачал головою и хотел уже отвечать, как незнакомец, прервав его, показал на дом, к которому они подошли в это время, заметив, что он уже озяб и что лучше говорить в комнате.

Феджин сделал вид, что он неохотно принимает посетителей в такое время и пробормотал, что у него нет дров; но как его спутник сурово повторил свои слова, то он отпер дверь и просил его подождать, пока он принесет огня.

— Здесь темно, как в могиле, сказал незнакомец, сделав несколько шагов вперед. — Скорее? Мне страшно…

— Запри дверь, шепнул Феджин. Дверь захлопнулась с шумом.

— Это не я запер, сказал другой, ощупью подвигаясь вперед. — Ветер захлопнул ее, или она сама собою. Дай скорее свечу, или я сломлю себе голову.

Феджин, спустившись по лестнице в кухню, скоро возвратился с зажженною свечою и известием, что Тоби Кракит и мальчики спят внизу. Сделав знак своему спутнику следовать за ним, он пошел по лестнице вверх.

— Здесь мы можем говорить все, что хочешь, сказал Жид, отпирая маленькую дверь: — и как здесь есть щели в ставнях, а мы никогда не показываем огня соседям, то я поставлю свечу на пол. — Ну!

С этими словами, Жид поставил свечу на верхнюю ступеньку лестницы и вошел в комнату, где не было ничего, кроме сломанного стула и старой, необитой ничем софы, стоявшей за дверью. Незнакомец, с видом усталости, бросился на эту софу, а Жид, придвинув стул, сел прямо против него. Было не совсем темно, потому-что дверь оставалась полуоткрытою и свеча бросала слабый свет на противоположную стену.

Несколько времени они разговаривали шопотом, и хотя ничего нельзя было разслышать, кроме несвязных слов, однакожь легко можно было заметить, что Феджин защищается против каких-то замечаний незнакомца, и гнев последнего постепенно возрастает. Таким образом они говорили с четверть часа, когда Монкс, — имя, которым Жид называл незнакомца, — сказал, возвышая голос:

— Я говорю тебе, что вы худо распорядились. Зачем ты не держал егo с другими и не сделал из него сначала искусного плута?

— Выслушай меня!… вскричал Жид.

— Ты хочешь сказать, что ты не мог бы этого сделать, еслиб захотел? сердито спросил Монкс. — Еслиб ты подождал еще несколько месяцев, тогда разве нельзя было бы выслать его из Англии на всю жизнь?

— Кому бы это могло быть полезным? смиренно спросил Жид.

— Мне, отвечал Монкс.

— Но не мне, сказал Жид. — Он мог принести мне пользу. Ведь надобно, чтоб было выгодно нам обоим. Не так ли, мой друг?

— Ну, что же? спросил Монкс.

— Я видел, что нелегко втянуть его в наше ремесло, отвечал Жид. — Он непохож был на других мальчиков в подобных обстоятельствах.

— Чорт возьми, нет! ворчал другой.

— Я не мог ничего с ним сделать, продолжал Жид, с безпокойством смотря в лицо товарищу. — Я не знал, чем стращать его. Что мне было делать? Послать его с Чарльсом и „хитрецом“? Я сначала и сделал это, но после дрожал за всех нас.

— Это не мое дело, заметил Монкс.

— Нет, нет, мой друг! начал Жид: — что бы ни случилось, ты никогда не увидел бы мальчика и не узнал бы того, кого ищешь. Я опять нашел его для тебя с помощию девушки; потом она начала ему покровительствовать.

— Разделайся с ней… сказал с нетерпением Монкс.

— Теперь еще нельзя этого сделать, отвечал Жид, усмехаясь: — к-тому же, такая расправа не в нашем вкусе, а то я давно бы взялся за нее. Я очень хорошо знаю, Монкс, каковы эти девушки. Как-скоро мальчик начнет грубеть, они перестают обращать на него внимание. Ты хочешь сделать из него негодяя. Если он жив, я еще могу успеть в этом; но если, сказал Жид, подвигаясь ближе к своему товарищу: — если он мертв…

— Тогда не моя вина! прервал другой с ужасным взглядом, дрожащею рукою сжимая руку Жида. — Помни, Феджин! Моя рука чиста. Все, кроме его смерти! Я сказал тебе это прежде. Я не хочу проливать крови. Если его убили, я не виноват; слышишь? Освети эту проклятую пещеру! Что это?

— Что? вскричал Жид, схватывая обеими руками Монкса, вскочившого на ноги. — Где?

— Там! отвечал Монкс, освещая противоположную стену. — Тень — я видел тень женщины в салопе и шляпке, мелькнувшую вдоль стены!…

Жид смутился: они вместе бросились из комнаты. Свеча стояла на прежнем месте и показывала им только пустую лестницу и их бледные лица. Они стали внимательно прислушиваться, по глубокое молчание царствовало в доме.

— Это мечта, сказал Жид, обращаясь к товарищу.

— Клянусь, я видел ее! отвечал Монкс, дрожа всем телом.

Жид с безпокойством взглянул на бледное лицо своего товарища и, прося его следовать за собою, сошел с лестницы. Осмотрев все комнаты, холодные и пустые, она сошли вниз, в погреба. Зеленая плесень висела на низких стенах, и пресмыкающияся светились при огне; но все.было тихо.

— Что ты теперь думаешь? сказал Жид, когда они возвращались назад. — Кроме нас двоих, ни души нет в доме, исключая Тоби и мальчиков, но на их счет не безпокойся. Смотри!

Жид вынул из кармана два ключа, показывая, что он запер мальчиков, чтоб они не могли их подслушать.

Это известие успокоило Момкса. Он перестал возражать и начал смеяться над своим страхом. Но они не возобновляли прежнего разговора, и почтенные друзья скоро разошлись.

=== ГЛАВА XXVII. Объяснение в любви. === Мистер Бомбль снова пересчитал чайные ложки, снова взвесил сахарные щипчики, внимательно осмотрел молочник и освидетельствовал в подробности вело мебель, даже до волоса, которым были набиты стулья. Все это он переделал по-крайней-мере шесть раз, пока наконец стал думать о том, что пора возвратиться мистрисс Корней. Одни мысли порождают другия, и как еще не слышно было шагов мистрисс Корней, то мистер Бомбль подумал, что это будет невинное и безгрешное занятие, если он удовлетворит своему любопытству, окинув беглым взглядом кабинет дамы. Прислушавшись несколько времени у двери, мистер Бомбль приступил к исполнению своего намерения и начал выдвигать из коммода все три ящика. Они были наполнены разными платьями, богато и красиво сшитыми, лежавшими между двумя листками старой газеты, что увеличивало, по-видимому, его удовольствие. Открыв верхний ящик, он увидел маленький сундучок с висячим замком, и когда потряс его, сундучек издавал приятные звуки, доставлявшие ни малейшого сомнения в том, что тут были деньги. Бомбль тихо воротился к камину, и, сев в прежнее положение, твердо и решительно сказал: „Я сделаю это!“ После такого замечательного решения, он начал качать головою и любоваться на свою профиль с вниманием и удовольствием.

Все еще сидел он в таком положении, как вдруг мистрисс Корней, вбежав в комнату, бросилась, задыхаясь, на стул, стоявший около камина и, закрыв одною рукою лицо, другую положила на сердце.

— Мистрисс Корней, сказал Бомбль, наклоняясь к ней: — что с вами? Не случилось ли чего-нибудь? Прошу вас, отвечайте мне; я весь дрожу…

— О, мистер Бомбль! вскричала дама: — меня осмелились выгнать.

— Выгнать, сударыня? вскричал Бомбль. — Кто осмелился? Я знаю! Вот каковы эти негодные нищие!

— Ужасно и подумать! сказала, вздрагивая, дама.

— Так не думайте об этом, сударыня.

— Не могу.

— Укрепите себя. Не угодно ли вина? заботливо спросил Бомбль.

— Ни за что в свете! отвечала мистрисс Корней. — Я не могу — о!.. Произнося эти слова, дама показала на полку, и упала в конвульсиях. Бомбль подбежал к буфету, схватил с полки зеленую бутылку, налил из неё в чашку и поднес к губам мистрисс Корней.

— Теперь мне лучше, сказала она, выпив половину и отдавая назад.

Мистер Бомбль начал разсматривать чашку и, относя ее назад, поднес к своему носу.

— Пепперменты, сказала слабым голосом мистрисс Корней, с улыбкою смотря на Бомбля. — Попробуйте; тут осталось немного.

Мистер Бомбль с сомнением взглянул на лекарство, поднес к губам, хлебнул, и потом выпил все разом.

— Оно очень укрепляет, сказала мистрисс Корней.

— Очень укрепляет, сударыня, отвечал смотритель. Говоря это, он подвинул к ней свой стул и нежно спросил, что ее так встревожило.

— Ничего, отвечала мистрисс Корней. — Я безумное, раздражительное, слабое существо.

— Не слабое, сударыня, возразил Бомбль, придвигая свой стул ближе. — Разве вы слабое существо, мистрисс Корней?

— Мы все слабые существа, сказала мистрисс Корней.

— Правда ваша…

Прошло две минуты; никто из них не прерывал молчания; в это время рука Бомбля, покоившаяся на спинке стула мистрисс Корней, опустилась…

— Мы все слабые существа, сказал мистер Бомбль.

Мистрисс Корней вздохнула.

— Не вздыхайте, мистрисс Корней! сказал Бомбль.

— Не могу! отвечала она, и опять вздохнула.

— У вас очень хорошенькая комната, мистрисс Корней, сказал Бомбль, осматриваясь кругом. — Еще такая комната, — и довольно.

— Для одной будет слишком-много, прошептала дама.

— Но не для двоих, сударыня, нежно заметил Бомбль. — Что вы на это скажете, мистрисс Корней?

Мистрисс Корней опустила голову, когда смотритель сказал это, и Бомбль также нагнулся, чтоб видеть лицо её. Мистрисс Корней с большою ловкостию отвернулась и, опустив руку, чтоб достать носовой платок, нечаянно положила ее в руку мистера Бомбля.

— Вы ведь получаете казенные дрова, мистрисс Корней? спросил Бомбль, нежно пожимая её руку.

— И свечи… нежно отвечала мистрисс Корней, пожимая его руку в свою очередь.

— Дрова, свечи и казенную квартиру! сказал Бомбль. — О, мистрисс Корней, какой вы ангел!

Дама не могла более противиться столь нежным чувствам. Она бросилась в объятия Бомбля, и этот джентльмен, вне себя от восторга, напечатлел поцалуй на её целомудренном носе.

— Сколько счастия! вскричал мистер Бомбль. — Вы знаете, что мистеру Студу сделалось хуже, моя обворожительница? Доктор говорит, что он не проживет и недели. Он начальник здешнего заведения: по смерти его откроется ваканция; эту ваканцию нужно заменить другим… Какой счастливый случай для соединения наших сердец!

Мистрисс Корней зарыдала.

— Одно слово! сказал Бомбль, приступая к скромной красавице: — одно маленькое, маленькое, маленькое слово, моя безценная мистрисс…

— Да-а-а-а! проговорила со вздохом дама.

— Еще одно слово, продолжал смотритель: — зачем нам скрывать свои чувства? Когда мы соединимся на веки?

Мистрисс Корней дважды хотела отвечать, и дважды голос изменял ей. Наконец, собрав все свое мужество, она бросилась на шею Бомблю и сказала, что когда ему будет угодно — она на все согласна, что она не в силах ему противиться.

Изъяснившись так мирно и дружелюбно, они за новою чашкою пеперментовой микстуры заключили контракт; это успокоило их волнение. Между-тем, она уведомила Боибля, что старуха умерла.

— Очень хорошо, отвечал джентльмен. — Я зайду к гробовщику Соверберри по дороге, и скажу, чтоб он пришел к ней завтра утром. Так это-то и испугало вас, милая?

— О, пустяки, друг мой! сказала уклончиво дама.

— Ведь что-нибудь да случилось же, мой ангел? продолжал Бомбль. — Не-уже-ли вы не хотите сказать этого вашему Бомблю?

— Не теперь только; на-днях, — когда мы обвенчаемся, мой друг.

— Когда мы обвенчаемся! вскричал мистер Бомбль. — Ужь не тронул ли вас кто-нибудь…

— Нет, нет, мой ангел! быстро прервала дама.

— Еслиб я узнал, что кто-нибудь осмелился поднять свои дерзкие глаза на это милое лицо… продолжал Бомбль.

— О, нет, никто не осмелится!

— Так и должно быть! сказал Бомбль, сжимая кулаки. — Давайте мне человека, который бы дерзнул обидеть вас, и будьте уверены, что в другой раз он ужь этого не сделает.

Бомбль, между-тем, поднял воротник, надел свою треугольную шляпу и, горячо обняв свою будущую половину, снова вышел на улицу, но зашел наперед к воспитанникам, побранил их и подошел к лавке гробовщика богоугодного заведения.

Хозяина и супруги его не было дома; однако лавка была отперта, хотя давно уже прошло время запирать ее. Мистер Бомбль несколько раз постучал тростью; но видя, что никто не обращает на него внимания и заметив в окне свет, с немалым удивлением начал разсматривать, что происходило внутри лавки. Стол был накрыт для ужина и уставлен тарелками и стаканами, хлебом, маслом, бутылкою пива и вина; за столом сидел Ноа Клейполь, положив ногу на скамейку и держа в одной руке нож, а в другой кусок хлеба; возле него стояла Шарлотта, подавая ему устрицы из боченка, которые он глотал с удивительною быстротою. Необыкновенно-багровый цвет красного носа его и странное выражение глаз показывали, что он находился в сладостном упоении, и это подтверждалось еще более несчетным числом устриц, которыми он хотел охладить себя,

— Вот еще одна, Ноа, сказала Шарлотта: — скушай ее; только одну.

— Чудная вещь устрицы! заметил Ноа, проглотив еще устрицу. Как жаль, что их нельзя есть много! Не так ли, Шарлотта?