Часть 11

— Право, это досадно.

— Именно, отвечал Ноа. — А ты любишь устрицы?

— Не очень. Я люблю смотреть, как ты ешь их, Ноа.

— О! сказал Ноа, размышляя: — странно!

— Хочешь еще? спросила Шарлотта. — Посмотри, какая чудесная!

— Не могу больше, сказал Ноа. Очень жаль! Поди ко мне, Шарлотта, — я поцалую тебя.

— Что такое? сказал мистер Бомбль, бросаясь в комнату. — Шарлотта вскрикнула и закрыла лицо передником. Ноа, будучи не в состоянии подняться с места, опустил только ноги на пол, и в страхе выпучил пьяные глаза на Бомбля.

— Повтори еще раз, что ты сказал, дерзкий, безстыдный негодяй! Как ты смел выговорить такое слово? Как ты осмелилась потакать ему, безстыдница? Цаловать ее! — вскрикнул с негодованием мистер Бомбль. — Фу!

— Я не хотел цаловать ее! сказал испуганный Ноа. — Она сама все цалует меня, хочу я или нет.

— О, Ноа! с упреком вскричала Шарлотта.

— Да, конечно. — Она все цалует меня, мистер Бомбль.

— Молчать! сердито вскричал мистер Бомбль. — Извольте идти вниз, сударыня. — Ноа, запри лавку, и если ты еще вымолвишь слово, — беда тебе! Когда хозяин приидет домой, скажи ему, что умерла старуха, чтоб завтра поутру он пошел к ней. Слышишь?… Цаловаться! вскричал Бомбль, всплеснув руками. Грех и развращение низшого класса ужасают меня; если парламент не обратит на это внимания, то погибнет вся Англия, и дух крестьян упадет навсегда! — С этими словами Бомбль, грустный и задумчивый, вышел из лавки гробовщика.

=== ГЛАВА XXVIII. Дальнейшия приключения Оливера. === — Чтоб волки разорвали вас на части! ворчал Сайкс, скрежеща зубами: — Я бы желал быть вместе с вами; вы б у меня завыли!

Произнеся это проклятие, Сайкс остановился и, опустив раненного мальчика к себе на колено, обернулся, ища глазами своих преследователей.

Ничего нельзя было заметить сквозь туман и темноту; но громкие крики людей разносились в воздухе, и лай соседних собак, пробужденных общею тревогою, раздавался по всем направлениям.

— Стой, бездельник! кричал разбойник вслед Тоби Кракиту, который бежал со всех ног: — стой!

Повторение этого слова заставило Тоби остановиться: он знал, что Сайкс не любит шутить, а Тоби был от него в разстоянии, меньшем, нежели на пистолетный выстрел.

— Помоги мне нести мальчика, кричал Сайкс: — и воротись назад.

Тоби не охотно повиновался.

— Скорей! кричал Сайкс, опуская мальчика в сухой ров и вытаскивая пистолет из кармана. — Не шути со мною.

В эту минуту шум послышался явственнее, и Сайкс, снова осмотревшись кругом, мог различить людей, которые уже выходили в поле; две собаки бежали перед ними.

— Все пропало, Биль! кричал Тоби. — Брось его, и пустимся бежать. С этим словом, Кракит, предпочитая лучше быть застреленным от своего друга, если он только попадет в него, нежели попасться в руки преследователей, обернулся и побежал во всю мочь. Сайкс заскрежетал зубами, осмотрелся кругом, бросил на безчувственного Оливера плащ, который мешал ему бежать, и пустился вдоль плетня; потом, выхватив пистолет, выстрелил на воздух.

— Сюда, сюда! кричал дрожащий голос: — Нептун, сюда!

Собаки, казалось, подражая своим господам, не имели сильного желания продолжать поиски. Три человека, вышедшие в это время в поле, остановились, чтоб посоветоваться.

— Мое мнение, или лучше сказать, мое приказание, сказал толстейший из трех: — немедленно возвратиться домой.

— Мне будет приятно все, что приятно мистеру Джильсу, сказал коротенький человек, также не слишком-худощавый, но очень бледный и очень учтивый, какими обыкновенно бывают трусы.

— Я не хочу упрямиться, сказал третий, отозвавший собак: — мистер Джильс знает лучше нас.

— Конечно, отвечал коротенький человек: — и если мистер Джильс говорит, не наше дело ему противоречить. Нет, нет, я знаю свою обязанность, я знаю свое положение. — Говоря правду, маленький человек очень знал свое положение, и знал, что оно незавидное, потому-что зубы его стучали друг-об-друга.

— Ты трусишь, Бритльз? сказал мистер Джильс.

— Нет, сказал Бритльз.

— Да, сказал Джильс.

— Вы лгун, мистер Джильс.

— Ты врун, Бритльз.

Видя этот спор, третий подошел, чтоб помирить их.

— Я скажу вам, в чем дело, джентльмены, сказал он: — мы все трусим.

— Говорите только за себя, сударь, сказал мистер Джильс, побледневший более всех.

— Я так и делаю, отвечал другой. При таких обстоятельствах очень-натурально трусить. Я трушу.

— И я также, сказал Бритльз: — хоть и неприлично говорить, что струсил.

Такое откровенное признание смягчило мистера Джильса; он решился сознаться, что и он струсил; тогда все трое обернулись назад и побежали в совершенном разстройстве; по мистер Джильс, который при своем маленьком росте был еще вооружен огромными вилами, учтиво просил всех остановиться.

— Удивительно, сказал мистер Джильс: что может наделать человек, когда разгорячится. Я уверен, что я совершил бы убийство, еслиб мне попался один из мошенников.

— Кажется, это ворота? сказал после некоторого молчания Джильс.

— Кажется, ворота, вскричал Бритльз.

— Будьте уверены, что это точно ворота, сказал Джильс, сам еще от страха не веря своим глазам.

Этот разговор происходил между двумя человеками, подстерегшими Сайкса, и странствующим охотником, спавшим в сарае и принужденным, вместе с двумя своими собаками, преследовать беглецов. Мистер Джильс исполнял двойную обязанность дворецкого и метр-д’отеля при старой хозяйке дома, а Бритльз исполнял все, что ему приказывали; и как он служил в доме с малолетства, то на него привыкли смотреть как на дитя, не смотря на то, что ему было более тридцати лет.

Ободренные этим разговором, но все еще прячась один за другого и осматриваясь боязливо кругом, три храбреца бросились назад к дереву, позади которого они поставили свой фонарь, чтоб разбойники, увидев огонь, не выстрелили в них. Спрятав фонарь, они разсудили возвратиться домой, и скоро исчезли в густом тумане, лежавшем над землею.

С наступлением дня становилось холоднее, и туман несся над землею как густое облако дыма: трава была сыра, дороги и рытвины полны водою и грязью, и сырой, вредный ветер тихо начинал завывать. Оливер все еще лежал недвижный и безчувственный на том месте, где оставил его Сайкс.

Наступило утро, и когда первый, слабый свет его — скорее смерть ночи, нежели рождение дня — заблистал на небе, воздух стал еще реже и пронзительнее. Предметы, казавшиеся в темноте мрачными и печальными, мало-по-малу принимали свой образ, и постепенно отделялись один от другого. Крупный и частый дождь зашумел в безлиственных кустарниках. Но Оливер ничего не чувствовал: он лежал без памяти и без помощи на своей холодной постели.

Наконец тихий стон нарушил царствовавшую дотоле тишину: мальчик очнулся. Его левая рука, кое-как перевязанная платком, отвисла в сторону, и перевязка намокла кровью. Он был так слаб, что едва мог сесть и, осмотревшись кругом, застонал опять. Дрожа всем телом от холода и слабости, он делал усилие, чтоб встать на ноги, но, задрожав всем телом, упал на землю.

Пришел в чувство, Оливер решился встать и сделать несколько шагов. Голова его кружилась; он шатался как пьяный; но, преодолев себя и спустя голову на грудь, пошел, сам не зная куда.

Вдруг смутное воспоминание пробудилось в душе его. Ему казалось, что он все идет между Сайксом и Кракитом, которые сердито спорили, и слова их отдавались еще в ушах его. Потом ему казалось, что он один с Сайксом; он видел, как мимо их проходили толпы народа, как железная рука разбойника сжала его шею. Вдруг он вздрогнул, вспомнив пистолетный выстрел; огни замелькали перед его глазами, все смешалось в его памяти; какая-то невидимая рука оттолкнула его назад. Вместе с этими смутными видениями, чувство страдания утомляло и терзало его.

Так он шел вперед, шатаясь, машинально, до самой дороги; ветви кустарников били его по лицу и дождь шел с такою силою, что прогнал все его воспоминания.

Он взглянул перед собою и увидел в небольшом разстоянии дом,.до которого мог добрести. Он надеялся, что над ним сжалятся, видя, в каком он положении; а если лет, то все-таки он хотел лучше умереть возле людей, нежели в открытом поле. Он собрал последние силы и побрел к дому.

Подходя ближе, Оливер вдруг вспомнил, что когда-то видел его прежде. Он не знал, когда именно, но строение казалось ему знакомым.

Садовая стена! Возле её на траву упал он на колени в прошедшую ночь и молил двух злодеев сжалиться над ним. Это был тот самый дом, в который они хотели проникнуть.

Когда Оливер узнал это место, страх овладел им до такой степени, что он на минуту забыл всю боль от своей раны, и думал только о том, чтоб бежать. Бежать! Он едва мог стоять; даже, еслиб он был в полном цвете здоровья и силы, куда мог бы он бежать? Он бросился к садовой калитке: она незаперта и качалась на петлях. Он перешел лужок, тихо постучал в дверь и, потеряв последние силы, упал на ступенях маленькой лестницы.

В это время, мистер Джильс, Бритльз и охотник после ночных подвигов подкрепляли себя чаем и завтраком в кухне. Не то, чтоб мистер Джильс имел обыкновение быть на короткой ноге с смиренными слугами, которых он, напротив, держал в почтительном отдалении; но смерть и огонь делают всех людей равными, и мистер Джильс сидел, протянув ноги перед кухонным камином, положив левую руку на стол, а правою сопровождая выразительными жестами свой разсказ о разбойниках, которому слушатели (особенно повар и горничная) внимали с живейшим участием.

— Была половина третьего, сказал мистер Джильс: — и даже, может-быть, около трех часов, когда я проснулся и, повернувшись на другой бок таким образом (здесь мистер Джильс повернулся на своем стуле и накрыл себя концом скатерти, как-будто одеялом), услышал шум.

При этих словах повар побледнел и попросил горничную запереть дверь; она попросила Бритльза; Бритльз попросил охотника; а охотник сделал вид, что не слышит.

— Услышал шум, продолжал мистер Джильс. — Я подумал сначала, что мне показалось, и готов был снова заснуть, когда опять услышал шум, гораздо явственнее.

— Какого рода шум? спросил повар.

— Сильный шум, отвечал мистер Джильс, осматриваясь кругом. — Я сбросил одеяло, продолжал он, стаскивая скатерть: сел на постели и начал прислушиваться.

Повар и горничная вместе вскрикнули и подвинули свой стулья ближе друг к другу.

— Тогда я услышал очень явственно, продолжал мистер Джильс. — Кто-нибудь, сказал я сам-себе, ломится в дверь или в окно; что делать! Пойду лучше, позову бедного мальчика Бритльза и не дам его убить сонного, сказал я сам-себе.

Здесь взоры всех устремились на Бритльза, который выпучил глаза на разсказчика и смотрел на него открывши рог, между тем, как лицо его выражало ужас.

— Я отбросил одеяло, сказал Джильс, отбрасывая скатерть и сердито взглянув на повара и горничную: — тихо встал с кровати, натянул пару…

— Здесь есть дамы, мистер Джильс, заметил охотник.

— Чулок, сударь, сказал Джильс, оборачиваясь к нему и делая ударение на каждом слове, — Схватил заряженный пистолет, и на цыпочках вошел в его комнату. Бритльз., сказал я ему, не бойся!

— Именно, вы сказали, заметил Бритльз тихим голосом.

— Нам, я думающие избежать смерти, Бритльз, сказал я, но не пугайся.

— А он испугался? спросил повар.

— Нисколько, отвечал мистер Джильс. — Он был так же храбр — почти так же храбр, как и я.

— Я бы, мне кажется, умерла от страха, заметила горничная.

— Ты женщина, возразил Бритльз выпрямившись.

— Бритльз прав, сказал мастер Джильс, кивнув головою: — от женщины нельзя и ожидать ничего другого. Мы, будучи мужчинами, взяли потайной Фонарь и сошли вниз по лестнице почти ощупью.

Мистер Джильс встал с своего места и, закрыв глаза, сделал два шага вперед, чтоб сильнее убедить слушателей в истине своего разсказа, как вдруг задрожал вместе со всеми и бросился назад к своему стулу. Повар и горничная вскрикнули.

— Стучатся, сказал мистер Джильс, стараясь казаться спокойным: — отворите дверь, кто-нибудь!

Никто не шевелился.

— Странно, что стучатся в такое время, сказал мистер Джильс, смотря на бледные лица своих слушателей и сам побледнев как полотно: — но надо же отворить дверь. Слышите? Кто-нибудь!

Говоря это, мистер Джильс взглянул на Бритльза; но этот молодой человек, будучи скромен от природы, вероятно не считал себя за кого-нибудь, и потому разсудил, что приказание не могло к нему относиться. Во всех случаях он ничего не отвечал. Мистер Джильс бросил взгляд на охотника, но тот вдруг заснул. О женщинах нечего и говорить.

— Если Бритльз готов отпереть дверь при свидетелях, то я готов идти за ним, сказал мистер Джильс после краткого молчания.

— И я также, сказал охотник, пробуждаясь так же мгновенно, как и заснул.

Бритльз сдался на этих условиях; и все, успокоившись открытием, что совсем светло, пошли к двери, пустив вперед двух собак и ведя с собою двух женщин, боявшихся остаться в комнате. По совету мистера Джильса, все они говорили громко, чтоб дать заметить стучавшимся, что их много, и по распоряжению того же джентльмена, хвосты собак были крепко сжаты, чтоб заставить их громче лаять.

Приняв эти предосторожности, мистер Джильс взял за руку охотника (чтоб он не убежал, как он говорил шутя) и отдал приказание отпереть дверь. Бритльз повиновался, и толпа, смотря из-за плеч друг друга, увидела не страшного разбойника, но бедного Оливера Твиста, безмолвного и утомленного, который, подняв свои отяжелевшие глаза, без слов вымаливал сострадания.

— Мальчик! вскричал мистер Джильс, храбро толкая назад, охотника. — Что с ним, а?.. Ба! Бритльз? посмотри, не узнаешь ли ты?…

Бритльз, который спрятался за дверь, отворя ее и увидя Оливера, громко закричал. Мистер Джильс, схватив мальчика за ногу и за руку — к счастию не за переломленную — потащил его в дом и положил на пол.

— Здесь он! кричал Джильс: — здесь один из разбойников, сударыня! Здесь мошенник, барышня — раненный! Я подстрелил его, сударыня, а Бритльз держал свечу.

— В фонаре, сударыня! кричал Бритльз, прикрывая рот рукою, чтоб было слышнее.

Две служанки побежали на верх с известием, что мистер Джильс взял в плен разбойника; а охотник старался помочь Оливеру, чтоб он не умер, не будучи повешенным. Среди этого шума и смятения, послышался приятный женский голос, и все затихли.,

— Джильс! говорил голос сверху.

— Здесь, барышня, отвечал мистер Джильс. — Не боитесь, сударыня; я ничего не потерпел. Он недолго сопротивлялся: я скоро его пришиб.

— Тише! отвечал тот же голос: — ты пугаешь тетиньку больше, нежели разбойники. Что, бедняжка очень страдает?

— Смертельно ранен, сударыня, отвечал Джильс с неописанным восхищением.

— Кажется, он совсем мертв, кричал также Бритльз. — Не угодно ли будет вам, сударыня, сойдти и взглянуть на него, в случае если он…

— Тише! сказала молодая девушка. — Подождите, я скажу тетиньке.

Она скоро воротилась назад, и велела раненного осторожно перенести наверх, в комнату мистера Джильса, а Бритльзу в ту же минуту ехать за доктором в Чертзей.

— Но неугодно ли вам будет взглянуть на него, сударыня?спросил Джильс с такою гордостию, как-будто Оливер был какая-нибудь редкая птица.

— Ни за что в свете теперь, отвечала девушка. — Бедняжка! обходитесь с ним ласковее, для меня!

Старый слуга посмотрел на говорившую, когда она отошла, с такого гордостию и радостию, как бы она была его собственное дитя. Потом, склонясь к Оливеру, велел бережно перенести его наверх.

=== ГЛАВА XXIX. Благодетельница Оливера. === В красивой комнате, убранной в старинном вкусе, сидели две дамы у стола, на котором был поставлен завтрак. Мистер Джильс, одетый с большою изъисканностые весь в черное, прислуживал им. Он занял позицию между столом и буфетом, вытянувшись во всю длину своего роста, закинув голову назад, выставив левую ногу вперед, положив правую руку в жилет, а левою сжимая опущенный поднос, — и, казалось, вполне доволен был своею должностью.

Одна из двух дам достигла уже преклонных лет, но высокий стул, на котором сидела она, не был прямее её стана. В костюме её была какая-то странная смесь новизны и старины; она сидела, положив руки на стол, и устремив глаза, которые все еще не потеряли прежнего блеска, на молодую свою подругу.

Младшая была в весне женской жизни. — Ей не исполнилось еще семнадцати лет. Она была так кротка и нежна, так чиста и прекрасна, что, казалось, земля не была её стихиею, а грубые люди её спутниками. Светлый ум сиял в темно-голубых глазах и на девственном челе её; выражение доброты играло на лице; улыбка — счастливая, кроткая улыбка довершала очарование.

Она разливала чай. Игриво отбросив назад свои волосы, просто зачесанные на лбу, она взглянула на старушку с таким полным участием, с такою непритворною любовию, что добрые ангелы порадовались бы, смотря на нее.

Старушка улыбнулась; но сердце её было полно; она украдкой отерла слезу.

— Кажется, есть ужь час, как уехал Бритльз? спросила она.

— Час и двадцать минут, сударыня, отвечал мистер Джильс, смотря на серебряные часы, которые он носил на голубой ленточке.

— Он всегда мешкает, заметила старушка.

— Бритльз всегда был неповоротливым мальчиком, сударыня, отвечал дворецкий.

— Он, кажется, все становится хуже и хуже вместо того, чтоб исправляться, сказала старушка.

— Не уже-ли он все еще играет с детьми? сказала смеясь молодая девушка.

Мистер Джильс почел необходимым улыбнуться; в это время кабриолет подъехал к садовой калитке; из него выскочил толстый джентльмен и побежал прямо к двери, быстро вошел в комнату и чуть не опрокинул стола и мистера Джильса.

— Я никогда еще не слыхивал ничего подобного! вскричал толстый джентльмен, обращаясь к мистрисс Мели. Боже мой!.. ночью… я этого никогда не слыхивал!

С этими словами толстый джентльмен пожал руку обеим дамам и, подвинув стул, спросил, как они себя чувствуют.

— Вы могли бы умереть, совершенно умереть от страха, сказал толстый джентльмен.

— Зачем вы не прислали ко мне? Мой человек прибежал бы в одну минуту, и я бы также… Право… так неожиданно… ночью!

Казалось, доктора более всего безпокоило то, что воры пришли так неожиданно, и ночью, как-будто эти почтенные джентльмены занимаются своим ремеслом в полдень, и накануне извещают о своих визитах.

— А вы, мисс Роза, сказал доктор, обращаясь к младшей из дам; — я…

— О, да, мы были очень испуганы! сказала Роза, прерывая его. Но там на верху есть бедный мальчик; тетенька просила вас посмотреть его.

— А! конечно! отвечал доктор: — посмотрим. Это твоя работа, Джильс… понимаю.

Мистер Джильс, убиравший в это время чашки, покраснел как рак, и сказал, что эта честь принадлежит ему.

— Честь? сказал доктор. — Много чести подстрелить мошенника!

Мистер Джильс, полагавший, что хотят уменьшить его славу, почтительно отвечал, что теперь не время разсуждать об этом, потому-что его противник нуждается в помощи.

— Правда, правда! сказал доктор. — Где жь он? Покажите его мне. Я хочу взглянуть на него, мистрисс Мели. Так он влез в это окно?.. Кто б мог поверить?.. Говоря всю дорогу, он пошел за Джильсом наверх. Пока он туда идет, скажем читателю, что мистер Лосберн, соседний медик, известный на десять миль в окружности под именем „доктора“, растолстел более от веселого расположения духа, нежели от достатка: он был добр, простодушен и странен, как старый холостяк.

Отсутствие доктора продолжалось долее, нежели ожидали обе дамы. Большой ящик был вынут из кабриолета; в спальне часто звенел колокольчик, и слуги бегали вверх и вниз. Наконец он возвратился, и на вопрос о состоянии больного принял таинственный вид, осторожно заперев дверь.

— Необыкновенные вещи, мистрисс Мели, необыкновенные вещи! сказал доктор, прислонясь спиною к двери и как-будто заслоняя ее.

— Надеюсь, что он вне опасности? спросила старушка.

— В этом не было бы еще ничего необыкновенного, отвечал доктор. — Видели ль вы этого мошенника?

— Нет, отвечала старушка.

— Не слыхали ли вы чего-нибудь об нем?

— Ничего.

— Извините, сударыня, прервал Джильс: — я хотел все разсказать вам, но мне помешал приезд доктора.

Дело в том, что мистер Джильс никак не хотел верить, что он только подстрелил мальчика. Он так высоко ставил свою храбрость, что готов был для неё жертвовать чужою жизнию.

— Роза хочет его видеть, сказала мистрисс Мели: — по этому не бывать.

— Гм! сказал доктор. — Он совсем не страшен. Но вы можете взглянуть на него при мне…

— Ни за что в свете, хоть бы это было и необходимо, отвечала старушка.

— Так, я думаю, что это необходимо, сказал доктор. — Во всяком случае уверен, чтобы будете жалеть, если не последуете моему совету. Он теперь совершенно тих и покоен. Не бойтесь ничего, поверьте мне.

Убедив дам, что они будут изумлены, взглянув на преступила, доктор взял под руку молодую девушку и, предложив другую руку мистрисс Мели, с важностью повел их наверх.

Вошед в комнату, он сделал дамам знак идти вперед и, заперев… ними дверь, тихо отдернул занавес у кровати. Там вместо зверского, дикого разбойника, которого все ожидали увидеть, лежал бедный ребенок, истощенный усталостию, страданиями и погруженный в глубокий сон. Его раненная рука, крепко перевязанная, лежала на груди, а на другую склонилась голова его, полузакрытая длинными, шелковистыми волосами.

Добрый джентльмен держал занавеску в руке, и минуту или две смотрел на него молча. Между-тем, Роза села на стул возле Оливера и расправляла его волосы; крупные слезы падали из глаз её на его подушку.

Мальчик пошевельнулся и. улыбнулся во сне, как-будто эти знаки сострадания и участия внушила ему новое чувство, которого он не знал до того времени.

— Что жь это значить? воскликнула старушка. — Этот бедный ребенок не может быть сообщником злодеев.

— Порок, сказал медик, задергивая занавеску: — гнездится везде, и кто может поручиться, что его нет в этом прекрасном тел?

— Но в таком раннем возрасте!… заметила Роза.

— Любезная мисс Роза, сказал медик, печально качая головою: — преступление, как смерть, не есть удел одной старости. Прекраснейшее и юное часто бывает избранною его жертвою.

— Но не-уже-ли вы можете верить, чтоб этот мальчик в-самом-деле был добровольным участником людей, отверженных обществом? с безпокойством спросила Роза.

Медик покачал головой с видом сомнения и, заметив, что они безпокоят боль.ного, вышел с ними в другую комнату.

— Но если он и в-самом-деле преступник, продолжала Роза: — то взгляните, как он молод; подумайте, что, может-быть, он никогда не знал любви матери, ни спокойствия домашней жизни, и что дурное обхождение, побои, нищета ввели его в общество людей, принудивших его к злодейству… Тетушка, ради Бога, подумайте об этом прежде, нежели позволите отдать этого больна то ребенка в тюрьму, которая будет его могилою. Если вы меня любите, сжальтесь над ним, пока еще не поздно…

— Друг мой, сказала старушка, прижимая плачущую девушку к груди своей: — не-уже-ли ты думаешь, что я трону хоть волос на голове его?

— О, нет! отвечала Роза: — не вы, не вы!

— Нет, сказала дрожащим голосом старушка: — мне ужь не долго жить; пусть простят меня другие, как я им прощаю. Но, доктор, что могу я сделать для его спасения?

— Дайте мне подумать, сударыня; дайте мне подумать.

Мистер Лосберн положил руки в карманы и сделал несколько шагов взад и вперед но комнате, часто останавливаясь в раздумьи. После многих восклицаний „нашел!“ и „нет, но годится“, он наконец стал, как вкопанный, и сказал:

— Думаю, что если вы дадите мне полную власть над Джильсом и Бритльзом, то я все устрою. Мне.известно, что Джильс верный малой и старый слуга, но вместе с тем страшный болтун. Не так ли?

— Тетушка позволяет делать вам все, мне угодно, сказала Роза, улыбаясь сквозь слезы.

— Что касается до мальчика, продолжал доктор: — я думаю, через час он проснется, и мы и можно будет с ним поговорить, Я сделаю это при вас, и если из слов его мы заключим, что он точно негодяй, то предоставим его судьбе его, без всякого сожаления.

— О нет, тетушка! вскричала Роза.

— О да, тетушка! сказал Доктор» — И так, решено?

— Он не может быть злодеем, сказала Роза: — это невозможно!

— Прекрасно, возразил доктор: — тем легче для вас принять мое предложение.

Условие было принято, и все с некоторым нетерпением ожидали пробуждения Оливера.

Срок, назначенный доктором, давно уже прошел, а мальчик все еще спал крепким сном. Был уже вечер, когда добрый доктор принес им известие, что Оливер проснулся. — Мальчик очень болен, говорил он: — и слаб от потери крови; но видно, что его безпокоит что-то. Пойдемте к нему и послушаем, что он нам разскажет.

Беседа была продолжительна, потому-что Оливер разсказал им все, и часто принужден был останавливаться, чтоб успокоиться и собрать силы. Грустно было слушать, в полутемной комнат, слабый голос больного ребенка, развивавшого перед своими слушателями ужасную цепь бедствий, наброшенную на него злодеями.

В этот вечер постель Оливера приготовлена была руками женщины; любовь и благотворительность бодрствовали над ним во время сна его. Он чувствовал себя спокойным и счастливым; он мог бы без сожаления покинуть жизнь.

Едва Оливер кончил разсказ свой, как заснул снова; доктор, отирая глаза и упрекая себя в слабости, сошел вниз к Джильсу. Он никого не нашел в заде, и ему пришло на мысль, что он может произвести лучший эффект на кухне: в кухню он и отправился.

В этой нижней палате домашнего парламента собрались служанки, Бритльз, Джильс, охотник (который за свои услуги получил приглашение остаться на день) и привратник. Привратник был с огромной палкой, с большой головой, в больших сапогах, и смотрел как человек, выпивший достаточное количество портеру.

Приключение последней ночи все еще было предметом разговора, и когда доктор вошел, Джильс разсказывал о своем необыкновенном мужестве, а Бритльз, со стаканом пива в руке повторял слова его.

— Сидите, сказал доктор, махая рукою.

— Покорно благодарим, сударь, отвечал Джильс. — Барышня позволила мне взять портеру, я я разсудил, что приятнее пить его в такой приятной компании.

Присутствующие подкрепили слова Джильса, и он, осмотревшись кругом, спросил доктора:

— Каков наш больной, сударь?

— Так и сяк, отвечал доктор. — Я боюсь, не слишком ли опрометчиво поступил ты.

— Надеюсь, вы не хотите сказать этим, сударь, сказал Джильс, дрожа от страха: — что он при смерти. Еслиб я знал это, ни я, ни Бритльз, ни кто другой не тронул бы бедного мальчика.

— Не в том дело, сказал доктор таинственно. — Джильс, ты протестант?

— Да, сударь, отвечал Джильс бледнея.

— А ты, дружок? спросил доктор, вдруг обращаясь к Бритльзу.

— Спаси Господи! отвечал Бритльз, вздрагивая. — Я точно таков же, сударь, как мистер Джильс.

— Скажите же мне, продолжал доктор сердито: — оба вы, оба, — готовы ли вы дать клятву, что наш больной мальчик тот самый, который пролез в окно в прошедшую ночь? Ну, скорее!

Доктора все считали кротчайшим созданьем в мире; но он сделал этот вопрос таким ужасным голосом, что Джильс и Бритльз, на которых портер уже производил свое действие, смотрели один на другого с безсмысленным видом.

— Слушай внимательно ответ их, привратник, сказал доктор с выразительным жестом: — от этого может выйдти многое.

Привратник старался казаться как-можно-внимательнее и взял палку, которую сначала поставил в угол.

— Здесь хотели ограбить дом, сказал доктор. — Два человека едва могли заметить мальчика среди дыма и тревоги. В этот самый дом на другое утро приходит мальчик, и потому, что у него случилась перевязанная рука, эти люди нападают на него — чем подвергают его жизнь большой опасности, — и клянутся, что он разбойник. Теперь вопрос: справедливы ли эти люди, а если нет, чего они заслуживают?

Привратник значительно покачал головою.

— Я опять спрашиваю вас, сказал громовым голосом доктор: — можете ли вы под страшною клятвою обвинить ребенка?

Бритльз с сомнением посмотрел на Джильса; Джильс с сомнением посмотрел на Бритльза; привратник приложил руку к уху, чтоб слышать ответ; две женщины выставились вперед, а доктор сердито осматривался кругом, как вдруг у ворот зазвенел колокольчик и послышался стук колес.

— Это полицейские! вскричал обрадованный Бритльз.

— Кто? спросил доктор, бледнея.

— Полицейские офицеры, сударь, отвечал Бритльз: — Мы с Джильсом посылали за ними сегодня утром.

— Как! вскричал доктор.

— Да, отвечал Бритльз: — я давно послал за ними, и удивляюсь, что они не пришли раньше.

— Кто вас просил об этом? Зачем? Теперь все пропало!… сказал уходя доктор.

=== ГЛАВА XXX. Критическое положение. === — Кто там? спросил Бритльз, отворяя немного дверь и заслоняя свечу рукою.

— Отворите, отвечали за дверью: — мы полицейские офицеры, за которыми сегодня посылали отсюда.

Успокоенный этим известием, Бритльз отворил дверь настежь и встретил толстого человека в сюртуке. Этот человек вошел не говоря ни слова и начал вытирать ноги.

— Пошли сейчас кого-нибудь за моим помощником, сказал полицейский: — он в кабриолете.

Бритльз исполнил приказание. Толстый человек вошел с своим товарищем в залу и снял шляпу. Он был лет пятидесяти, среднего роста, с седыми блестящими волосами, коротко остриженными, с маленькими усами, круглым лицом и острыми глазами. Другой был красноголовый, сухой человек, в огромных сапогах, с вздернутым, подозрительным носом.