Часть 12

— Скажите господам, что Блатерс и Дуф здесь, слышите? сказал толстый человек, поправляя волосы и кладя пару рукавиц на стол. — А! добрый вечер, сударь! Позвольте мне переговорить с вами наедине.

Эти слова относились к мистеру Лосберну, который явился в это время. Сделав знак Бритльзу удалиться, он ввел двух дам и запер дверь.

— Вот хозяйка дома, сказал доктор, показывая на мистрисс Мели.

Блатерс поклонился, положил шляпу на пол, взял стул я дал знак Дуфу сделать то же.

— Теперь, не угодно ли вам будет разсказать нам все обстоятельства этого происшествия, сказал Блатерс.

Мистер Лосберн, более всего старавшийся выиграть время, как можно-более растягивал разсказ. Блатерс и Дуф значительно посматривали друг на друга.

— Но где же мальчик, о котором говорили слуги? спросил Блатерс.

— Ничего не бывало, отвечал доктор. — Один из испуганных слуг вообразил, что он был участником в грабеже; но это пустое, сущая нелепость!

— Быть может, однако, он и прав, заметил Блатерс. — Кто этот мальчик? Откуда он? Ведь не с облаков же упал!

— Конечно нет, отвечал доктор, бросая быстрый взгляд на обеих дам. — Я знаю всю его историю… мы об этом поговорим после. Сначала, я думаю, вы захотите видеть место, откуда вошли воры?

— О, непременно! сказал Блатерс.

Принесли свечи, и Блатерс с Дуфом, в сопровождении всей домашней челяди, осмотрели окно и ставень, и даже следы, оставленные на полу. После этого, Дуф и Блатерс начало советоваться между собою, как два доктора об участи больного.

Между-тем, доктор в другой комнате ходил взад и вперед; мистрисс Мели и Роза смотрели на него с безпокойством.

— Я, право, не знаю, что делать теперь, сказал он останавливаясь.

— Лучше всего, сказала Роза: — разсказать этим людям историю мальчика; она верно разжалобит их.

— Сомневаюсь, сказал доктор, качая головою. — Она не произведет на них никакого действия. Что жь он? — скажут они: — он бродяга. Да ведь не всякий еще и поверит его истории!

— Но вы верите? быстро спросила Роза.

— Я верю ей, как она ни странна, и, может-быть, делаю большую глупость, заметил доктор: — но не думаю, чтоб она была удовлетворительна для полицейских.

— Почему же? спросила Роза.

— Потому-что мальчику почти нечего сказать в свое оправдание. По его собственному признанию, он был сообщником мошенников, хотя невольным, — все равно. Право, чем больше думаю, тем больше мне кажется невозможным открыть истинную его историю. Я уверен, что ей не поверят, и даже, если все дело кончится ничем, все-таки оно будет публично, и ваш план разрушится.

— Что же нам делать? вскричала Роза. — Зачем они послали за этими людьми?

— Не знаю, сказала мистрисс Мели. — Я ни за что в свете не согласилась бы на это.

— Нам остается только не терять надежды, сказал докторе. — У мальчика еще сильная горячка, и он не в состоянии ни с кем говорить. Войдемте.

— Ну, сударь, сказал Блатерс, входя в комнату с своим товарищем: — мы осмотрели все. Тут было два мошенника и с ними мальчик; нам хотелось бы теперь его видеть.

— Не угодно ли им будет сначала закусить чего-нибудь, мистрисс Мели? сказал доктор, с лицом, блиставшим от какой-то новой, счастливой мысли.

— О, конечно! весело вскричала Роза. — Я сейчас прикажу подать.

— Покорно благодарим, сударыня, сказал Блатерс, поднося руку ко рту: — наша обязанность трудная… хлопот пропасть!

Скоро вино заставило блюстителей правосудия забыть о деле; они уже едва держались на ногах, когда доктор сказал им: — Ну, теперь, если угодно, вы можете идти наверх.

— Если позволите, отвечал Блатерс. И, следуя за доктором, оба офицера вошли в спальню Оливера, а за ними Джильс со свечою.

Оливер казался полууснувшим и смотрел на незнакомцев, не понимая, что вокруг его происходит.

— Вот, сказал доктор: — мальчик, который, будучи ранен нечаянно, пришел к этому дому просить помощи; но его тотчас схватил и обходился как с разбойником этот господин со свечою, чем и подверг опасности жизнь его.

Блатерс и Дуф посмотрели на Джильса. Испуганный Джильс смотрел то на них, то на Оливера, то на доктора, не зная куда деваться от страха.

— Надеюсь, ты не отопрешься? сказал доктор.

— Я думал все сделать к… луч… шему, сударь! отвечал Джильс. — Я думал, что это мальчик…

— Ну, что же мальчик? спросил Дуф.

— Мальчик, сударь, который был с разбойниками, отвечал Джильс. — У них, кажется, был мальчик.

— Ты и теперь то же думаешь? спросил Блатерс.

— Думаю… что? спросил Джильс, смотря на всех с недоумением.

— Ну, что это тот самый мальчик, болван? нетерпеливо спросил Блатерс.

— Не знаю, право, не знаю, сударь… отвечал испуганные Джильс. — Я ничего не утверждаю.

— Что жь ты думаешь? спросил Блатерс.

— Не знаю, что и думать, отвечал бедный Джильс. — Я не думаю, что это тот самый мальчик; я почти уверен, что это не он. Вы знаете, что это не может быть он…

— Этот человек верно пьян? спросил Блатерс, обращаясь к доктору.

— Он просто дурак! с достоинством заметил Дуф.

Бритльз еще более сбился в ответах. Осмотрели другой пистолет Джильса и нашли, что он заряжен холостым зарядом; это открытие сделало сильное впечатление на всех, кроме доктора, который за несколько минут вынул оттуда пулю. Но более всех обрадовался Джильс, что не он застрелил мальчика. Полицейские, не безпокоясь более об Оливере, ушли, обещаясь прийдти на другое утро.

На другой день разнесся слух, что два человека и мальчик были пойманы в Кингстоне, и туда отправились Блатерс и Дуф, получа по гинее от доброй мистрисс Мели.

Между-тем, Оливер был счастлив под надзором мистрисс Мели, Розы и доброго мистера Лосберна.

=== ГЛАВА XXXI. Счастливая жизнь Оливера с добрыми друзьями. === Болезнь Оливера ни увеличивалась, ни уменьшалась. Кроме боли от раны, он несколько недель страдал еще от-того, что долго пробыл на сыром и холодном воздухе. Наконец, мало-по-малу он начал поправляться и мог уже выразить словами, как глубоко чувствует благодеяние обеих дам, и как пламенно надеется быть когда будет в силах доказать им свою благодарность.

— Бедняжка! сказала Роза, когда Оливер твердил о своей благодарности: — ты будешь иметь много случаев услужить нам, если захочешь. Мы едем в деревню, и тетушка хочет взять тебя с собою. Спокойное место, чистый воздух и весна поправят тебя в несколько дней; ты будешь иногда услуживать нам, если это только не обезпокоит тебя.

— Обезпокоит! вскричал Оливер. — О, еслиб я только мог что-нибудь делать для вас, еслиб я мог угодить вам, поливая ваши цветы, или смотря за вашими птицами, бегая для вас целый день взад и вперед, — чего бы я не отдал за это?

— Тебе не нужно будет ничего отдавать, сказала с усмешкою мисс Мели. — Я уже сказала тебе, что ты можешь услужить нам, и если исполнишь хоть половину того, что обещаешь, то сделаешь меня совершенно счастливою.

— Счастливою! вскричал Оливер: — о, как вы милостивы!

— Да, ты можешь сделать меня гораздо счастливее, нежели воображаешь, отвечала девушка. — Мысль, что добрая тетушка дала тебе средство избегнуть того ужасного положения, которое ты нам описывал, доставляет мне неизъяснимое удовольствие; но если я буду убеждена, что предмет её сострадания истинно-благодарен о привязан к ней, это меня утешит еще более, тем ты думаешь. Понял ли ты меня? спросила она, смотря на задумчивое лицо Оливера.

— О, да, сударыня! с чувством отвечал Оливер. — Но я думал о том, как я неблагодарен теперь.

— К кому? спросила Роза.

— К доброму джентльмену и ласковой старушке, которые обо мне заботились. Если б они знали, как я счастлив, им верно было бы это приятно.

— Я уверена, сказала мисс Мели: — добрый наш доктор обещал, когда ты поправишься, свезти тебя к нему.

— В-самом-деле? вскричал Оливер, в восторге. — Я не знаю, что я сделаю от радости, когда снова увижу их!

Скоро Оливер был в состоянии исполнить свое желание и однажды утром сел с мистером Лосберном в карету мистрисс Мели. Когда они подъехали к Чертзеиискому Мосту, Оливер вдруг побледнел и громко вскрикнул.

— Что с тобою! вскричал доктор засуетясь, но обыкновению. — Ты видишь что-нибудь… слышишь что-нибудь… чувствуешь что-нибудь… а?

— Вот, кричал Оливер, показывая из окна кареты. — Этот дом…

— Ну, чтожь такое? Стой, кучер! Ну, что ж этот дом… а?

— Мошенники… это дом, в который они привели меня, шептал Оливер.

— Чорт возьми! вскричал доктор. — Эй, я хочу выидти. И прежде, нежели кучер успел исполнить его приказание, он выскочил сам из кареты и побежал к опустевшему дому, стуча в дверь, как сумасшедший.

— Кто здесь? сказал маленький, безобразный, горбатый человек, отворяя дверь так быстро, что доктор едва не упал. — Что тут такое?

— Что?вскричал доктор, хватая его за ворот. — Многое: разбой!

— Будет и убийство, отвечал горбун холодно: — если вы не отнимите своих рук. Слышите?

— Слышу, сказал доктор, давая толчок своему пленнику. — Где… как бишь его… Сайкс? Где Сайкс? Говори, мошенник!

Горбун взглянул на него с изумлением; но освободившись из рук его, проворчал ругательства и отвернулся. Прежде нежели он успел запереть дверь, доктор, не говоря ни слова, вошел в комнату. С безпокойством осмотрелся он кругом; но ни что не соответствовало описанию Оливера.

— Ну, сказал горбун: — зачем вы силою вломились ко мне в дом? Вы хотите обокрасть, убить меня?

— Видел ли ты когда-нибудь, старый вампир, чтоб за этим приезжали в карете? сказал раздраженный доктор.

— Так что жь вам нужно? сердито спросил горбун. — Скоро ли вы измерены убраться отсюда, чорт возьми?

— Когда мне вздумается, сказал мистер Лосберн, заглядывая в другую комнату, которая также не имела никакого сходства с описанием Оливера: — я когда-нибудь доберусь до тебя, приятель.

— До меня? вскричал разсерженный горбун. — Если я вам буду нужен, — я здесь. Я не за тем жил здесь один двадцать-пять лет, чтоб вы меня обижали! Вы заплатите за это, заплатите!.. И, говоря таким образом, маленький демон плясал в припадке ярости.

— Мальчик верно ошибся, сказал доктор самому-себе. — На! положи это себе в карман, и запрись снова. С этими словами он дал горбуну мелкую монету и воротился к экипажу.

Горбун провожал доктора, произнося во всю дорогу дикия ругательства и угрозы. В то время, как доктор говорил с кучером, он заглянул в карету и бросил на Оливера такой зверский и мстительный взгляд, что бедный мальчик долго не мог позабыть его. Когда же они поехали, горбун начал бить ногами о землю и рвать на себе волосы.

— Я осел! сказал доктор, после долгого молчания. — Знал ли ты это прежде, Оливер?

— Нет, сударь.

— Так не забудь на будущее время.

— Осел, сказал доктор, помолчав еще несколько минут. — К-чему мне было торопиться? что мог я сделать один? Я всегда врежу сам-себе.

Оливер знал название улицы, в которой жил мистер Броунло, и потому не трудно было найдти ее. Когда карета поворотила в эту улицу, сердце его билось так сильно, что он едва мог дышать.

— Ну, друг мой, который же дон? спросил доктор.

— Вот, вот! отвечал Оливер, высовываясь из кареты. — Белый дом… Скорее, скорее!

— Сейчас, сейчас, сказал добрый доктор, трепля его по плечу. Ты тотчас увидишь их; они верно обрадуются, нашел тебя живым и здоровым.

— О, я уверен! вскричал Оливер. — Они были так добры ко мне…

Карета остановилась. Нет, это был не тот дом! Подъехали к другому; Оливер смотрел в окна и слезы ожидания катились по лицу его.

Увы! белый дом был пуст; у окна прибит билет: «отдается в наем».

— Постучись у следующей двери, сказал мистер Лосберн, взяв Оливера за руку. — Не знаешь ли, что сделалось с г. Броунло, жившим в соседнем доме?

Служанка не знала, но пошла спросить. Она тотчас возвратилась с известием, что мистер Броунло продал все свое имение и шесть недель назад уехал в Вестиндию. Оливер всплеснул руками и печально опустил голову.

— А его ключница? спросил доктор.

— Все уехали, отвечала служанка. — Старый джентльмен, ключница и джентльмен, друг мистера Броунло.

— Так поезжай домой, сказал мистер Лосберн кучеру.

— А книгопродавец? сказал Оливер. — Я знаю к нему дорогу. Поедемте к нему, сделайте милость.

— Бедный мальчик! сегодня нам, видно, черный день, сказал доктор. — Если мы поедем к книгопродавцу, то верно найдем, что и он умер, или сгорел, или убежал. Поедем лучше домой! И, повинуясь доктору, лошади поскакали домой.

Наступала роскошная весна; благодетельницы Оливера переселились в деревню, недалеко от города, оставя дом на попечение Джильса и другого слуги.

Кто может описать блаженство и спокойствие, которое больной мальчик чувствовал среди зеленых лугов, в благотворном воздухе, в роскошных лесах деревни? Для него наступила новая жизнь. Невдалеке была маленькая часовня, окруженная не высокими, не богатыми памятниками, но смиренными насыпями, покрытыми свежим, зеленым дерном и мхом. Оливер часто блуждал здесь, думая об одинокой могиле своей матери, грустил и украдкою плакал; но подняв глаза к голубому небу, встречал там милый образ, благословлявший его, и успокоивался.

То было счастливое время. Дни проходили спокойно и весело, а ночи не приносили с собою страха, или общества злодеев. Каждое утро он ходил к седому старику, жившему возле церкви; старик учил его читать и писать, и говорил так кротко, с таким участием, что Оливер не знал, чем угодить ему. Иногда он гулял с мистрисс Мели и Розою, а слушал их разговор о книгах, или чтение; потом приготовлял урок к следующему дню в маленькой комнатке, выходившей окнами в сад; наконец опять гулял с дамами, прислушиваяс к их разговору, и не помня себя от радости, когда ему удавалось сорвать им цветок, или принести что-нибудь. Когда становилось темно, и они возвращались домой, Роза садилась за фортепьяно и играла какую-нибудь меланхолическую арию, или пела старинную песню, которая нравилась её публике. В такое время еще не подавали свечей, и Оливер, сидя у окна, со слезами радости слушал музыку.

А когда приходило воскресенье, как различно от прежнего проклял он его! В маленькой деревенской церкви, бедняки в праздничных платьях с таким усердием преклоняли колени в молитве, что Оливер невольно подражал им…

Утром он вставал в шесть часов, бегал по полям, рвал акты и возвращался к завтраку с букетом; потом кормил птичек мисс Мели, или помогал садовнику поливать растения, и, награжденный приветливою улыбкою Розы, казался счастливейшим в людей.

Так протекли три месяца. Кротость и великодушие с одной стороны, пламенная, святая благодарность с другой — сделали то, что скоро Оливер стал совершенно-домашним у старушки и её племянницы; за ласки и привязанность его платили ему вниманием и J (обовью.

=== ГЛАВА XXXII. О том, что возмутило счастие Оливера и друзей его. === Быстро пролетела весна; наступило лето, и если деревня была прекрасна сначала, то теперь она была в полном, роскошном цвете; деревья, едва распускавшияся в первые месяцы, теперь кажись полными жизни и, далеко раскинув широкие ветви, давали убежище от лучей палящого солнца. Земля оделась блестящим покрывалом и разсыпала повсюду цветы, наполнявшие воздух чудным ароматом.

Обитатели маленькой деревеньки вели ту же мирную жизнь: Оливер сделался бодрым и здоровым, но чувства его к благодетельницам оставались те же.

Одним прекрасным вечером прогулка их продолжалась долее обыкновенного; Роза была весела, и живой разговор не прерывался. Мистрисс Мели устала, и все возвратились домой. Роза, сняв шляпку, села по обыкновению за фортепьяно. Пробежав разсеянно по клавишам, она заиграла грустную песню, и вдруг послышались её рыдания…

— Роза, друг мой! сказала старушка.

Роза не отвечала, во стала играть скорее, как-будто звуками желая заглушить грусть свою.

— Что с тобою, Роза? сказала мистрисс Мели, поспешно вставая и подходя к ней. — Ты вся в слезах. Милое дитя мое, что печалит тебя?

— Ничего, тетушка, ничего… отвечала девушка. — Я сама не знаю что со мною; не могу выразить; но мне так тяжело к вечеру…

— Не больна ли ты?

— Нет, нет! не больна! отвечала Роза вздрагивая. — Теперь мне лучше. Заприте окно.

Оливер поспешно исполнил её просьбу, и Роза, превозмогая себя, хотела заиграть что-нибудь веселое. Но пальцы её дрожали; закрыв лицо руками, она бросилась на софу и дала волю слезам, которых не могла удерживать долее.

— Дитя мое, друг мой! сказала старушка, обнимая ее: — я никогда еще не видала тебя в таком грустном расположении.

— Я боюсь, не больна ли я, тетушка, прошептала Роза.

Она была больна в-самом-деле. Когда принесены были свечи, все ужаснулись её бледности. Оливер, с безпокойством следивший за всеми движениями старушки, заметил, что она приходит, в отчаяние. Роза, удаляясь в свою комнату, утешала ее, что на другой день ей будет гораздо-лучше.

— Надеюсь, сударыня, сказал Оливер, когда мистрисс Мели возвратилась: — что нет никакой опасности? Мисс Мели не так здорова, но…

Старушка сделала ему знак молчать, и сев в темный угол комнаты, несколько минут оставалась безмолвною. Наконец она сказала дрожащим голосом:

— Надеюсь, что нет, Оливер. Я была счастлива с нею несколько лет, — слишком счастлива… Я боюсь потерять ее…

— О, избави Боже! вскричал. Оливер.

Прошла безсонная ночь; когда наступило утро, Роза была в сильной горячке.

— Нам должно действовать, а не плакать, Оливер, сказала мистрисс Мели, прикладывая палец к губам. — Это письмо надо как-можно-скорее отослать мистеру Лосберну в Чертзей.

Оливер не мог отвечать, но безпокойство видно было в глазах его.

— Вот другое письмо, сказала мистрисс Мели: — но не знаю, теперь отослать его, или подождать, что будет с Розою.

— Это тоже в Чертзей, сударыня? спросил Оливер, нетерпеливо желавший скорее исполнить поручение.

— Нет, отвечала старушка, машинально отдавая письмо. Оливер взглянул на него, и увидел, что оно было адресовано к Генриху Мели, конюшему, в какой-то загородный дом, но куда — он не мог разобрать.

— Отослать его? спросил с нетерпением Оливер.

— Я думаю нет, отвечала мистрисс Мели, взяв назад письмо. — Подожду до завтра.

С этими словами она подала Оливеру кошелек, и он бегом пустился из дому.

Быстро бежал он по полям, перескакивая через рвы я пригорки, и остановился только у трактира, как велела ему мистрисс Мели.

Здесь он заплатил трактирщику, который тотчас отправил человека верхом в Чертзей с письмом к доктору Лосберну. Оливер, успокоенный тем, что исполнил поручение, вышел из ворот трактира, и вдруг наткнулся на толстого человека, завернутого в плащ и входившого в ворота.

— Что за чорт! вскричал человек, устремив глаза на Оливера и отступив несколько шагов.

— Извините, сударь, сказал Оливер: — я торопился домой и не заметил вас.

— Смерть! шептал незнакомец сам-себе, смотря на мальчика большими черными глазами. — Кто бы подумал! Он и из гроба заслонит мне дорогу!

— Мне очень совестно, сударь, говорил Оливер, смущенный диким взглядом незнакомца. — Надеюсь, я не ушиб вас.

— Проклятие! шептал тот, скрежеща зубами. — Еслиб я только имел бодрость сказать слово, то в одну ночь избавился бы от него. Проклятие на твою голову, чертёнок! Что ты здесь делаешь?

Незнакомец сжал кулак и стиснул зубы, сказав эти слова. Он подошел к Оливеру как-бы в намерении ударить его, но вдруг упал на землю в ужасных судорогах.

Оливер взглянул на мучения безумного (как он думал), и бросился в дом за помощью. Увидя, что его осторожно перенесли в трактир, он побежал домой, вспоминая с изумлением и страхом необыкновенные слова человека, вовсе ему незнакомого.

Но эти мысля разсеялись, когда он подошел к дому. Розе было хуже; около полуночи она начала бредить. Докторский ученик, неоставлявший её ни на минуту, отвел в сторону мистрисс Мели и с горестию сказал:

— Если она выздоровеет, это будет чудом.

Как часто Оливер, вскакивая ночью с постели, тихонько пробирался по лестнице, прислушиваясь к дыханию больной! Как часто дрожь проникала его тело, и крупные капли пота выступали при мысли, что его благодетельнице хуже. Но что были его прежние молитвы в-сравнении с тени, которые он возсылал теперь к Богу за жизнь и здоровье нежного создания, быстрыми шагами стремившагося к могиле!

Наступило утро; в доме все было пусто и тихо. Люди говорили шопотом; безпокойные лица являлись у дверей; женщины и дети уходила назад в слезах. Целый день Оливер ходил по саду, не спуская глаз с окон больной. Поздно ночью приехал мистер Лосберн.

— Плохо, сказал доктор, отворачиваясь: — так молода, так любима, и так мало надежды!

На другое утро солнце сияло светло, — так светло, как-будто оно не видело ни несчастия, ни забот; и между-тем, как каждый листок и цветочек был в полном цвете, — между-тем, как жизнь, здоровье и звуки радости окружала со всех сторон прекрасное создание, оно увядало… Оливер тихонько пробрался к церковному кладбищу, и, сев на зеленые холмики, плакал в молчании.

Картина, раскинутая перед его глазами была так прекрасна, песни летних птиц так веселы, все было так полно жизнью и радостью, что когда мальчик Поднял свои влажные глаза и осмотрелся кругом, его поразила мысль, что теперь нельзя умереть, что Роза верно не может умереть, когда все весело и вольно; что могила создана для холодной и угрюмой зимы, а не для весеннего солнца. Он всегда думал, что саван облекает собою только старость, а не юность и красоту.

Удар церковного колокола прервал размышления мальчика. Другой, — еще… Колокол призывал к погребальной церемонии. Толпа провожала усопшую; все были в белом, потому-что покойница была молода. Гроб был открыт, — над ним рыдала мать. А солнце все-таки сияло и птицы весело пели…

Оливер возвратился домой, думая о том, как добра была к нему молодая девушка, как желала, чтоб он мог заплатить чем-нибудь ей. Мистрисс Мели сидела в зале. При взгляде на нее, сердце Оливера сжалось, потому-что она никогда не оставляла постели своей племянницы, и он дрожал при мысли о том, что привлекло ее сюда. Он узнал, что Роза впала в глубокий сон, из которого должна была пробудиться или к жизни, или для того, чтоб сказать им последнее прости.

Они сидели, прислушиваясь, не говоря ни слова по целым часам. Обед унесли нетронутый. Послышаись шаги; оба они бросилась к двери, в которую вошел доктор.

— Что Роза? вскричала старушка. — Скажите из скорее; я все снесу. О, говорите, ради Бога!

— Успокойтесь, сказал доктор, поддерживая ее: — успокойтесь, прошу вас.

— Пустите меня! вскричала мистрисс Мели. — Милое дитя мое! Она умерла! умерла!

— Нет! вскричал доктор. — Господь многомилостив, она будет жить для вашего счастия.

Старушка пала на кольни и хотела сложить руки; но силы изменили ей, и она без чувств упала на руки друзей своих.

=== ГЛАВА XXXIII. Новый джентльмен является на сцену. — Еще приключение с Оливером. === Слова доктора произвели на всех большое влияние. Оливер не мог ни плакать, ни говорить, ни радоваться. Он едва понимал, что происходило, и только ввечеру потоке слез облегчил грудь его.

Ночь уже наступала, когда он возвращался домой, нарвав цветов, чтоб их поставить в комнату больной Розы, Проходя по дороге, он услышал за собою стук приближавшагося экипажа, и, оглянувшись, увидел почтовую карету, скакавшую во весь опор.

Когда карета проезжала мимо, Оливер бросил взгляд на человека в белом колпаке, которого лицо показалось ему знакомым. Белый колпак еще раз выглянул из кареты, приказывая кучеру остановиться, и потом назвал Оливера по имени.

— Сюда! кричал голос. — Господин Оливер, что нового? Мисс Роза… господин Оливер!

— Это ты, Джильс? спросил Оливер, подбегая к карете.

Джильс хотел отвечать; но его вытолкнул молодой человек, занимавший другой угол кареты, спрашивая, что нового?

— Одним словом, вскричал он; — хуже, или лучше?

— Лучше, гораздо-лучше! отвечал Оливер.

— Слава Богу! вскричал молодой человек. — Ты точно уверен?

— Точно: мистер Лосберн сказал, что опасность миновалась.

Молодой человек не сказал более ни слова, но выскочил из кареты и, отведя Оливера.в сторону, спросил:

— Точно ли это правда? Не ошибаешься ли ты, дружок? Прошу тебя, скажи прямо…

— Я сам слышал слова доктора, отвечал Оливер.

Слезы блистали в глазах Оливера, и молодой человек, отворотясь, несколько минут оставался безмолвным. В это время Джильс в белом колпаке, сидя на подножке кареты, облокотился локтями на колени и платком утирал слезы.

— Я думаю, тебе лучше ехать к матушке, Джильс, сказал молодой человек. — Я пойду пешком; ты можешь сказать, что я иду.

— Позвольте мне идти с вами, а карету можно отпустить, сказал Джильс.

Генрих согласился, и они пошли вместе. Оливер смотрел ш него с любопытством. Молодому человеку казалось около двадцати-пяти лет; он был среднего роста, с прекрасным, открытым лицом, и, не смотря на различие лет, имел такое сходство с мистрисс Мели, что Оливеру нетрудно было бы догадаться о их родстве, еслиб даже Генрих и не говорил, что он сын её.

Мистрисс Мели с безпокойством ждала сына; свидание их было трогательно.

— О, матушка! шептал молодой человек: — зачем вы не написали прежде?

— Я хотела писать, отвечала мистрисс Мели: — но решилась лучше подождать мнения нашего доброго доктора.

— Но еслиб что-нибудь случилось без меня? спросил молодой человек. — Еслиб Роза… я боюсь выговорить… еслиб её болезнь кончилась иначе, могли ли бы вы простить себе, и мог ли бы я быть счастлив?

— Еслиб даже это и случилось, сказала мистрисс Мели: — твой приезд днем ранее ни к чему не послужил бы.

— Но если б вы знали, что я перенес в это время, сказал молодой человек. — Я не могу скрывать чувств своих: сердце мое вполне принадлежит Розе; у меня в жизни нет ни мысли, ни надежды, ни желания, кроме её, и если вы несогласны со мною, вы развеете на ветер все мое счастие а радость. Матушка, подумайте об этом; не пренебрегайте чувствами, о которых вы так мало думаете…

— Генрих, сказала мистрисс Мели: — я слишком-много думаю о них, и потому боюсь, чтоб они не обманули тебя. Подумай.!

— Я уж много думал, отвечал он с нетерпением: — думал целые годы, думал с-тех-пор, как начал думать в первый раз. Чувства мои остаются неизменными; зачем мне мучить себя! Нет! Прежде, нежели я уеду отсюда, Роза выслушает меня.

— Но прежде, нежели ты сделаешь это, прежде, нежели ты увидишь себя на высшей степени надежды, подумай, друг мой, об истории Розы, размысли, какое действие весть о её темном рождении может иметь на её решение, — вспомни, как она привязана к нам и как во всех случаях велико её самоотвержение.

— Что вы хотите сказать?

— Угадай сам. Мне пора идти к Розе.

— Увижу ли я вас вечером? спросил молодой человек.

— Да, когда я оставлю Розу.

— Вы скажете ей, что я здесь?

— Скажу.

— И прибавьте, как я безпокоился, как я страдал, как я спешил скорее ее видеть. Не откажите мне в этом, матушка…

— Нет, сказала старушка: — я все скажу ей. И, пожав руку сына, она поспешно вышла из комнаты.

Мистер Лосберн и Оливер оставались в другом углу комнаты во время этого разговора. Теперь доктор дружески протянул руку Генриху и разсказал ему в подробности болезнь своей пациентки, обнадеживая в скором её выздоровлении. Джильс в это время со вниманием прислушивался к разговору.

— Что, Джильс? не подстрелил ли ты опять чего-нибудь? спросил доктор.

— Ничего особенного, сударь, отвечал Джильс, покраснев до ушей.

— Не поймал ли каких воров или разбойников? лукаво спросил доктор.

— Нет, сударь, отвечал серьёзно Джильс.

— Жаль! Ведь ты на это мастер. В тот день, как за мной так поспешно послали отсюда, я выпросил кое-что для тебя у твоей доброй барыни. Поди-ка сюда, я скажу тебе.

Джильс отошел в угол с важностью и некоторым удивлением; но когда доктор шепнул ему несколько слов на ухо, он начал делать ему низкие поклоны, и, вышел в кухню, с достоинством объявил всем слугам, что госпоже угодно было, за его храбрость против разбойников, положить для него в банк двадцать-пять фунтов стерлингов. На это две горничные подняли вверх глаза и руки, думая, что мистер Джильс уже загордится веред ними; но он успокоил всех, сказав, что ни для кого ни в чем не переменится.

Наверху, вечер пролетел незаметно; доктор был особенно весел: его шутливые разсказы заставляли хохотать Оливера, и даже Генриха; было уже поздно, когда они разошлись по комнатам.

Оливер встал на другое утро с радостию в сердце, и с надеждою принялся за свои ежедневные занятия. Клетки с птицами были повешены на свои места, и прекраснейшие цветы собраны для Розы. Задумчивость исчезла с лица мальчика; все предметы представлялась ему в новом, прелестнейшем виде. Казалось, роса ярче блестела на зеленых листьях, голубой цвет неба был светлее и прозрачнее.

Но Оливер не один делал свои утренние прогулки. Генрих Мели, встретив однажды утром Оливера, получил такую страсть к цветам, что сделался усерднее его в собирании их. Но за то Оливер знал, где растут лучшие цветы, и каждое утро они бегали вместе по полям, чтоб потом душистою гирляндою украсить окно Розы.

Для Оливера быстро летело время, хотя молодая девушка еще не выходила из своей комнаты, и вечерние прогулки их не возобновлялись. Он с особенным старанием учился у седа то старика, и сделал успехи, удивившие его самого. Но вдруг одно обстоятельство испугало и разстроило его.

Маленькая комнатка, в которой он привык сидеть с своими книгами, была в нижнем этаже, в заднем фасаде дома. Это была совершенно-деревенская комната, с решетчатым окном, вокруг которого вились кусты жасминов и каприфолий, наполняя ароматом воздух. Окно выходило в сад, откуда калитка вела за ограду; кругом было поле и лес. Вблизи никакого жилья.